Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Гость Charlotte Brissac

Allumage des bougies

Рекомендованные сообщения

Гость Charlotte Brissac

[10-e число Первопада: 9:42 год]  Allumage des bougies

◈ The Elder One, Charlotte Brissac ◈

1-эп.png  

 » Орлей, Мон-де-Глас « 

 


 

 

Покуда холод обнимает плечи, и звучат последние слова
В алом огне порхает мотылек, ядовитое жало обнажив
И каждый получит по заслугам своим
Когда напутственный шепот услышит, сделку заключив.

 

Скрытый текст

 

 

 

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Charlotte Brissac

— Полагаете, я готова?

— Быть готовой в Ваших интересах, мадам. Я позабочусь, чтобы смысл Ваших слов дошел до Его…

Фраза остается незаконченной, но оба участника диалога понимают — внимают друг другу, будто в последний раз, а возможно и было таковым.
Жозеф мил, как мил всякий, кто дамам руки целует. Но Шарлотта смотрит дальше, и не видит ничего, окромя огня в глубине пустых глаз — зеркало, да и только. Холод на белом лице, и акцент — вычурно-орлесианский, выученный не здесь — перчинкой оседает на слуху. Тонкая ладонь едва поддается к клети мужских пальцев, и ничего более за этим не стояло.

Двое, что под беседкой стоят, обдуваемые ветром морским — ледяным, понимают друг друга со свойственным официозом. Орлей… Время минуло в стынь, но ничего не изменилось даже тут — где горы поют воздушные песни, а снег впитывается в новорожденную плоть. Шарлотта понимает — любит место сие, любит Мон-де-Глас, как никто иной, и лишь лучшего желает.
Ведь когда будет и ей отрадно, то земля, вечной мерзлотой окропленная, вновь будет дышать. Приятно думать о  дальнейших перспективах. Тьма губ сужается, пока уголки тянутся в разные стороны — сдержанно, несильно.

— Что будет, если все провалится? — Вопрос прорезает ночную тишь, пока взгляд устремляется на Жозефа. Он кажется удивленным, или то игра лунных бликов и снега.

— Зависит от того, как Вы пройдете свое испытание, — Тон его голоса до того сух, что Шарлотта слизывает соль жажды с нёба, — Финальное решение приму не я, и Вы знаете об этом. Соблюдайте готовность к различным неожиданностям; Совсем скоро, их будет в достатке.

Она могла бы ощутить угрозу, да куда там! Бриссак смеется, и голос мешается с резким порывом ветра. Орлей — одна большая угроза для каждого, кто по правилам играть не изволит! Истина столь очевидная даже для иностранцев и последних в этом мире варваров.

— Мой дорогой Жозеф, неужто не знаете Вы, что в этой стране всякая опасность влечет за собой последствия, в равной степени удручающие: Мышь в углу, или же острие меча — все одно.

— В этом случае, Вам будет проще найти верные ориентиры, без допущения лишних ошибок, — Кровожадный оскал обнажает позолоту зубов. Шарлотта улыбается — всем этикетам вопреки.

Бриссак о напряжении своем не расскажет никому. Без допущения лишних ошибок…


И всякая погрешность недопустима.


***
— Зрия, — Шорох подола вторит стуку каблуков. Тьма парадной залы прячет тонкий образ под черным покрывалом, — Зрия!

Маленькая эльфийка тихо семенит по глади пола. Ее голова опущена, и взглянуть на госпожу не смеет — умная девочка, но до чего отвратительная с этими ослиными ушами. Шарлотта держит прямую спину, одаривает небрежным взглядом, и почти — ухмылка в юное лицо.

— Зажги канделябры и камин в гостиной, — Не плевок, но учтивое шипение змеи, что до ушей острых доносится. С дрожью, Зрия приседает в кривом реверансе и пускается в бег, как кролик дикий — в надежде увернуться от острой стрелы.

Шарлотта обещает себе не стрелять в спину понапрасну. Милый ребенок, еще пригодится, пока есть материал для работы.

«Да, госпожа. Будет сделано, госпожа.» — Тоненький голос в голове отдается вкрадчивым эхом, как писк комариный.

***


Зимняя стужа за окном греет жарче всякого огня, и Серая Леди не спит в эту ночь — смотрит, повторяя слова Жозефа в памяти. «Будьте готовы.» Гадать можно бесконечно, что же имел ввиду мужчина, ибо не быть готовой к различным исходам — маленькое, но столь опасное преступление.
Орлей не прощает ошибок, и завывающий под стропилами ветер подобен голосу разрозненной страны.

Мон-де-Глас поет ночью, но даже ему не удастся умаслить помешанный разум.


Жозеф пожалеет, если Серая Леди не добьется своего.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Не то чтобы Корифей не любил Орлей — просто ничто в Тедасе не находило в его душе столь же бурный, болезненный, как застывший навсегда напоминанием неприятный шрам, и до дрожи личный отклик, как Тевинтер, пусть даже приняли они его же стараниями веру в Создателя первыми. Безусловно, они и сожгли Андрасте, но, как ни странно, претензий к Андрасте у него имелось значительно меньше, чем к центральному лицу, Богу, веры сегодняшнего дня. Вопросы его, разумные с точки зрения древнего тевинтерца, неизменно оставались без ответов и порицались всякий тот раз, когда силился он спросить — особенно в первые дни, как очнулся.

Мучительный грохот современной возни среди бестолковой теологии нового дня — тёмные и страшные времена царили вчера и сейчас, но не завтра, как он верить хотел. Корифей мрачнел, но насквозь красных рук не опускал.

Орлей, чей символ — Солнце, как у Церкви; Орлей, который состоит из бардов, эльфов, шевалье, аристократии, моды, излишеств, слов острее стали, междоусобиц, перьев, Селины, войн, веры, масок, соборов, храмов, Игры, обмана, честолюбия, напыщенности, роскоши, титулов, гедонизма, этикета и безукоризненных манер; Орлей, который считался обителью, откуда лился свет просвещения и разума, ибо в Тевинтере обитали одни мерзкие малефикары, а не настоящие, высокоморальные андрастиане; Орлей, который не хотел прозреть. Упрямый в своём невежестве, ослеплённый давным-давно, ещё на заре возникновения — он обречённо тонул в вере, что не вера, а одно зловонное испарение, стоявшее над Тедасом.

Блеск и упадок, страданья и крики; luxus tumultus semper causa est — Корифей в этом уверен, ибо в своё время не зрел мест краше, чем Великие Храмы, а тут — вся страна, как золоторукого ювелира работа.

 

Он смотрит вниз, поддавшись порыву, но не зрит ничего — ночь на степи и горы опустила вуаль, тьма распростёрла объятия свои; но знает: под ним — цепь тяжёлых и холодных облаков, а над ним — звенящий купол бархатного небосвода, где искрятся — как давно? — иные совсем звёзды, что сложены теперь иначе астрономами и что лежат не так, как раньше. Вокруг и в нём самом — витая изморозь, но Скверна — неизменно греет, привычным пламенем кипя в крови. Порожденья тьмы на мёрзнут; рубиновая драконица, чьего сознанья алый треск, как от заржавевшего насквозь железа, — тем более.

Там должно быть Уртемиэлево плато, по левую руку — Западное Пограничье, Глубинный Предел, а впереди — Гаморданские Вершины, за коими и скрывался Мон-де-Глас, по всей видимости, своё название оправдывающий. Чем южнее от Тевинтера, тем холоднее становилось, а glace — это, кажется, лёд по-орлесиански.

Блеклая тень не тревожит покоя тех, кто на плато, спотыкаясь о камни, устремляется к грядам источенных гор; облака ночи скрывают драконий полёт. Рощи могли подремать, скальная гряда — камнем помолчать.

Небесная его проводница урчит — Корифей не удерживается и чешет когтями по краю лириумного камня.

 

Один из их общих с Кальпернией агентов передал интереснейшее донесение, заставившее Старшего обратить свой взор столь далеко; с ним говорили, старательно подбирая слова, и он внимал, пристально глядя. Доверить предложению не страшно: Старший доверял тому, кто речью растекался перед ним, пусть даже бросить столь надолго паству, что в войне кипела в Марке, оказалось тяжелее. Как минимум ему пришлось предупредить своего генарала.

Корифей смотрит на него, перестав моргать.

— Пришло донесение из Мон-де-Гласа о возможной... союзнице венатори, — обтекаемо формулирует он всё то, что ему передали. — Требуется моё присутствие.

На лагерь легла холодная ночь.

— Я вылетаю сейчас.

Самсон пялится в ответ. Потом на ледяные облака в небесах. Потом снова на Корифея.

Это настолько срочно, что вот прямо сейчас?

— Да, — кивает неторопливо он. — Рубигиноза готова. Полагаю, мы вернёмся через несколько дней.

Корифей часто говорил «несколько»; древние тевинтерцы не очень жаловали точный счёт, так что «несколько дней» — это в равной степени и два дня, и неделя, и месяц.

«Я надеюсь, тебя там не убьют», — абсолютно практично хочет сказать генерал.

«Ночью драконица будет отличной целью».

«Хочешь оставить нас здесь вот так вот?».

Но Самсон только раздраженно трет виски, опасаясь хоть как-то высказываться по этому поводу.

Какая союзница венатори требует присутствия в живую Бога в разгар военного положения?

— Я знаю твои мысли, — вдруг произносит Корифей. — Сейчас достаточно облачно, чтобы нас с Рубигинозой не заметили. В крайнем случае — я решу этот вопрос.

Надеюсь, никакому ободранцу сейчас не приспичит выйти в чисто поле с баллистой, фыркает в ответ.

— Я поставлю щиты, — привычно замечает он.

Они никогда не летали без магических барьеров.

 

Сказал он: эта тварь приходит ночью.

И тварь явилась, крыльем шелестя.

 

Рубигиноза скользит когтями по морскому льду; тот трещит под лапой, но не ломается — Корифей вовремя сращивает плиты, под коими покоится холодное море. Он заклинает привычно так же, как и дышит; ветер — глохнет и стихает, и изо рта не вырывается боле извитой пар, замирает снег причудливым узором и тает под его волей — не везде, конечно, но вблизи него и алой Руби — точно.

«Чудесный край на берегу морском, — как шепчет он, — где высится сверкающий оплот».

Для Умбралиса — холодно, но чем южнее, тем холоднее.

Для Орлея — откровенно мрачно, но Корифею неожиданно нравится.

— Будь осторожна, — не сдерживается он, переходя на слово, и снова мягко чешет шею Рубигинозы. Та — клокочет ему ответом, жмурится и подставляет шею. Её сознание — скрипит сильнее всё и веет Скверною, что навсегда связала их. — Спрячься в горах. Я позову тебя.

Драконица смотрит на него внимательно, почти пристально, и даёт сойти со льда, прежде чем разбежаться и взлететь: вода вспарывает лёд, и зябкие солёные брызги долетают до Корифея.

 

Поместье стоит уединённо, отдалённо; впрочем, он бы не рискнул приземлиться на заднем дворе, как у себя дома: некоторая опаска как передавалась от Самсона к нему. Корифей какое-то время созерцает и проверяет действие рассеивания магии; заклинание проходит через пустоту.

Надо же. Орлей — и нет подвоха?

Корифей усмехается. Ему не надо идти длительно пешком, чтобы оказаться у порога; достаточно — усилья воли, чтобы как пропороть пространство и возникнуть там, где надо, окутанным чёрно-серой дымкой.

Корифей стучит когтями — звук получается, мягко говоря, своеобразный.

Дверь открывается перед ним — он даже не использует магию, чтобы это произошло.

Эльфийка смотрит снизу: ей приходится задрать голову, чтобы с немыми слезами на глазах рассмотреть трёхметровое чудовище, вполне способное пройти через дверь и не задеть полыхающими красными выростами косяк. Робеет явно.

Salve, здоровается он кивком. — Мне нужна Шарлотта Бриссак.

Т-туда, monsieur, почти пищит и испаряется тоненькая эльфийка.

 

Корифей осматривается с любопытством: здесь мрачно, тихо, слуги-тени; похоже отдалённо на неварранский склеп; и безмолвная хозяйка, что сидит в гостиной, восхитительно вписывается в мрак дома своего. Темноволоса, темноглаза, бледна и восхитительно красива — пожалуй, даже Уртемиэль бы то признал.

Era Бриссак? — негромко уточняет он.

Шаг порожденья — тих, но не настолько, чтобы не слышно за клокочущим огнём камина.

— Старший, — представляется коротко Корифей, протягивая лапу об омерзительных когтях, но не для рукопожатья — тот жест уж рудимент, но обозначал когда-то, в древние времена, приветствие и отсутствие намерений о зле. — Мне передали, что Вы желали со мною разговора, — саму малость архаично звенят слова его, — и мне, похоже, есть, Вам что предложить.

Короткий шаг вперёд.

— Я выслушать готов желанья Ваши.

…и как здесь тихо — почти священно, особенно с наложенным заклятьем от него. Вряд ли бы кто решил прогуляться мёрзлой ночью вдоль линии береговой, где склеп-поместье, коему к лицу оказаться средь Некрополя было бы, мрачною громадою молчит и смотрит.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Крадется за тобой и повелевает мной
Он просыпается, учуяв ночь
Он глубоко во мне, в моих мыслях, в глубине
Ничто не сможет мне уже помочь, унять ту боль
 

Коэффициент архидемоновости = 7.45

  • Ломай меня полностью 2
  • Какое вкусное стекло 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Charlotte Brissac

Ночь упоительна.


И мрак окружения — ничто, в сравнении с темнотой собственного духа. Тихо нынче, и дом, будто глаза потерявший, замер в ожидании неизвестности.
Его хозяйка переминает тонкие пальцы, и те откликаются хрустом прозрачных фаланг. Во взгляде едва лишь беспокойство сквозит, но сего достаточно, чтобы потемневшее золото радужки вздрагивало от малейших шорохов извне.

Сквозящий холод пробирается под тысячи расписных кружев, мешается с жаром камина — кажется, что далеко это все, и женщина чувствует себя по ту сторону реального. Кажется, то ощущение маги и им сочувствующие зовут Тенью. Отрадно полагать, что и неспособные плести магические потоки могут коснуться неизведанного — не только лишь во снах.

Сладким медом во рту оседают недостижимые амбиции, и за все прошедшее время, Серая Леди позволяет улыбке затронуть белоснежное лицо.


Почти искренней, почти самой себе.


Воздуха потоки — холодные, прямиком по стержню спины и выше, касаются загривка, в грубом и жестком движении, достигают волос, отчего воздушная смоль небрежно выбивается из ансамбля несложной — невычурной — прически. Зрия опять забыла закрыть ставни наверху? Несносная девчонка, послушная лишь временами, казалось, то и дело мечтала насолить собственной хозяйке. Улыбка теряется в хмурости сдвинутых бровей, Шарлотта недовольно сжимает точеный подлокотник кресла — еще чуть-чуть и до скрипа, и на секунды морщится, чтобы подняться, обернуться…


Замереть неподвижно, лишь чувствуя, как ледяной камень в груди пропускает удары под кожей.


Ощутить себя маленьким и незначительным, по сравнению с Ним — пустое, легче простого, и женские глаза округляются чуть, прослеживая путь когтистой ладони. Серая Леди лишь на краткость мгновения теряет серость, и лицо ее окрашивается живым цветом человеческой плоти, но быстро все — и не было ничего, кроме взгляда вверх, да приоткрытого рта в неподдельном изумлении.


Благоговение.


— Je vous salue dans sa maison, L'Aîné, — Шорох ее черного платья вторит тихому стуку каблуков. Взгляд — вниз, прямая спина, поклон, и дрожь в конечностях почти неуловима, но будет ли для Него то помехой? — Ваш визит — честь для меня…

«Признаться, я не думала, что это сработает!» — Жадная мысль не находит отклика на губах — неприлично, вульгарно, и вместо несказанного, Шарлотта кивает, складывая руки на талии. Старается смотреть внимательно, почтительно, еще немного — и до верности станет рукой подать.

— Что мои желания, по сравнению с тонами Ваших идей? — Лесть, но едва ли наигранная, и нет причин по-орлесиански лгать пред тем, кто заслуживает всего, окромя сего низменного и пустого яда, — Я не смею просить Вас, не смею требовать, но в действительности имею некоторые предложения. Если позволите.

Маленькая женщина неспешно движется вдоль гостиной, взмахивает ладонью, предлагая расположиться — по-человечески гостеприимно, но едва ли уместно. Попробовать стоило.


— Я — простой человек, живущий на задворках раздираемой войной страны, — Монолог начинается издалека. Серая Леди подходит к широкому окну, бросая взгляд на падающий снег, — Смотря на происходящее, я поняла, что симпатизирую идеям, которые проповедует Ваше…


Вы? Люди? Движение? Сообщество?


— … Ваша паства. — Прямая спина и взгляд восхищенный — залог убедительности, — Я возвратилась в Орлей совсем недавно, и отведенного времени хватило, чтобы осознать одну-единственную истину: Золоту надлежит смениться алым, ибо за вычурностью масок и остротой улыбок скрывается лишь пустота, которая погубит все сущее…

Бриссак тихо выдыхает, и лед дыхания рисует узоры на замерзшем стекле.

— Я познала горе этого мира, господин, и сейчас не желаю ничего, окромя как внести вклад свой в развитие Ваших идей. Кроме себя, я предлагаю вам связь с орлесианским двором, медицину, исследования, и… Еще одного юнита в этой проклятой золотом стране.

И несмотря на то, что слова ее звучали весьма скромно, в каждом звуке — по нотке маленьких амбиций, и все для того, чтобы найти смысл.


Чтобы стать одной частью из.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Корифей слушает, запоминает и смотрит, не моргая. Не специально — просто застарелая привычка. Кивает, когда она говорит если позволите; конечно, позволит — он здесь ради неё.

Вся его жизнь сводилась к тому, что он слушал: Сетием Амладарисом он слушал Думата, прихожан, магистров, жену и детей; Корифеем он слушал Думата и порождений тьмы — казавшийся бесконечным сонм не голосов, но звуков, великолепно музыкальных и связанных воедино; Старшим… по лицу пробегает странная тень. У Старшего — венатори, которых полагают не меньше чем вероотступниками, еретиками, предателями Церкви, помешанными, буйными фанатиками, коих не перевоспитать ничем, кроме стали и огня, и красные храмовники, которых полагают какими-то нелюдьми, тварями, неразумными животными.

Что же… Сам Старший выглядел вполне под стать и заражён тем же самым; он прекрасно осведомлён о том, какое впечатление производит, и не удивлён реакции Шарлотты Бриссак.

Но кое-что бьёт по нему настолько сильно, что и не проконтролировать.

 

Когда всё это было? Как будто жизнь назад.

Тогда, давно, на что памяти, быть может, одного его в мире всём хватает; тогда, давно, когда страна одна лишь существовала; тогда, давно, когда правили Они чрез изумрудную Завесу; тогда, давно, когда имя иное он носил, когда служил другой, не тот, кто он сейчас, до безумства рьяно Богу своему, когда молился, стоя на коленях, когда кровь своя лилась на алтари — та кровь, что не Осквернена кошмаром нынешнего дня, когда зов не оставался пуст и одинок, когда взыванье — сильно; тогда, давно, когда существовала паства в верном понимании того слова.

Когда Тевинтер был святым местом для Богов, когда существовали Боги, на коих взирали так, как era Бриссак взирала на него сейчас, когда он жил другой жизнью — совсем не то же, что сейчас; он помнил это чувство, что возникало при совершенно простом, обычном слове, что стало сутью его бытия в те времена и осталось, похоже, навсегда. Он был жрецом для них, всех тех, кто храмы посещал, он был рабом, слугой и Корифеем для Думата; его жизнь служением была — и осталась. Порой задавался он вопросом, чем теперь принципиально отличались понятия жрец и Бог; они чрезмерно переплелись воедино, слились — он это понимал и не мог точно сказать, что он больше — вернейший Думата или лик божественного толка для своей разномастной паствы.

Корифей смотрит на эту маленькую женщину и понимает, как легко и незамысловато получить его расположение порой. Орлесианцы могли бесконечно заблуждаться в основополагающих вещах — и Корифей ещё готов это простить, стоит лишь внять ему и признать свою ошибку; орлесианцы могли жить в безверье и во мраке, но спорить с их умением захватывать внимание одним правильным словом он не мог.

Скверная тварь улыбается — даже не вымученно; вежливого в этом жесте, слабо заметном на искажённом лице, потакания приличиям, соблюдения этикета — нет. Зато есть неожиданная — ибо сложно ожидать чего-то настолько знакомого и живого от искажённого Скверной вурдалака — искренность.

 

Говорила закованное в чёрное Шарлотта Бриссак восхитительно — складно, умно, вежливо, по делу. Её слова, её тон, её жесты — Корифей не смеет отвести взгляда; и чем больше и вдумчивее он наблюдает, тем меньше сомнений у него остаётся. Похоже, эта женщина, живущая на задворках раздираемой войной страны, и правда честна в словах и намерениях; и он почти не сомневается, что она не ожидала.

Мало кто ожидает — так оно всегда и бывает; Корифей видел и слышал то же самое в Самсоне недавно. Это настолько срочно, что прямо вот сейчас? Разве есть нечто, что требует живого присутствия Бога? Неужели должен Бог срываться с места посреди ночи и отправляться в пекло войны?

Старший не уверен, насколько хорошо, что некоторое количество людей отвечает нет.

Бог должен быть везде и для всех.

 

…а ещё орлесианский снова крайне похож на любимый древнетевинтерский; Корифей не сомневается, что один язык закономерно вытек из другого. Причина ли это, чтобы немного лояльнее относиться к Орлею в целом — или совсем наоборот? Иронично, что в столь яростно андрастианской стране явно прослеживалось наследие ужасающих магистров из начальных стихотворений Песни Света.

Корифей аккуратно делит фразу на слова: слух его достаточно хорош, чтобы он мог проделать это. Он не знает язык, но догадывается, что первое слово, je, является подлежащим: обыкновенно оно занимало первое место во фразах; более того, по контексту он уверен, что je — это ego. В древнетевинтерском практически не использовались личные местоимения: их роль забирали глагольные окончания.

Vous — это очевидное vos; salue — ничуть не менее ожидаемое salvere, причём в форме, напоминающей звуком первое лицо единственное число. Maison mansio, пристанище; дом, возможно? L'Aîné — предположительно название.

В чём роль dans и sa он может только догадываться. Скорее всего, первое — это предлог в.

 

Он делает шаг, приняв жест закономерно за приглашение расположиться — это настолько человечно по отношению к трёхметровой скверной краснолириумной твари, что Корифей на миг забывает, что он такое, и как выглядит сейчас.

«Она амбициозна», — мелькает короткая мысль. Это не плохо.

 

— Я здесь ради Вас, era Бриссак, и ради того, что Вы намерены сказать, — кивает прежде Корифей, и красные кристаллы в лице сверкают чуть ярче, — и потому Вы вольны говорить всё то, что сочтёте необходимым, и вольны… — короткая пауза, …просить.

 

Паства просит своего Бога — это естественная картина жизни.

Паства окликает по имени вместе с эпитетом, не всегда односложным и прилагательным, что обязует явиться на зов; указывает мощь, чтобы Бог не смел отказаться, как будто мощи в нём нет; напоминает о почестях, о жертве, что Ему принесли, дабы наложить обязательство: за услугу — услугой; излагает просьбу, наконец.

Молитва — это вопрошание в каком-то смысле.

Шарлотта Бриссак не назвала его по имени, но приветствовала; тоном и смыслом слов, не напрямую, указала, что он достаточно силён; готовится принести жертву связи, медицину, исследования — и саму себя.

Шарлотта Бриссак — паства.

Этого хватило, чтобы Старший посчитал её своей.

 

— Не господин я Вам, — вдруг коротко он просит, сделав привычный жест рукой, что означал в Древнем Тевинтере отсутствие скрытых злых намерений; и его можно одновременно расценить как исключительную благосклонность, особенно если учесть, насколько спокойным он оставался, фактически находясь на вражеской территории в разгар войны, которую сам и развязал, — а Старший. И я готов принять то, что Вы желаете мне дать.

Теперь она сможет назвать его по имени. Имя есть неотъемлемая часть сущности, и ничто не способно нанести вред больший, чем стирание имени, кое приравнивал он для себя к смерти; имя — важно, священно; имя — это ответ на основополагающие вопросы.

 

— Вы говорите — внести вклад.

Старший помнит, что era Бриссак ещё не изложила просьбу в деталях — и её деликатное внести вклад в развитие он полагает именно просьбой, которые и возносят Богам; она назвала свои жертвы — и Бог их готов принять.

— Чего Вы желаете, Шарлотта Бриссак?

 

Алый, алый, тона идей, вместо золотого… Старший знает, с чем нынче ассоциируется алый — он сам тому виной. Исследования… исследования чего? Не пора ли уже позвать Имшэля? Не целесообразнее ли располагать не зависимым от демона исследователем, да и зачем демону помощники?

Не ошибается ли он, предполагая, почему Шарлотта Бриссак так часто упоминает цвета и оттенки?

— Правильно ли я понимаю, что Вам интересен красный лириум как объект для исследований? Некоторые… знания о нём уже есть, но их недостаточно, да и сведений о чём-либо много не бывает.

 

Сказала она и про двор. Насколько желанна Шарлотте Бриссак власть? Разумно ли предложить таковую ей, достаточно ли она желает этого? Старшему нужны жрецы — Богам всегда нужны жрецы, ибо божественность есть больше социальная идея в его понимании, нежели базирующаяся исключительно на силе, и Старший точно знает: у него недостаточно мощи, чтобы разбираться со всем самостоятельно. Зачем в таком случае Кальперния и Самсон? Зачем военная иерархия красных храмовников? Зачем лидеры отрядов венатори? Зачем советники? Зачем всё это, если не делегировать и не внимать чужим словам?

Что за Бог не слушает паству?

— Правильно ли я понимаю, что могу в перспективе доверить Вам покровительство над частью Орлея, когда будет сломано его отчаянное сопротивление Свету? Мне нужны те, кто заинтересован в судьбе своей страны, и те, кто не безразличен к грядущему. Мне нужны те, кто понимает Орлей.

Он не говорит власть и правление, поскольку подразумевает не только и не столько их. Он не говорит, что ему нужна era Бриссак — это очевидно из всего сказанного, да и прямое указание не всегда настолько эффективно, насколько — чуть отстранённое описание.

Она говорит, что понимает пустоту. Ему это нравится.

 

Старший всё-таки занимает место на диване. Это выглядит немного странно: предметы мебели явно не под его внушительные габариты, но желания мучительно менять обличье он пока что в себе не находит.

И — один личный, любопытный вопрос в том, в чём собеседник разбирается лучше.

— Какова роль слова sa в предложении, которое Вы мне сказали на своём языке?


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Крадется за тобой и повелевает мной
Он просыпается, учуяв ночь
Он глубоко во мне, в моих мыслях, в глубине
Ничто не сможет мне уже помочь, унять ту боль
 

Коэффициент архидемоновости = 7.45

  • Ломай меня полностью 3

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Charlotte Brissac

Это было на похоже ман — иллюзию, сплетенную где-то не здесь, не собственными руками, но с очертаниями знакомых, почти близких образов. Опасно сие, опасна неизвестность, к которой тянется тонкая рука, естество — полностью, навстречу низким частотам Его голоса.

Она хочет слышать их множество, и готова поклясться, что в каждой букве — звон чистых нот, заветных для чуткого слуха. Старший задает вопросы, ответы на которые Шарлотта даст не сразу. Пред Ним нет возможности играть, нет сил противиться желанию быть большим звеном в искусно выверенной системе. В висках бьется пульс амбиций, что распустились, подобно прекрасным в омерзении бутонам...

Новые цветы будут иметь теплые тона — нынче красный возвращается в моду.

 

— Света нет, — Пальцы чертят мороз по стеклу. Шарлотта не сразу спускается с небес на землю, и известием этому стал глухой вздох — мертвый.

 

Свет солнца в Антиве обжигал глаза.

Свет благодарных улыбок был скучен и пуст.

Свет пламени поглотил предсмертную агонию мужа и сына.

 

Свет — ошибка, навязанная моралью. Чтобы сокрыть истину в холодной темноте. Слишком давно лицо Орлея срослось с маской из тысячи живых лиц. Нет и не было в родной стране блистательной красоты — нет ничего, кроме яда лицемерия и жалких попыток вознестись к вершинам... С помощью цветастых тряпок. Хочется знать, хочется думать, что создание пред ней понимает больше, с высоты своих (не) пораженных благодатью глаз.

 

Шарлотта хочет верить, хочет быть, и морщится — печаль давно не украшала ее лицо.

 

На нее не осталось сил.

 

— Будьте уверены, что за напыщенной оболочкой скрывается пустота, — Совершает легкий оборот, держит спину прямую, улыбается с бархатом в голосе, — Вероятно, Вы могли заметить, что эта страна склонна к определённой... Театральности. Секрет заключается в тому, что в ней и есть суть Орлея. Страна, созданная для того, чтобы быть.

 

...И чтобы, по итогу — финалу — стать ничем, для никого. Серая Леди остается — хранит неподвижность, лишь краем глаз взор обращая во тьму за узорчатым окном.

Она все еще боится смотреть выше. 

 

— Вы даровали шанс для каждого из нас. Принеся на порог войну, сопряженную с красным металлом, Вы вывернули суть — развеяли пустые иллюзии, чтобы на их месте воздвигнуть истину... Я...

 

Дрожь.

Она не унимает.

Она не может.

Она помнит крик.

Она хочет плакать.

Это благоговение сильнее.

Нет...

 

— Несмотря ни на что, я продолжаю любить эту страну. Именно поэтому, я возжелаю Вашего успеха, ибо никто более не способен направить нас на истинный путь.

 

Покажите нам всем, как нужно делать. Научите нас видеть правду через алые проблески.

Направьте. Нас. Всех.

 

Шарлотта заканчивает речь, позволяя жест себе весьма фамильярный — прячет лицо в ладони. Резь внутри глаз разрывает тончайшие сосуды. Стыдно быть такой, но каменное сердце едва пропускает удар — второй, третий — и лишь это возвращает холод разума. Она продолжит говорить, во что бы то ни стало.

 

— Простите мою несдержанность. Женщины, вроде меня, склонны к некоторым сантиментам. — И на ладони останется след от чуть подтекшей туши, — В действительности, мой интерес к красному лириуму обусловлен не только побочными эффектами для организма... У меня есть основания предполагать, что его можно задействовать в областях куда более оригинальных.

 

Слова — песня. Живая, человеческая. Как если бы серенадами заливалась ворона.

 

— А что же до sa... Это означает...

 

Бриссак на секунду замолкает. Словно что-то не позволяет ей говорить далее. Секунды три смотря неотрывно — на грани с вторжением в пространство личное — она пытается думать, но все не то. Что не мысль, то снова ошибка — бесконечная погрешность. Sa...

 

Принадлежность... — Почти не своим голосом, сдержанно, и уже без присущего перформанса. Бриссак чувствует себя обескураженной, потерянной, совершившей нечто непоправимое, — В данном случае, принадлежность моего дома...

 

Моего последнего оплота. 

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость
Эта тема закрыта. В ней нельзя оставлять ответы.

×
×
  • Создать...