Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Raleigh Samson

Плюется слизью, кровью хрипит

Рекомендованные сообщения

ПЛЮЕТСЯ СЛИЗЬЮ, КРОВЬЮ ХРИПИТ

 

image.png


Дата: 30 Первопада, 9:42 Века Дракона.
Место: Тантерваль, Вольная Марка.
Погода: все еще холодно и ветрено.
Участники: The Elder One, Raleigh Samson.
Вмешательство: вы не хотите этого.
Описание: чуйка у порождений тьмы на своих сородичей всегда была безошибочна.

 

Предупреждения: каннибализм наживую, скверна, порождения,  красные храмовники, насилие, Старший опять ебанулся башкой.

  • Like 4

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Голодная музыка в голове его бешено бьётся, стучит болезненно в висках, стискивает волю — и гонит вперёд. Он помнит пищи запах, вкус и притяжение её само; он помнит — почти помнит, когда съедал хоть что-то в последний раз. Давно то было, давно настолько, что могло и подзабыться — и был, пожалуй, благодарен он за то памяти своей.

Но нет. Сегодня ему не повезло.

Загораются алым в темноте глаза. Шумен выдох нервный и голодный, полный одного желанья — съесть.

 

Старший проглатывает вязкую слюну, вдруг напряжённо замирая. Сердце стучит бешено где-то в горле, стоит лишь запах пищи ему ощутить. И дело не в той самой еде, которую поглощали венатори; и даже не в том, что заменяло еду красным храмовникам — и, пожалуй, лучше бы то был голод по алому лириуму, горящему в крови, как бы ни менял он внешний вид… Как бы ни менялся он наружно, но внутри — всегда кипит.

Старший проглатывает вязкую, голодную слюну. Облизывается неторопливо, замирая телом всем — только судорожно дышит, толком забыв, что мгновеньем раньше говорил с генералом алым своим. Слова забыты моментально; он напрягается, почуяв в потоке ароматов и отголосков в голове дичь.

Старший проглатывает слюну. Порожденье тьмы довольно рычит внутри.

 

Порождения тьмы не хоронили павших — им не до того. Порождения тьмы их поедали… а кого-то порой — живьём. Врагов своих ли рода не осквернённого, соперников ли из числа альф в отсутствие Архидемона, что сплотит, объединит и одной ордой сквозь мир проведёт, дабы в крови его умыть, очистить и возвысить, единым сотворить, как должно то извечно быть, вурдалаков ли, что прибились на Зов, на Музыку саму.

Как не покориться Ей? Они бились с разумом своим и в услуженье попасть старались; они пытались, точно своими были, точно Скверна им давала право рядом быть и не ощутить на себе алкающих зубов. Полезны быть хотели — и их он понимал, но — не сейчас.

Сейчас в нём пониманья нет. Оставил его он для людей.

 

В ночи бежит он, пути не разбирая сознанием, в темноте; не нужно видеть, не нужно слышать — достаточно лишь чуять, во власть инстинктов, что сильнее разума любого, отдаваясь. Покорен он, вести позволяет, гнать по запаху пищи живой, дышащей, смертельно опасно для себя же самой любопытной и Музыке, общей для них всех, покорённой. Музыка сковала так, что не разорвать; Музыка сковала так, что и не хочется её из души своей мучительно вырывать.

Запах — щекочет, запах — манит, запах — сытную трапезу обещает. Он хочет её, он жаждет, он изнывает; желудок, пустой, парадоксально тяжёл. Голод — хрипло урчит, низким рыком вырываясь, глаза сияют возбуждённо. Его голод манит дивный аромат, что не более, чем тусклый, гадкий, тошнотворный смрад вблизи для прочих всех. Прекрасный он и мерзкий, вожделенный и отвратный — тянет, отвергает, привлекает, толкает прочь, стоит зубам несыто сверкнуть.

Он замирает — не рычит, услышав дичь. Невдалеке от Тантерваля — с трудом сейчас он вспоминает человечье слово, столь чужое, откуда взялся здесь? Услышал лириума звон алейший, услышал то, что пела Скверна, услышал голос умершего не столь давно Корифея?

Он точно знает, куда стремиться, где искать, кого желать сожрать.

 

Мёртвое тело, чёрная кровь — он всё равно слышит Его Зов.

Мёртвое тело. Чёрная кровь.

Жажда быть рядом, не покидать, не оставлять, вернейше служить, всем, чем только возможно и невозможно, всё отдавать, пожертвовать всем, что существует иль нет, как всегда; страх потерять, ужас дней пустого одиночества, кошма пережитого. Где Он?.. Только чёрная кровь — Его — на ладонях вместе с гневливым огнём. Как можно позволить себе бросить Его? Как можно крови не подчиниться? Страх цветёт изнутри и вырывается воплем скорби.

Пение слишком сильно. Шёпот болезненно знаком. Тишина всегда пела громче всех ему.

Мёртвое тело. Чёрная кровь…

Он подчинён.

 

Старший замирает напряжённо, вдыхая тихо воздух: жертва знать не должна, что за ней следят пристально-голодно; жертва страх испытать не должна, нельзя дать ей шанса убежать…

Оборачивается всё же. Человек. Высокий. Мяса много. Крови — ещё больше.

Они смотрят друг на друга — секунда то, не больше; секунда, что решают оба, как им быть.

Старший предупреждающе рычит — и нет даже звериного в этом звуке. Обозначает, что опасен. Что территория — его. Искать, желать здесь нечего.

Его жертва бежит прочь.

Смысл второй предельно прост был.

Смысл второй — я голоден страшно и неутолимо, я зубы не против об тебя почесать.

 

Ветви хлещут по лицу, до крови вспарывая кожу; он глаза закрыл и слышит только шорох, только гулкий топот по мёрзлой земле. Дыхание их общее так тяжело — но спутать не так легко; он слышит крови зов, он слышит, как дивно Скверна в извращённой плоти поёт.

Нигде не скрыться.

Вдруг — местность ровная пред ним, привычным зелёным светом Бреши ничуть не освещённая. Не замирает — погоню продолжает и расстоянье сокращает.

Вурдалак кричит — Старший знает этот звук. Мольба нема и безголоса, но и не нужно слово ей, чтоб понятной быть для всех тех, кто общается рычаньем, криком и укусом; кто говорит без привычной речи, кто визжит и верещит, кто утробно прорычит пред боем со своим врагов и захохочет в чёрной ярости своей. Не хочет умирать? В темноте он видит шрамы от укусов; он видит, что нет пальцев на руках, что нет обглоданного уха, что вместо носа — щель. Не узнать в нём человека — гарлока скорее он напоминает… Его пожрали иль своё не глубинное происхождение так скрывает?

Тряпьё — воняет, но запах плоти ей не скрыть.

Один бросок. Визг. Трепыханье так отчаянно под ним. Утробное урчанье.

Кожа он клыками подцепляет и отрывает — торопливо, грязно и кроваво; сразу множество слоёв, насколько может, человеком выглядя сейчас. На счастье, он не вспоминает, что облик могущ изменить.

Лицо всего ближе будет. Кровавой магией он давит, но не убивает.

Он кусает, отгрызаёт, рвёт; мясо — меж зубов застревает. Захлёбывается в крови чужой, хрипит, сипит он жертве в такт, мучимой магией, которую не сбросить просто так. Он держит и не отпустит: слишком живо то, что ел. Рычит в ответ ничтожному скуленью, крику боли; рычит, ударов выбивая зубы, что потянулись вдруг к его руке.

Скверна душит.

Он вновь грызёт и взглатывает шумно. Кровь смешана с слюной. Жевать отчасти сложно, а отрывать куски — ещё сложней. А потому — огонь в руке, что трепыхающееся мясо жарит, прежде чем отправленным быть в рот.

Ожоги не до угля, не до костей — а так, чтобы привычно похрустеть и смять человечьими зубами удобней было всё-таки ему.

 

Он не убьёт, конечно, сразу так.

Он сожрёт живьём.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Новый день в отвоеванном городе полон холода и усталости. Зимний ветер протяжно свистит в окнах, между домов и гигантских лириумных кристаллов — те вторят ему, будто живые, будто и сами способны понимать, как сделать унылый Тантерваль еще унылее. В самом воздухе сквозит настойчивым напряжением — солдаты и венатори переглядываются, переговариваются вполголоса, перекидываются.
Они ждут.
Самсон понимает, чего — слишком хорошо знает Вольную Марку, чтобы ожидать, что она просто так оставит один из своих городов в руках захватчиков. Он почти что чувствует кожей — Марка объединилась, даже нехотя, даже сквозь зубовный скрежет, даже через постоянные распри — потому что появились те, кого они ненавидят еще больше.
Отбить стратегический пункт, разрушить его, убить или заразить жителей — крайне малая часть.
Самое важное и сложное — пункт этот удержать.

 

Котлы, масло, факелы, веревки, стрелы из бойниц того, что осталось от стены, шипастый заслон красных кристаллов, требушеты, что развернуты теперь вовне, — они готовятся, мрачно, четко и дисциплинированно, хотя в атаке намного более умелы, чем в защите. Река перекрыта — с обеих сторон; область между Тантервалем и Хасмалом — патрулируется даже лучше, чем разоренные окрестности. Генерал старается быть повсюду одновременно — и у него даже почти получается, — с упрямой, агрессивной дотошностью проверяя каждую деталь, подправляя там, укрепляя здесь, подкрепляя дух, управляя подготовкой.
Он прекрасно знает, что солдаты верят ему. Верят им.

 

...Западные ворота мы завалили. Там слишком легко пройти, — лириум шумит тонко, почти даже деликатно, не вмешиваясь в разговор. Глаза болят от усталости. — Теперь, если и обходить, то только к северным... Старший?..

 

До Ралея не сразу доходит, что Бог не слушает. Он не сразу понимает, что этот странный, отстраненный, полный необъяснимого замирания взгляд адресован не ему, а чему-то за гранью его чувств и возможностей. Не сразу он различает рык на иссеченных шрамами губах — рык... голодный?
В болезненном волнении — слишком часто случается какая-то херня! — он не успевает даже среагировать, когда Старший срывается с места и бежит — быстрее, чем могло бы показаться.

 

Мат на губах — самое привычное на свете.

 

Он бежит следом совсем чуть погодя — рядовые шарахаются с их пути, заведомо слышащие надрывный, гулкий и тревожный ритм лириумных ударов в ушах. Самсон преследует по пятам, но не догоняет — нужно узнать и разобраться, что опять.
Страший целенаправлен — и уходит из города, не утруждая себя каким-то там выбором наилегчайшего пути. Он просто стремится напролом.

 

Твою мать, — зло шепчет Самсон, едва сбивая дыхание — ночь темна, и надежды на нормальное освещение нет — в разрухе вполне можно спокойно переломать себе ноги. Можно было бы подумать, что за себя беспокоится — но нет.

 

Его Бог останавливается, сверкая красными зенками в темноте — краснолириумная хватка настолько явна, что генерал на отрывистый миг пугается, не поехал ли Старший головой — слишком часто он видел такое в своих солдатах, слишком резво они становились непредсказуемыми и агрессивными. Но тогда они просто нападали на все, что дышит, а сейчас... сейчас он явно ищет что-то определенное.

 

Под пальцами ветра — шелест травы.

 

Рывок — и дальше, в чащу.
Влажный хруст веток двух продирающихся тел — третье бежит по следу уже осторожнее, чтобы не спугнуть ни «охотника», ни «добычу». Волнение бьется комом в горле, вращает, возвращает — поджигает лириум в жилах, мобилизирует, обостряет. Он почти готов окрикнуть обоих, когда слышит утробное, низкое, клокочущее рычание. Довольное?
И шепчет что-то на грани мыслей — «не лезь. Уходи. Это опасно».
Но разве же Самсон когда-то умел правильно подчиняться здравому смыслу?

 

В темноте не разглядишь почти нихрена — ворчание, хрип и хруст — мокрое чавкание и хлюпание; и все говорит — это не Старший, это хищное, сильное животное, загнавшее добычу и делиться ей не собирающееся.
Лириум снова скрежещет, проникая в мысли огненной скверной, ярясь, податливо распространяя — и Самсон гонит его взашей.

Скрип и скулеж незнакомый — Ралей подходит медленно, осторожно, почти даже неслышно под непрерывными звуками пожирания. Не решается окликнуть сразу — вглядываясь, пока глаза не привыкают к темноте.


Две алые точки — и отвращение резкое на грани ужаса.
Не животное, как поначалу подозревал. Человек. Эльф. Да насрать, кто оно там! Куски мяса и крови — обглоданное до кости черное лицо.
КАКОГО ХУЯ?!

 

Осознание еще не приходит к нему — и рыка он больше не слышит — даже не слушает скорее; никаких предупреждений инстинктов.

 

Ты что, твою мать, творишь! Оставь его, блять! Брось! — орет Самсон, не помня сам себя, хватает за локти, не в силах оторвать почему-то... алой силой бьет с размаху в плечо в надежде откинуть и опрокинуть более слабое на вид тело — совсем не хочет причинять боли, въезжая по лицу.

  • Like 5
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Отвернись. Беги отсюда. Не приставай и будь разумен в этом, несчастный сопорати. Оставь в покое. Не касайся. Не кричи. Не дай понять, что тут ты. Осталось только отойти как можно тише, и веткой не хрустя — оставь в покое ты, оставь, как есть, позволь ты опуститься хоть на миг один. Чудовище с человеческим лицом голодно жизнь всю, что сознаёт себя второй и третий в жизни раз, и нет такого, что могуще его страданье хоть на миг унять.

Корифей — рычит, кричит и бьётся; хватка давит плечи, на лице — красный удар и боль. Жареное мясо застревает у него в зубах — он рычит опять, голодно, жадно, рвано, хрипло; сверкает лириумный, алый, взгляд — и гневен он, и раздражён, и человека мало в нём настолько, что холод может пробежать невольный вдоль позвоночника чужого до опасного безмолвною змеёй или угрём — противным, липким, влажным, юрким. Жидкая слюна бежит по подбородку; он скалится, хрипит, щёлкает, рыча — как звук из землистых, скверных подземелий, где царят лишь порождения тьмы, живой волной захватывая Тропы, что некогда принадлежали гномам.

Разумного в нём нет — по крайней мере, разумного такого, что под этим понимают. Облизывает губы, пальцы он — в крови терпкой они ещё, горячей, греющей и ядовитой, что выжечь земли способна навсегда — налей достаточно ей всего-то, в жертву сотни уродов принести, что оказались искажены, коим не повезло: они умерли они в мученьях страшных, но быстро хотя бы, оставшись с разумом своим едины до конца, не слившись с ордой единоголосой.

Оставь в покое!

Облизывается он, не замечая, что слюна лезет под воротник. Живот скручивает болью, искрится молния на пальцах, но не помнит он себя сейчас: Самсону повезло. Кусает ею сам себя, кричит почти опять, смахивает колючий он разряд. Откуда взялся он и почему знаком настолько, как будто рядом был всегда?

Смотрит снизу, щурясь: он упал, ударом сбитый по лицу.

Беги отсюда. Вот сейчас.

Ещё стремится он рукою не когтистой к трепещущему телу: он голоден опять, он хочет плоть рвать, он хочет поглощать. Сырое мясо, жареное — нет разницы сейчас; важны движенья челюстей, урчанье в животе, текущая слюна — нет ничего важнее, чем пиршества предвестники.

 

А запах сладок как!

Но сладок не для тех, нормален кто. Он манит и дурманит; он не свой — чужой. Могли же прибиваться те, кто выжил, к единой и громаднейшей Орде, несущей искорёженную волю Бога; могли и прибиваться к небольшим отрядом, влекомые нещадно Музыкой колючей, что под черепом горит так, что не потушить и не унять, пусть даже в лёд её, кипящую, и погрузить. Их тащило следом — не воспротивиться никак; и порожденья не против были — только ели иной раз, кусали, грызли, отрывали части, жевали и сминали острейшими клыками, рвали.

Еда им не нужна была, но удержаться — невозможно иной раз. Чужаки же — из другого вышли; чужаки — то не свои, пусть и своих сожрать возможно, уж мёртвых, и холодных, и Скверной не горящих. Сожрать и живого, своего вполне возможно — пусть только повод непокорно даст и выступит он против.

Зубы почесать можно не только об труп.

 

Старший вскакивает на ноги резко, не замечая головокруженья, боли, крови.

Животное. Не более того.

Он шанс даёт короткий — рычит зверьём он вновь, без слов понять дав: беги отсюда, неразумный, убирайся прочь скорее и забудь, что видел, территория это не твоя, и труп — не твой тоже, не ты его есть станешь после меня. Нет права быть здесь у тебя, нет права нападать. С чего посмел ты по лицу ударить, позволил кто схватить тебе и оторвать от дикой трапезы меня? Уйди сейчас! Последний шанс!

Секунда. Две. Три.

Старший — бросается, как дикий зверь, как хищник потревоженный, обо всём забыв. Зубами метит он в лицо, раз до шеи не достать.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Рычание и клекот — совсем не то, что Ралей привык слышать от Старшего.
Слова этим напевным, странным жреческим тоном, может, речи и длинные монологи, вздохи усталые и не совсем, пение — изредка; но не рык булькающий, голодный, злобный — такой контраст, как будто подменили, и не Старший сейчас отрывает зубами куски мяса от живого тела — которое, между прочим, тошнотворно воняет паленой плотью, — а кто-то другой, незнакомый.
Быстро же Самсон забыл, что порождение тьмы есть порождение тьмы, и у скверной трехметровой твари точно так же жадно щелкали зубы иногда.

Рев становится громче и утробнее. По спине невольно бегут крупные мурашки. Ралей подбирается, пружинит на ногах, выставляя руки так, будто собирается что-то поймать, и жалеет, что не взял с собой меча — с Достоверностью убить эту тварь...
Какую тварь, олух? Это твой Бог.

Все вокруг горит и жжется предупреждением — уходи, пока еще в силах идти, уходи и забудь все, что здесь видел, не смотри, не слушай и не трогай — пока сам цел еще и нетронут.
Самсон гулко хлопает перчаткой о перчатку — скалит неровные зубы в ответ.
Страха — ни капли.

Ну что, поиграть хочешь?! Давай! Я весь твой! — натянуто-бодро выкрикивает, почти издевательски со звоном ударив себя ладонями по коленям. Бравада заглушает довольное чавкание, перебивает мерзостный запах, от которого короткими слабыми спазмами сводит желудок.

Выжидает, считая не мгновения — вдохи противника (а кем-то другим он теперь не может воспринимать стоящее напротив существо — зверя-человека-Бога); вот ребра раздвинулись посильнее — и ловит бросок за плечи, отпихивая зубищи, сомкнувшиеся на воздухе в опасной близости от лица.
Красный звенит в висках надломленным у основания клинком, втягивая в танец под коротким названием «бой», и ритм единый приобретают дыхание, движения, шаги, стук сердца и напев. Бой — не ярость слепая никогда, не потеря контроля над собой — но перетекание отточенных до автоматизма выпадов, блоков и поворотов — игра с позицией, поиск выгоднейшей, медитация, вальс с пространством. Можно яриться, злиться и пылать до боя или после, но в бою эмоции — слабость, и личность — слабость, и все, кроме тела и острого мышления — слабость.

«Однажды у сороконожки спросили, как она ходит. Сороконожка задумалась и забыла, какую ногу ставить следующей».

От ответного удара в челюсть разбегаются алые всполохи — гудит в воздухе натянутой тетивой, с переходом из квинты в высокую терцию — и насрать, что нет меча, названия защит из головы не вытравить, — отводит предплечьем снова, перехватывая по горизонтали вниз, одновременно давая короткий тычок кулаком под ребра, во вторую точку — преимущество выиграть, стойку ниже опустить, быть быстрее злой и верткой твари, которая Старшим недавно звалась. Зуботычину бы — да такие зубки не выбьешь, скорее кулак откусит.
Отталкивает почти даже осторожно, слабо, обманчиво; подшаг — и заставляет разойтись снова, почти не задохнувшись — дыхание не сбито, ни хрипа, ни свиста.

Очнись, мать твою! — генерал смотрит в сверкающие алым глаза — почти искрящиеся злостью и искренней ненавистью — и на ничтожное мгновение вдруг пугается. Быть этого, конечно, не может, но...
Нужно до него достучаться.

Второй прыжок — еще реще и быстрее — внезапно пропускает. Пасть черна, резкий вдох неожиданности — зубы смыкаются на лице.

Самсон слышит скрежет.

  • Like 3
  • ЪУЪ! 3

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Он слышит слова, к нему обращённые, но речь — как немая, глухая; бессмысленна в целом. Единым потоком как будто бы льётся и без значения по ушам пронеслась, выполнив функцию только одну — показать, где враг, подтвердить, что он там, как будто бы зрения, ночного и острого, теперь уже мало. Он — там.

Бросайся. Хватай. Грызи, как возможно. Рви. И рычи — рычи, показывая своё превосходство. Кричи, как зверьё. Вопи. Извернись, чтобы цапнуть по рукам вопреки.

Чужак! Он пахнет иначе, пусть и знакомо. Не как вурдалак — нечто иное. Зубы так хочется о него почесать… Проверить же стоит, что же такое. Жрать и драть это можно? Попробуй. Грызи.

Мясо — живое под зубами его, трепещет и пахнет, оно ароматно, приятно под зубы ложится, пусть оторвать — сложно будет; грызёт и терзает зубами, как может, но не поджарил, хоть и мог бы — и в том повезло: он слишком взволнован и дышит шумно и тяжко, рычит. Болит в животе; желудок сжимает от страшной рези, но не сейчас — сейчас внимания на то не обратит.

Старший — ест. Он откусил, кусок оторвал, насколько то можно; прожевал совсем мало и проглотил. Кровь на зубах — как немного острит, как сталью ударило в рот; дышит шумно и напряжённо, облизывает красный рот, трогает руками обезображенное мощным укусом лицо — лапает нагло, в рану залез, разрывая всё дальше, водит пальцами средь мяса живого, а после — кровь лижет с пальцев своих неторопливо, как пробуя вкус.

Что-то не так с ней?

Точнее…

Всё так.

Пахнет приятно, похоже, знакомо; кровь как поёт, утекая по горлу — что-то в ней есть. Не торопится вновь куски отрывать от плоти под ним; ёрзает только, когда обернулся, чтобы на умирающий кусок мяса заверещать, что пытался ползти. Тот замирает и стонет слегка, едва слышно — приятно почти; он подчинён — Скверна горит вместо крови, чтобы заставить его замереть окончательно и начать костенеть.

 

Старший утробно и громко урчит, на миг отвлекаясь, но после — визжит, ударяя жертву свою по лицу ногтями — когтями, как кажется мгновенья ему; он кричит вновь, бьёт по рукам, вцепляется в края раны опять — и тянет, и тянет, кожу до подбородка снимая.

Жуёт, давит сверху, лижет опять, языком на сей раз раздвигая края — жадно и влажно.

Вкусно. Неплохо. Нравится. Урчит он и лижет, и лижет навязчиво, мокро, язык погружая в разрыв от зубов.

Слюна течёт на лицо генерала — с кровью, и кожей, и мяса кусками — теми, что собственные для него, теми, что оторваны от тела, что гниёт позади изнутри.

 

Ладони давят на бёдра не сильно, но пропустить невозможно потенциальный удар или попытку стряхнуть — Старший шипит и бьёт по лицу, ногтями проводит по крови и кожу вновь прорывает. Вздох странный под ним — как будто покорный? Давит сильнее; двигает по себе коротко, рвано, рвать лицо, шею ногтями опять вынуждая.

Старший вздыхает и лижет пальцы от крови, наконец, отрываясь от повреждений. Кровь ему нравится: она завлекает, кипит и горит так приятно, что он закрывает глаза.

 

…больно. Опять. Мутит. И тошнит.

Старший — слабо и глухо рычит. Желудок сжимает мучительно, он задыхается — давит на горло сильней всё. Голову — кружит; он тихо шипит, боясь шелохнуться, но трётся тело под ним уж слишком навязчиво. Нет сил закричать, зарычать в полный голос — его только сильнее тошнит.

Задыхается. Дышит всё тяжелее. Сжимает сильнее.

Старший — мучительно давится рвотой Самсону в лицо, кислым потоком из непереваренного мяса и крови. Кашляет кислее ещё — слюна жжёт и его лицо.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Боли почти нет, и страха — тоже; только скула жжется отчетливо — то холодом, то жаром поочередно, и слышно склизкую возню на лице — в ушах гудит, и как сквозь воду утробное урчание. Довольное? Эта тварь довольна, что сейчас сидит на нем и... а что оно, собственно, делает?
Самсон устраивает руки на чужих бедрах почти автоматически — слишком уж удобно вот так, — приглушенно чувствует, как оно водит языком, раздирает, тянет кожу, шипит — и тяжело, взволнованно, натужно дышит. Генерал вздрагивает против собственной воли — тяжелеет в груди, — и сам выдыхает протяжно, наблюдая, как оно откидывается назад, давя почти двусмысленно, пальцы от крови облизывает — красные зубы, красные руки, глаза красные.
Оно рычит — и хочется зарычать в ответ, но не злобно, не яростно, не грубо. Влажные звуки — дергается, когда боль легкая все же пробивается, покалывает, в голову ударяет — распаляет только сильнее.

С-с-с-с... С-сука... — шепчет неслышно, сипло, придушенно — осторожно, только бы не спугнуть тварину, которой его Старший стал, не дать снова жрать вурдалака, не дать убежать, не дать еще раз атаковать — теперь уже, судя по всему, в горло, защищенное горжетом — но сколько укусов потребуется, чтобы отогнуть сталь?
Оно ерзает, отодвигается, и руки почти что сами дергаются, сдвигая бедра, то невесомо скользят по бокам, то держат крепко — за это Самсон снова и снова получает по лицу, но это практически неважно.

Красный лириум горит в крови — почти что ощущает, как он жжет рану на лице, уже сейчас пытаясь начать заращивать поврежденное, разодранное, увеченное.
Горит не только лириум — Ралей закрывает глаза, почти игнорируя довольное урчание над собой; оно не такое, как обычно, не мягкое, не нежное, не игривое, не раздраженное даже — опасное, жадное, подавляющее.
Самсон, не сдержавшись, все-таки рычит в ответ.

Оно урчит еще утробнее — болезненнее, что ли, приостановившись, словно не решаясь продолжать, замерев натянуто.
Почти ничего не разглядеть — кровь и слюна заливают глаза.

И что-то теплое рывком — в лицо — мокрое, кислое, отвратительное, с коротким нёбным рыком — выплескивает из черной пасти.

Фу, блять, фу, нахуй!

Бьет его все-таки — с оттяжкой, с размаху, с отмашкой, по голове да сбоку, резко скидывая с себя, отплевывается от рвоты чужой — вонючей, жгучей и липкой, — одним движением перчаткой стирает слизь, кровь, желчь, скверну, слюну, мясо — и что там еще намешано?! — с лица, хотя скорее только размазывает.
Не тратя времени на брань и отвращение, ловит за ногу, подтаскивает к себе, заминает, крепко стискивает, прижимает к земле, рычит в ухо громко и отчетливо, оттягивает голову, вцепившись в волосы.

Лежать, — приказывает — никак иначе — в полный голос, четко, твердо, но понимает ли его тварь? Вряд ли оно его даже слышит.

  • Like 4
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Дышать сил нет: оно почти даже жалобно сипит, захлёбываясь от боли в животе, оно воет глухо, оно вяло верещит, придавленное сверху — и новый поток жижи содрогает гадко тело. Желудок сжат до боли, как скручен сильною рукою, и оно вновь воет, почти даже рыдает — злобно и не понимающе, возмущённо почти. Отчего и не поесть даже? Пищевод сводит до вопля немного, но комок мяса, крови, слюны и желчи — ползёт вверх; дышать сложнее — оно давится дыханием своим. Неприятно плотный до того, теперь он — скорей как полужидкость, изливающаяся на землю, в самое его лицо почти, злобой и голодом обезображенное.

Не уродливо тело его сейчас — обычно вполне, более обыкновенно, чем неземная тварь в три метра ростом об изувеченных когтях, вытянутых, как будто на дыбу, ногах, о стигматах на руках; но столь лик столь злобой первородной искажён, что малый из смертный сейчас признал бы в нём человека, равного себе по разуму и духу. Рот прожигает палящей, как огонь, кислотой; оно кашляет в землю, и слюна попадает ему же на лицо — жгучая, едкая, ядовитая для нормальных людей, но нормальных здесь нет.

Еда давит сверху, как будто бы победила; еда выжила — это охоты провал. И что теперь, едва съест едока? Так не должно быть, хищник внутри, прорвавшийся, наконец, это знает, но продолжает кашлять остатками трапезы дикой. Забивается между зубов; вонючие комки оно старается выскрести языком, да не удаётся.

Истошно вопит, силы обретя. Пустой желудок — для возмущенья повод.

 

Это он, красный, виноват.

Это он, маняще горящий изнутри, не дал себя сожрать.

Это его, рычащего и кричащего неизвестные слова, нужно разорвать.

Это в его внутренности оно окунёт руки — так, чтобы крови по саму кость.

 

Тварь орёт. Тварь верещит. Тварь визжит. Тварь дёргается отчаянно под ним, но давит — слишком тяжело; оно сипит яростнее всё, и кровь вскипает изнутри. Оно не видит — только чует, как молния кусает, сводит до дрожи пальцы; оно ещё не понимает, что сила, что в крови — оружие его, естественное, как дыхание само. Это — жизнь его, и горение — суть бытия гнилого.

Визг непокорённого, но избитого и вжатого позорно обращается в атаку: оно выдирает одну руку и хватает своего красного врага за глотку — отчего-то твёрдую совсем, сталью под ладонью отзывается.

Молния блестит, кусая горячий от крови металл, короткой вспышкой в темноте.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Тварь блюет снова, а потом орет в ответ — сначала сдавленно, затем все громче и увереннее, рвется из-под него, но Самсон не уверен, что сам встал бы сейчас, придави его доспехами.
Визжит, вопит, вырывается — он ловит и руку заламывает, коленями о землю опираясь, в ухо рычит снова, коротко цепляет зубами, спускается ниже, к шее, кусает, прижимается, оставляет грубый, рваный засос — оно извивается, мешая, и хочется приложить покрепче, скрутить пожестче.
Дышат тяжело они оба — от усталости и злости, да?

Лежать! — рычаще повторяет, резко дернувшись — чтобы почувствовал давящую, тупую боль, чтобы вдохнуть не мог свободно ни секунды.
Почти что расслабляет внимание, поддаваясь горячей тяжести, судорожно лижет плечо, открытое из-под натянутой мантии, кусает слабее.

Короткий визг, оглушающий треск — и  г о р я ч о .
Самсона дергает всем телом против воли — сильно, будто кто-то ударил в разные места одновременно, жжет, пронзает, колотит — он резко и шумно вдыхает от боли и неожиданности.

Ах ты пидор!

Бьет снова — и снова куда менее ласково, — хватает руку, пустившую молнию, выворачивает слишком уж резко — и слышит чавкающий хруст. Замерев на мгновение — испуганно, — выдыхает, когда его собственное тело, сведенное судорогой, наконец болезненно расслабляется, и холодное онемение отдается, кажется, в каждом суставе.
Ожогов он не замечает.
Доводит руку сильнее — одним рывком ломает окончательно, заводит за спину, ложится на нее, фиксируя плотно.

Реш-шьил меня уебать, да? Ну д-да-авай, попробуй! Я сам тебя у-уебу! — его все еще подергивает, и язык не слушается, но вцепиться в волосы посильнее это не мешает. Самсон грызет открытую шею, впивается зубами, слизывая укусы, тянет так, что было бы страшно за артерии со скверной кровью внутри.

Ударяет по виску сбоку — снова, — ремни отцепляя привычным движением, прижимает бедрами посильнее, когда доспех и поддоспешник стаскивает.
Мантии все еще слишком практичны.

  • Like 2
  • Ор выше гор 1
  • ЪУЪ! 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Помутнение, от которого —божественный восторг по скверным ядовитым венам; от которого — клыки кривые, не свои, нещадно в плоть; от которого — истекает кровью; от которого — сломанная рука, горящая запоздало болью кость, прорвавшая изнутри плоть; от которого — гул бездумный в голове, заменивший разума останки. Тварь верещит, не стеснённая ничем; верещит и бьётся, как в агонии дурной; верещит, себя самого оглушая визгом драным; верещит, не замирая ни на миг.

То не гнев — оно живёт внутри, как часть дурной сути; слилось настолько, что не оторвать без боли.

Кипит. Горит. Болит.

 

Оно хрипит: «Дай лишь добраться до своей глотки». Оформленная мысль сверкает через воспалённый разум, сквозь алую бездну сознания, как молния в глухой ночи — только криком, нечеловеческим, рвут вдвоём её.

Оно лежит, как будто подчиняясь — но не власти в возгласе коротком, а боли. Оно рычит, но не покорно — сложно горло рвать своё гнилое, кипящее от кислоты и рвоты, новым воплем; рычит — в ответ на хватку в коротких волосах. Мышцы шеи беспомощно горят, полыхает кожа от укусов — оно только клокочет, едва ли не скулит.

ОТПУСТИ!

Оно завывает в тишине ночи.

 

В голове — гудит после удара по виску; оно не слышит, как расходится вновь шов.

Опять мутит. Схаркивает порожденье тьмы гадкую слюну — вязкую, пахнущую кровью и кислотой, с желтоватыми комками кожи вурдалака, что уж мёртв.

Вот же он — впереди.

И позади.

Оно кричит, насколько хватает сиплой, пересохшей от рвоты глотки и круженья в голове. Попытка вновь голову повернуть — щёлкает глухо челюстями; мутный взгляд — и дыханье тяжело.

Нужно укусить. Металл блестит.

Нужно.

Тварь, не покоряясь, второй рукою тянется опять, но опускает на очередном движении внутри себя.

 

Самсон крепче вжимает это — сквозь зубы дышит, рукой давит на сей раз не вверх за волосы, а вниз. Челюстями кусачими и орущими — во влажную землю, чтобы не сбежался на крики и рык весь Тантерваль.

Движется грубо, рвано, быстро, впивается зубами в загривок — сжимает до крови.

Вой срывается под тяжёлыми рывками — оно противится ещё, дёргается, рвёт себя само в попытке избежать чужих зубов в своей плоти — Скверна поёт в них двоих.

Поёт громко, надрывно, перепевая, пережигая — Самсон быстро отвечает на рывок, вгрызается ещё сильнее, яростно давя любое сопротивление визжащего порождения.

 

Порождения!

Осознавал ли он сейчас, что трахает порождение тьмы?

Вряд ли.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Давит сильнее, но рот зажимать рукой опасается — лучше пусть облеванную землю под носом грызет, чем ладонь. Тварь рвется меньше, почти скулит — видимо, сломанная рука отрезвляет даже такое странное буйство — Самсон никогда раньше не видел бешенства в таких масштабах, но это... определенно увлекательно. Завораживает.
Да что уж там — заводит.
Рычит глуше, клокочуще, утробнее — даже сыто слегка, но все еще не удовлетворенно; снова резко вздергивает его голову вверх, отворачивая воющий рот — лишь бы не цапнул! — снова покрывает алыми засосами кожу на хрипящей глотке.
Чем бы оно ни было сейчас — оно восхитительно.

Не рыпайся, — громким, свистящим шепотом в висок, и, позволив себе легкую игру на грани, целует в край губ — тут же отдергиваясь от щелкнувших совсем близко зубов. Скула горит и жжется болью — Скверный лириум неслышно рокочет внутри, но Самсон не обращает внимания. Сейчас все его внимание, вся его острота — на этой твари.
Расслабляется постепенно, осторожно, хотя и знает, что нельзя, позволяет себе больше, грубо лапает почти свободной рукой, впивается пальцами, шумно, надрывно сглатывает.

Чувствует, как тело под ним напрягается, слишком смутно — кончает быстро и смазанно, вцепившись в плечо зубами до боли в челюсти; судорожно выдыхает в волосы, на несколько мгновений ослабляя внимание даже чересчур — отпускает голову, дрожащими руками гладит почти с острой, опасливой нежностью.

Очнись! — шепчет снова, пытаясь достучаться и сквозь его, и сквозь собственный морок — страх смутно, неотчетливо восстает, сжимает грудь, оставляя ощущение холода — а что, если не придет в себя совсем?
Что, если так и останется тварью, и — все, это конец, это конец.
Это пиздец.

Очнись, на кого... ты похож! — дышать тяжело, а орать — еще тяжелее, но Ралей как-то умудряется. — На архидемона блядского?!

Мысль проскальзывает быстро — генерал хватается за нее, не обсасывая.
Поднимается на локтях, пока еще успевает.

Давай-давай, рычи! Еще в дракона превратись тут, чтоб наверняка!

  • Like 3
  • ЪУЪ! 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Речь льётся — рвано, непонятно; тварь отчаянно ёрзает под ним и рвётся на свободу — нужно раны зализать и пораженье пережить: слишком сильно уж знобит позором влажным, болью ужасной, униженьем торопливым. Оно уже не рычит, не старается дать понять: «Эта территория моя, эта еда тоже, а ты здесь — смердящий чужак, и сейчас я тебя сожру, если не уйдёшь, признав всё это за мной». Отлично сознаёт: проиграно сражение, утерян момент, пусть не поздно вновь постараться зубами вцепиться в глотку.

Глотку, которая у самого горит: оно дёргает шеей, стараясь счесать раны, но не выходит. Болит спина — оно вновь силится отползти, пока нежертва сверху отвлечена, пусть замысловатые звуки издаёт, пусть пытается кричать — тварь шипит, тварь бьётся, как в истерике дурной, тварь орёт осипло, вновь подвывает и кусает воздух, щёлкая отчаянно челюстями.

Но то — не знак «я вновь, сейчас же, брошусь на тебя». Ещё и не мольба — покорства мало в сонме звука том, но уже — желание сбежать и затаиться, скрыться.

Скрыться от этих рук, мнущих и рвущих.

Скрыться от этих слов, знакомых и отвратных.

Скрыться от этого позора.

 

Тварь гибко извивается опять; кровь горит внутри и раздирает будто раны с силою особою — и единственная то причина, почему оно вырваться способно, отбросив, как невидимой волной.

Тварь незамедлительно ползёт, опираясь лишь одной рукой на землю: встать нет сил сейчас в нём; нет сил и броситься опять, нежертву доломать: сложнее оказалось то, чем чудилось с надеждою в азарте охоты.

Тварь шипит опять, предупреждая: «Не приближайся, загрызу». Похоже, оно способно сделать то.

 

 

Взгляд — насторожен, и почти разумен он. Знакомы звуки — не слова ещё; чудовище с человеческим лицом шипит, шипит визгливо, отползая и не смея спиною повернуться. Рука скрипит в ответ — оно коротко верещит, скулит и воет — от боли.

Взгляд — насторожен и направлен на одного. Дыхание хрипнет; в виске колотятся слова, но связать их воедино — не сейчас.

Взгляд — алый, но не гневный. Опаслив он, раскрыты широко глаза, шумно оно вдыхает смрадный, трупный, красный кровью воздух и шевелит коротко ушами, как прислушиваясь к миру вокруг — как к извечному своему врагу.

 

Оно рычит, но как-то глухо — не беззлобно, ярость ещё таится в звуке, прорывающем повисшую тишину; оно рычит, как будто без желания на то.

Рраррррр..! незамысловато тянет, пытаясь слово повторить.

 

Не моргает и ворчит, напрягаясь телом всем; щёлкает коротко в руке при новом яростном прыжке. Ошибку свою помнит: метить в шею клыком не стоит. 

Лучше искрой пламени на ладони — металл оплавится, оно поняло неотчётливо, что болезненную для зуба сталь, окружающую плоть, надо уничтожить. Попасть не выходит, как намечено; вместо этого — плавится жидко красный кристалл, до порошка.

 

Иронично, что говорила нежертва о драконе.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Он вырывается — Самсон не помнит, как, не понимает; тоже пытается отдышаться и мотает головой, ртом воздух хватая судорожно до хрипа — удар молнией закованного в доспехи человека и вовсе бы мог убить, но он уже давно был не человек, а краснолириумный ужас, и у молнии хватило силы его только обжечь и спутать мысли — даже не остановить, но лишь замедлить ненадолго. Коротко рычит — хватает землю и бьет по ней, слишком мягкой, кулаком — нельзя уподобляться, нельзя позволить красной ярости тоже затопить сознание, нужно быть собранным и спокойным, победить — а потом показать, что ты не враг своему противнику. Такое срабатывало со всеми рекрутами, когда у них начинались приступы, но вот сработает ли сейчас?.. Сейчас...

Сейчас не тот случай, — цедит вслух сквозь сжатые зубы, шумно, со свистом, вдыхает, чтобы рвануться вперед — как раз к тому моменту, когда тварь снова кидается на него, и на сей раз в ладони ее — огонь.

Блять! — успевает воскликнуть Самсон прежде чем почувствовать жар лицом, но — ни отпрянуть, ни увернуться. Потерянное преимущество позиции.

Пламя неожиданно слишком красное и трещащее, и он успевает схватить Старшего за горло, пока он так удобно развернут к нему передом, мрачно радуясь, что промахнулся, до того как понимает, что чего-то не хватает. Чего-то, что всегда маячило перед носом, стоит опустить взгляд.
Блять.

Заебись, спасибо нахуй! — орет генерал как можно громче, так, что у самого закладывает уши, стараясь заглушить булькающий рык, чувствует, как слюна стекает по подбородку, а кровь — по щеке. Кажется, эта тварь наконец-то начала реагировать на слова. — Кто теперь чинить будет?! Кальперния задницей своей зашьет?! Захера огнем раскидываешься, чудище?!

Мышцы, сведенные, ноют нестерпимо, и алые молнии беснуются совсем близко к коже, жалят, танщуют, выводят злобные антраша. Самсон рычит в голос, чувствуя, что Старший вот-вот пульнет магией еще раз — и швыряет его на землю, не давая сосредоточиться.

Очнись! Очнись, сука, пожалуйста, очнись! Что все эти дебилы будут без тебя делать?!

Сплевывает кровь на землю — в груди горячо, и мельком Ралей понимает, что тварь попала огнем именно по кристаллу в доспехе, сумев его уничтожить. С одной стороны, теперь эта дыра может оставить огромный ожог, а с другой — лучше бы ожог, чем оплавиться заживо.

Доволен, пидор?! Охуенно вурдалака поел?!

  • Like 1
  • Ор выше гор 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Оно задыхается — недолго, сипло, злобно; цепляется когтями — мелькает неожиданная мысль, что это позорище никак нельзя назвать когтями: оно какое-то непривычно плоское, не смертоносное, не раздирающее, не чёрно-алое, мучительно сверкающее красными прожилками — оно отвлекается на сформированную мысль о том, что не может привычно разодрать. Что-то явно было не так, и оно отчётливо это понимает; оно упускает момент, когда оказывается на земле, и снова оползает, извиваясь, сворачивается, шипит глоткой — скорее предупреждающе, нежели агрессивно.

Не похоже, чтобы из такого положение можно было успешно прыгнуть снова.

Оно шипит громче; интонации, сам голос — резкий, мерзкий, противный… недовольный? Оно царапает землю, снова отчётливо сознавая: с руки что-то не так.

Они должны быть другими. Почему они не несут кровь и смерть так легко, как должно? Почему так сложно драть? Почему они звенят от кипящей крови?

— Арррря!

 

Тварь царапает своё лицо руками.

Хватается за него отчаянно.

Смотрит снизу вверх.

Царапает снова, но чего-то снова не хватает. Обычное лицо — слишком ровное, слишком как у врага, нависшего и орущего; по щекам стекает кровь, и оно облизывается беспокойно, урчит, сворачиваясь почти плотным клубком, и закрывает уши руками — довольно откровенное «прекрати», которое стоило бы выразить таким же звуком, а не шипением глоткой и гулким стрекотанием, отбивающим буйный ритм где-то под черепом.

Под носом — запах гнили и красного порошка.

Над головой — рычание.

Готов ли он сдаться?

Нет.

Но всё-таки ворчит, вслушиваясь в поток того, что можно определить как злость, которая, как ни странно, не кажется угрозой применения силы; он подтаскивает под себя руку и снова визжит, когда двигает ей особенно резко. Кость торчит наружу; он отчаянно кусает сам себя за вывернутую наружу плоть и скалится, сверкая красными глазами в темноте — напряжённо следит, ожидая чего угодно.

Нового потока смутно знакомых звуков, переплетающихся в…

— Срррррсоооорррр… Арррргх!

Глотка кажется как будто не своей. Звук должен быть другой.

Но какой?

 

Запах ему известен очень даже хорошо; он принюхивается снова, но до сих пор тревожно скалится, предпочтя занять выжидательную позицию. Он скулит — почти пристыженно, как будто понял, что ему только что высказали; скулит и снова сверкает глазами.

Из щеки течёт кровь.

Он снова изворачивается так, чтобы укусить себя за руку; ноет — страшно, отвлекающе от слов.

Слова. Речь.

Вместо внятных слогов глотка мучительно исторгает из себя вопль, когда кость резко сращивается, не позволяя ему же самому отодрать от себя руку окончательно и отбросить в сторону, как словно могла вырасти непременно новая; глотка исторгает из себя короткое, усталое стрекотание. Он лижет истерзанную руку, старательно вылизывает, как будто это могло хоть сколько-то помочь унять боль в скользко, влажно щёлкнувшей конечности.

— Самсон.

Слово звучит не так отчётливо, как бы хотелось; скорее урчаще, скрипяще, булькающе-влажно, нежели внятно — и почти по слогам. Он узнаёт смердящий запах — сложно не узнать того, чья кровь ещё опасно полыхает во рту; он узнаёт сам гневный звук — сложно не узнать того, с кем много говорил.

 

Тяжело только понять, откуда взялось слово говорил в его голове, и что вовсе оно означает. Сознание отдаётся плавным, монотонным треском — совсем как издававшая совсем недавно ломкие звуки при малейшем движении рука; во взгляде красном — разумного мало, но всё-таки есть.

— Самсон, — повторяет, как скрипя не своими связками. Как если бы на них осел песок — или мелкая стеклянная крошка.

 

Говорят, порождения тьмы способны повторять человеческие звуки.

Говорят, некоторые их них способы полноценно говорить, а не только лишь истощно орать и завывать в затхлой, душной темноте Глубинных Троп.

Почему-то он уверен, что тоже может.

— Самсон, — снова, засело в голове.

Это важно.

— ...рука...

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Рык тонет в ободранной от крика глотке.
Пальцами Ралей слепо шарит по остывающей дыре в груди, и сухо шуршит лириумный порошок, ссыпаясь на землю последними горстками некогда мощной части нагрудника.
Блять, ну зачем?
Красное шевелится под кожей, как черви, как кровавые сгустки — его рев утихает, подавленный чем-то — зачем-то, — недовольно, рокот, столь мощный всегда, особенно в злобе — смолкает, придушенный.

Стук.

Самсон остается начеку — он не боится нового прыжка, теперь уж точно поймать успеет прямо на подлете, — но бессознательное заставляет насторожиться, когда тварь шипит протяжно, вздрагивая телом. Темнота ему на руку — не видно вывороченных, склизко блестящих кишок вурдалака и рвотных масс, в которых — куски мяса, и тошнит не так сильно, как могло бы.
Старший показывает зубы на мгновение — острые, — и Самсон сглатывает, неуверенный, что чувствует насчет всего этого. Дыхание — поверхностное, судорожное — он старается задавить; не только лишь для того, чтобы не привлечь лишний раз внимание твари, но и чтобы унять себя самого.
Короткий клокочущий звук — если удастся намотать что-нибудь на руку, можно всунуть ему в пасть — и тогда справиться будет уже легче.
Справиться с чем? Чем он стал? Чем он будет? Как вернуть?

Слова твари похожи на скрип, и хрип, и скрежет — где мелодичный очаровательный голос?
Визг когтя по камню — вот что этот голос сейчас.

Рука... Ну что рука? — сипит, совсем уж мельком понимая, что еще немного — и даже ему самому голос можно сорвать. — Что рука?!

Оно прижимается к земле, как будто пристыжено, как будто понимает слова, и кажется таким жалким, слабым и слишком знакомым — и видеть его в таком положении... больно?
Вместо ярости, вместо недавнего всепоглощающего желания раздавить, сломать и уничтожить в грудине слабо шевелится странное, неподходящее, непривычное здесь чувство.
Нежелание причинять боли? Жалость?

Успокойся, бля... — интонации почти усталы. — Успокойся, и мы сможем сейчас сделать что-нибудь с твоей рукой.

Что оно от него хочет? Вправить явно выломанную руку? Залечить? Просто тянется к тому, что рядом, чтобы успокоить боль? Чувствуют ли порождения тьмы боль?

Да что с тобой сделать?!

Оно смотрит двумя пылающими точками — и Ралей даже не хочет предполагать, что именно оно там ощущает — явно ничего хорошего, — но нужно сию минуту сделать так, чтобы Старший стал нормальным. Прямо сейчас.
Тантерваль молчит в ответ на эти крики — ни огонька, — и венатори, видимо, плевать, что происходит под самым их носом, либо они настолько скрытные и умелые разведчики, что он просто не видит их агентов прямо сейчас.

Кого позвать на помощь?

 

Самсон пытается сдержаться. Очень старается.

Но все-таки протягивает руку в странном, неуклюжем бережном жесте.

  • Like 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Гнев — омерзителен.

Желание причинять вред — омерзительно.

Удовольствие от одной мысли о мести — омерзительно.

Жажда обладать жизнью — омерзительна.

Нет больше соды, которая смоет эту грязь.

Нет больше того, кто простит опять.

Да и не нужно ему.

 

Старший — рычит куда тише и руку, хотя бы теперь уже целую, к себе прижимает; движение ей — равно что раскалённым металлом опалить насквозь плоть, но он сдерживается, насколько возможно, от воя, от нового крика, от невнятного визга. Он сам себе бывал омерзителен, он сам себе казался грязен, особенно сейчас — ничтожным животным, не могущим высшей ценностью, разумом, обуздать якобы всегда низменные, какие-то точно бы лишние страсти, мутью ложившиеся на кристально чистую рациональность, будто присущую врождённо всякому.

Столь многие об этом твердили, что голоса всех этих давно мёртвых людей порой звенели в его голове; говорили, что душа состоит из разумной, яростной и страстной частей и что править должно тем, у кого превалирует разумная; говорили, что высшее, совершенное состояние разума — мудрое бесстрастие.

Он помнит. Сейчас — помнит, как никогда прежде.

Старший смотрит на протянутую руку — и хватается за неё.

 

Самсон, он повторяет, внимательно глядя в глаза своего генерала. Разума, быть может, несколько больше и стало, но его гнев, его ярость сильны, как никогда.

 

Злость родилась в нём скоро, моментально, стоило лишь чужому огню появиться, стоило только проклятью коснуться его людей, его паствы — тех, чьи жизни, и судьбы, и думы, и чувства — его, ибо ему доверились те, кто пошёл вслед за ним; он смирил себя самого, даже когда впервые назвали его вурдалаком — не гарлоком, на том и спасибо.

Возможно, не стоило брать это всё под контроль — не стоило относиться лояльно.

Возможно, не стоило не давать себе тот выход, которого он желал, которого требовала его натура — гнилая от Скверны, насквозь из порока, из ярости, из негодованья, из гнева.

Возможно, не стоило играть со всеми неверными в Бога, который услышит, поймёт и примет таким, каков есть. Он посмел забыть про паству свою, про единственно высшую ценность, последнее, что у него осталось, — и что получил?

Старший зол — и гнев не угасает, пусть и пылает здесь и сейчас не столь ярко, как мог бы — вспыхнув тогда, он зажигался только сильнее, только сильнее душил, огненным смерчем снося на своё пути всё. Дарующий силы и порождение страсти, творящий из человека неразумного зверя, играючи и ненадёжно толкающий к опасности, к смерти; зажигающий кровь подобно заклинанью из тех, что ныне запретны.

Старший зол — и Старший вновь негромко рычит, но уже совсем не как зверь.

 

— …я в ярости, и мне нужно было дать выпустить гнев, — тихо он признаёт. — Кое-что… произошло — тогда, когда я пошёл за драконами с небольшим отрядом венатори. Я их… подвёл.

Вновь тишина. Старший ведёт плечом.

— А рука у меня всё ещё болит.

Ночь почти бесшумна.

— Спасибо.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ралей готов ударить, когда рука вцепляется в его ладонь.
Ралей готов ударить, когда оно открывает пасть.
Ралей готов ударить, когда раздается шипение — первый звук его фамилии.
Но взгляд у твари — слишком внимателен и жив. Как будто как обычно — но с рычащей злобой.

И оно вдруг говорит.

…я в ярости, и мне нужно было дать выпустить гнев. Кое-что… произошло — тогда, когда я пошел за драконами с небольшим отрядом венатори. Я их… подвел.

Не то чтобы Самсон не понимал.
Отдаваться без остатка гневу — это была жизнь и война каждого красного храмовника. Он знает — злость не в лириуме, злость — в них самих, и всегда там была; красный лириум всего лишь распаляет ее, накаляет — и питается ею.
Иногда Самсону кажется, что если дать красный ребенку, в котором нет злости — он не сойдет с ума, не поддастся ревущей огненной песне, не будет жаждать убивать все вокруг — лириум просто поглощает его, сделав собой — потому что питаться ему нечем.
Иногда Самсону кажется, что он превращает в красных чудовищ только тех, в ком слишком мало ярости — и становится их пылающей яростью, посаженной в глазницах.
Не потому ли они со Старшим — еще не чудовища, хотя пьют красный лириум больше всех?

Потому что в них двоих слишком много ненависти?

Слишком много отчаянного ужаса, все они изнутри — алый ужас, который сильнее лириума, сильнее скверны и самоей злобы под черепной коробкой.
Жуткая змея, влажно блестящая чешуей — у них прямо в головах, ненасытная, чавкающе скользящая в мозгах.

...Где же ты, где?
Где твой оскал, темный блеск
Чешуи?
Больше
Огня.
Больше
Развалин.
В море крови
Искупаешься
Ты.

 

А рука у меня все еще болит.


Нехер было кусаться, — Самсон снова прикладывает ладонь к щеке — кровь уже застыла темно-бурой массой на половину лица, и ее прекрасно дополняют грязь, земля, сажа и ошметки мяса пополам с желчью. Охуенная, наверное, картина.
Заебись, спасибо, Старший.

Ты больше не орущая хуйня, которая хочет меня убить? — на всякий случай спрашивает он, крепче сжимая ладонь — не выпуская.
Теперь уж точно нет.
Теперь можно иметь на это право.

Насколько может аккуратно генерал поднимает Старшего с земли — не тварь уже он, не оно, мечтающее только вгрызться в плоть и сожрать, но все равно странное, скребущее как незаточенный клинок чувство остается совсем рядом — Старший ли это? Что это такое теперь?
Самсон смотрит в лицо — разглядывает карие глаза с красным огоньком на дне радужки — и пытается угадать, что только что произошло.

А главное — по чьей вине?

Кто? — глухо, сквозь зубы рычит он, приближая окровавленное лицо.

Темноспинная змея поднимает голову.

  • Like 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Нехер было кусаться.

Орущая хуйня, которая хочет его убить.

 

Старший смотрит в лицо своего генерала — окровавленное, отдающее желчью и мясом, грязное землёй — и понимает, чья это вина. Порождение тьмы всегда остаётся порождением тьмы; он касается запёкшейся корки пальцами, не торопится поддевать — только давит своей проклятой, оскверняющей магией, единственной, которая доступна сейчас, и, как может, старается облегчить боль от своих зубов — отчего-то он не сомневается, что сам грыз.

В животе неприятной тяжестью недавней трапезы, отнюдь не божественно сытной и не кончившейся ничем хорошим, урчит; такое ощущение, как будто бы желчь вместе с остатками мяса вновь готовится поползти наружу, презрев законы вечного падения вниз. Стоять на ногах не слишком удобно: болит поясница и ниже; болит рука — но, в общем-то, нехер было кусаться. Оспорить данный тезис Старший не может.

Рукавом мантии, если остаток одежды ещё можно именовать столь гордым словом, он вытирает желчь.

 

— Я не знаю кто, едва слышно отвечает Старший. — У меня ни малейший идеи о том, что она такое, если можно назвать это существо так. Оно выглядело как женщина. Темноволосая. Желтоглазая. Весьма красивая. Вряд ли полноценно человек, хотя выглядело так. Но и я выгляжу человеком. Внешность весьма обманчива.

 

В шепчущих куцых обрывках полноценных фраз ему самому сложно себя узнавать.

И из принципа, памятуя о том, сколько ярости в той женщине вызвало сравнение их обоих, он сравнивать продолжит.

 

— Я не знаю, откуда она взялась, — интонация вновь резко улетает вниз, хотя и не должна упасть столь резко, — и я готовился к другому. Мы же шли за драконами, а не… — Старший сбивается с мысли. Давно с ним такого не было. — Не ко встрече с женщиной, которая окончательно разозлилась на меня за то, что у Рубигинозы есть имя, и сорвалась не на мне, а на венатори. Поначалу она гневно заявила, что я осквернил дитя с кровью всего мира, как будто я сам не знаю, насколько ценна драконья кровь! — короткая вспышка негодования так ощутима, что её почти можно схватить. — Как будто плохо, что Рубигиноза — есть. Как смогла бы вовсе существовать она без имени?

 

Старший выдыхает, силясь восстановить разумный поток речи, насколько то возможно. Oculum pro oculo, dentem pro dente. Таков принцип симметричного возмездия.

— Никто даже её не тронул. Никто не тронул драконов, что она обожает, подобно странной драконопоклоннице. Никто не причинил ей зла. Она прекрасно знала, что Рубигиноза заражена, она назвала её искалеченной драконицей, но не стала силиться мстить мне сразу. Почему сорвалась на них, а не на мне, хотя это я посмел осквернить дракона и дал ей имя?

 

В голове многое не укладывалось.

Старший резко мрачнеет, но ещё силится держать себя в руках.

 

— Она сказала мне: «Видать, мне правду говорили — заносчивость тебя воистину слепит, о Старший», негромко и медленно, как будто в задумчивом стурпоре, он произносит. — Она сказала мне: «Жаль, Инквизиция подобной тактики решила не придерживаться в Убежище». Я не знаю, откуда это ей известно, и кто ей сказал. За нами следят? Есть предатель в наших рядах, который отыскал эту мать драконов? Она сама кого-то взяла под контроль? Она подсматривает через Тень, но при этом умудрилась пройти мимо Кошмара и его армии демонов? Что она знает про нас всех — и как давно? Откуда она узнала про Убежище и Инквизицию? Если это всё известно ей достаточно давно, то почему только сейчас, хотя я, очевидно, совершил такое, что для неё, странной драконопоклонницы, должно быть немыслимо? Почему не проявила себя ранее, когда ещё только появилась Рубигиноза? Даже если не знала, куда мы направляемся, то как узнала?.. — Старший понимал, что вот-вот начнёт ходить по порочному кругу, но выбраться из зацикленных мыслей было очень тяжело, особенно для настолько разрозненных, яростных. — Она знала, кто я, но не напала сразу. Она знала, чья кровь на моих руках, но не попыталась причинить вред, как только увидела. Ждала, когда это сделаю я? Или для неё, в принципе, терпимо заражение дракона красным лириумом, но факт наличия имени отчего-то стал последней каплей? А если, наоборот, сравнительно недавно, то как она успела узнать про всё это, обсудить мою личность и разведать, куда я направляюсь?

 

Вопросов — чрезмерно много, и ответов у него нет. Мать драконов права, что таковые он отчаянно ищет; оставалось только надеяться, что он получит вскорости внятное обоснование тому, что произошло, и не допустит, чтобы оно повторилось снова, ибо оставить без ответа всё это — не в его духе. Старший и правда силился минувшее время осознать то, что случилось близ проклятого Киркволла, но так и не смог отыскать должного обоснования; впрочем, он не желал полагать, что столь странное существо вело себя сколько-нибудь неразумно. Он не отрицал влияния эмоций на поступки, но эмоции, как ни странно, не возникали из пустоты.

Старший желал ответы — и он их получит. Любым путём, даже если для этого придётся использовать всё, что есть.

Даже если… он вспоминает о Кошмаре и его демонах вновь.

Да, это хорошая идея.

 

— Кто-то знает о нас что-то — и я не могу уточнить ни кто, ни что, если ты желал бы сейчас меня о том спросить. Я не всезнающий, — с сожалением признаёт Старший, — и мне тоже категорически не нравится ощущение неизвестности, мне тоже не нравится знать, что некто неизвестный наблюдает, и я не намерен жить с этой навязчивой мыслью. Я не знаю мотивов той женщины, я не знаю, чего от неё ожидать, но всегда нужно понимать: есть шанс, что этим кто-то воспользуется, есть шанс, что она тоже решит поговорить с кем-то, с кем не стоит.

 

Старший недолго молчит — выдыхает медленно, отсчитывает десяти, но дрожь не исчезает, даже когда он вцепляется в руку своего алого генерала сильнее и молча смотрит в его глаза — уставшие, но красные.

Старший не совсем идиот — и он понимает, что Самсон желает решить эту проблему в виде странной женщины, даже если никто из них не понимает, что она такое, и как это уничтожать навсегда.

Быть может, и не стоило ему говорить.

 

Никаких ответов.

Полная неизвестность.

Только злость — и жажда мести.

 

Я хочу выпотрошить её память, он признаёт сам себе злым шёпотом. Я хочу её уничтожить.

 

Старший никогда не был добрым Богом.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кровавая корка неприятно стягивает кожу — хотя по сравнению с тем, что недавно произошло, это такой пустяк, что наплевать и растереть. Самсон ловит пальцы Старшего, отстраняя от лица — не боль сейчас беспокоит больше всего, но непреодолимое жгущее желание почесаться, отодрать мешающее, расковырять раны, избавиться от этой горячей чесучки, рожденной действием лириума. Заживляет он быстро, но болезненнее и неприятнее в несколько раз, чем даже магия самых сильных целителей.
Гораздо же больше боли его сейчас беспокоит рука Старшего — хотя сам видел, как она буквально срослась обратно практически тут же. Всего пара щелчков и глухой хруст — никто бы так больше не смог.

Сильно болит? — сипит, сам удивляясь своей странной жалости. Странному отношению к своему Богу, которое впервые не граничит с пренебрежением и полным отсутствием сочувствия. Воин и генерал красных монстров, который жалеет кого бы то ни было.
Который гладит вместо того, чтобы ударить. Который беспокойно смотрит вместо того, чтобы сплюнуть сквозь зубы и сказать, что сам виноват.
Ха.
Ха-ха.
Ха-ха-ха.

Те маги вспоминаются сразу же, и на ум приходит вереница имен — Ралей не помнит никого из них в лицо, зато помнит дрожащие от ужаса тела и выражение, которое застывало в каждых глазах, когда магу предлагали избавиться от ужасов Круга, попрать законы Церкви и обрести какую-никакую, но свободу.
Это не было жалостью — это было долгом перед одним-единственным магом, которого Самсон уже не мог спасти.
На самый миг в руках — как будто снова тот стальной журавлик. Несгибаемый. Больше никогда.

Он слушает своего Бога внимательно, сминая в ладони несуществующую птичку, вновь ставшую просто бумагой, и мысли со свойственной резкостью перетекают в одну тяжелую фразу.
«Я же говорил, что это идиотская идея».
Попереться в какие-то горы с венатори к каким-то драконам и напороться там на какую-то драконью женщину!

Она атаковала венатори из тактического расчета, — не то чтобы он там был и видел все своими глазами, но представить, что и как произошло — несложно. — Верные тактические ходы чаще всего начинаются именно с атаки на более слабых и многочисленных. Противный случай, а с ним и противная тактика возникает только когда командир, роль которого выполнял ты, координирует действия рядовых таким образом, что намного увеличивает их боевую мощь — например, когда отдает своевременные команды рассыпать строй при очевидном таране. Я не знаю всей ситуации, но, если ты опишешь мне, как проходило сражение, могу попробовать объяснить ее мотивацию выбрать именно такую тактику, а не другую.

В конце концов, тактических решений в определенных ситуациях не так уж и много, а верных тактических решений — еще меньше. Поэтому те, кто отступаются от общепринятых решений — либо непредсказуемо гениальные тактики, либо полные идиоты.
Ощущение, что за ними наблюдают, ему не нравилось только отчасти. Здесь слишком много причин и того, чтобы никто не знал о положении дел, и того, чтобы даже марши полков и легионов велись в открытую — «мы идем по Марке далеко даже не всеми силами». Еще немного — и ни одна страна Тедаса не сможет ничего противопоставить объединенной армии красных храмовников и венатори. И тогда никому из их противников даже не будет нужна разведка.
Она будет бессмысленна.

Ты имеешь в виду, что есть какая-то еще сила, которая может за нами наблюдать, но о которой мы ничего не знаем?
Ничего не знать, когда о тебе знают все. Вот это самое страшное.

А если бы она все-таки атаковала не венатори, а Старшего? Если бы у нее получилось? Кто знает, какая срака могла обитать в тех горах — окрестности Киркволла никогда не были дружелюбным местом, но для древнего тевинтерца, полностью уверенного в своей мощи и праве ходить где ему вздумается, это, кажется, оказалось неочевидным.

Зачем ты туда пошел? Зачем? — не рычит уже, хотя нестерпимо хочется отхаркать кровавый сгусток в горле, да так, чтобы больше никогда не мешал.

Если бы она нашла способ ранить, заточить, уничтожить? Если бы Старший все-таки не вернулся, хотя так обещал? Смог бы он выбраться, если бы та женщина просто запечатала его внутри горы — достало бы у Бога сил если не пробить скалу, то хотя бы позвать их, свою паству? Сколько бы они не знали о том, что произошло?
Ралей громко сглатывает. Мысли наращивают темп, и злость, казалось бы, привычная, сейчас режет острее ножа по животу.
Нет. Надо сделать так, чтобы такого больше не произошло — неважно, какими способами.
Он смотрит в чужое лицо напряженно и очень серьезно.
Старший не может больше оставить их. Подвергать себя опасности в какой-то непонятной жопе. Уходить просто так в разгар военных действий.
Но злость — не на него совсем.

Спасибо, что вернулся.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Как бы пугающе странно это ни звучало, но Старший никогда не считал себя злодеем. Более того, он за свою сравнительно долгую жизнь заметил, что, как правило, люди с трудом полагают себя злыми; люди склонны думать, что у них есть причины поступать так, а не иначе, пусть даже многие при оценке чужих поступков имеют дурное обыкновение сваливать вину на саму личность чужака, а при собственных ошибках и провалах — на некие непреодолимые внешние обстоятельства. Он не знал, есть ли название у этого явления (наверняка есть или появится однажды), но мысли сейчас подчинялись ему не так безукоризненно, как ему бы хотелось — в любой другой ситуации он нашёл бы множество часов, чтобы обдумать как следует данный вопрос и прийти к некоторому выводу, но страх теперь не бежал перед ним — теперь он застилал глаза.

Старший, в общем-то, помнил, что он не всесилен — для этого ему нужно ещё слишком много. Его силы росли непозволительно медленно, он сам развивался отвратительно неторопливо, как словно достиг предела, после которого для любого мало-мальски заметного изменения надо приложить больше усилий, чем когда-либо, — стоило срочно что-то сделать с этим, но он не мог сейчас придумать, как именно. Сфера — это хорошо; Скверна — это чудовищная мощь, одарившая его бессмертием и способностью объединять; красный лириум — аналогично, даже если все три варианта опасны. Но что дальше? Как сделать так, чтобы слышать всех? Как прийти к идеальному состоянию своего утопичного мира, который он искренне желал всем? Где взять эти проклятые силы?

Голова болезненно гудит. Страх и злость въедаются за глазами, в саму голову, как стальные жуки, упрямо роющие извилистые ходы прямо под черепом.

Это было так очевидно — буквально каждое слово, которое произносит его алый генерал, рационально. Кажется, самому Богу порой весьма недоставало обыкновенного здравого смысла; он должен помнить о своей эмоциональности, но что в итоге? Бездумно ей и подчинялся.

Неприемлемо. Недостойно.

Ему точно необходим голос разума.

 

— Потому что я обожаю принимать в одиночку импульсивные решения, которые не приведут ни к чему хорошему, как оно было уже сто раз, и совершать необдуманные поступки даже в том случае, если есть большое количество времени для здравого обдумывания ситуации и согласования деталей со ставкой. 

 

Правда бывает неприятной, но Старший всё-таки старается улыбнуться. Он даже почти шутит, но улыбка получается какой-то напряжённой, так что точно сказать, что он ощущает и думает на самом деле, уже тяжело.

«Потому что я почти разучился разумно оценивать риски».

«Потому что я забываю о том, что вокруг меня — обычные люди».

«Потому что я слишком много думаю о себе».

«Потому что я болезненно самоуверен, и вам это выйдет боком».

«Потому что я избыточно лояльно отношусь ко всем — и это огромная проблема».

«Потому что я бываю неразумен, нерационален и не всегда мыслю здраво, как и любой человек».

«Потому что я ненормально зависим от собственных переживаний и порой не способен от них оторваться».

 

— Я совершил ошибку, — негромко признаёт он, едва слышно. — От меня зависят жизни других, а я забыл об этом.

 

Старший принципиально умел признавать свои ошибки — и даже умел жить, кое-как примиряясь со всеми кошмарами, посеянными самолично, иначе уже давным-давно, вскоре после пробуждения в чужом мире, от него ничего бы не осталось: он бы свёл себя с ума за какие-то несколько часов, вряд ли больше, и почил бы в полной безвестности, а не поднял бы голову и громко заявил о том, что происходит что-то, с чем он мириться не намерен и что никак не укладывается в рамки его стройного мировоззрения; если бы он не способен оказался сознавать свою неправоту, видеть неприятные последствия своих решений, затрагивающих весь мир, то, скорее всего, никаких красных храмовников и венатори не существовало бы.

Он сам не существовал бы.

Вздохнул бы мир спокойнее? Изредка Старший, зная опасность сомнений и лично пережив их с серьёзными потерями для собственной же личности, позволял себе задаваться этим вопросом, но оставался в нём категоричен: нет, миру бы не стало спокойнее. Как можно жить в таком месте, как Тедас? Кем нужно быть, чтобы, обладая силой, пусть и мелкой в сравнении с теми же жителями Тени, сидеть сложа руки и праздно наблюдать, как рушится всё сущее? Смог бы он когда-нибудь спокойно отнестись ко всему?

Нет. Он был каким угодно, но не безразличным.

 

— Должно было, очень заносчиво с моей стороны было посметь вдохновиться тем, что я нашёл собеседника, который изъясняется мне под стать и с первого взгляда производит крайне нетривиальное впечатление. Скажу откровенно: я действительно заинтересовался и счёл, что, во-первых, мы с той пещерной женщиной достаточно схожи для ведения разумного диалога, пусть даже она в крике отрицала это и требовала прекратить сравнивать великолепную себя с таким чудовищем, как я, а во-вторых, по всей видимости, я постоянно ошибочно полагаю, что большинство людей — или не совсем людей? — способно слушать.

 

Он вздыхает — и медленно проводит ладонями по плечам своего генерала. Кажется, так ему становится спокойнее.

— Возможно, и мне самому стоит быть внимательнее к другим существам. Я должен был понять, но нет же — мне стало интересно. Я был удивлён, встретив её — удивлён, что в современном мире ещё остались те, кто искренне поклоняется драконам, и я решил, что смогу найти с ней общий язык, ведь я сам такой же. И я ошибся, потому что забыл, что в глазах большинства я предстаю чудовищем. Особенно для того, кто назвал своей целью защиту крови мира, крови драконов.

 

«Иногда я веду себя как полный идиот».

«И очень наивный идиот».

«Потрясающе, Старший. Как ещё ты всё не потерял?».

«Что ни идея, то кладезь восхитительного простодушия».

 

Старший вдруг тихо смеётся.

— А помнишь, как я спрашивал, что такого может случиться в логове драконов? Так вот что — некий таинственный наблюдатель, который знает о нас непозволительно много, который относится ко мне с ненавистью и который определённо попытается убить не только меня, но и Рубигинозу при любой встрече. А я не имею ни малейшего представления, где её искать, как её искать, откуда она вовсе взялась, с чего вдруг решила поклоняться драконам, как узнала, куда я собираюсь, если это моё перемещение держалось в строжайшей тайне — и в том числе я озаботился защитой по ту сторону Тени. Но нет же — не сработало. Просто поразительно.

Последний смешок отдаёт болезненным надрывом.

 

— Не благодари за то, что я вернулся, — выдыхает он тяжело и осипло. — Это моя обязанность, и если бы я не сумел выполнить своё обещание, то каким бы Богом тогда я был? Определённо, не тем, которому можно доверять.

Старший молчит несколько мгновений.

Он не то чтобы хочет этого, но сознаёт, что однажды ему придётся; однажды он точно пообещает, что не примет ни одного импульсивного решения, которое не одобрит вся ставка.

В конце концов, какой Бог не слушает свою паству? Правильный ответ: такой Бог не будет Богом.

Если Старший чего-то и боялся, то это что-то — потерять всё. И самого себя — тоже.

 

— Твой взгляд беспокоен, meus ruber placitus amor, Старший осторожно понижает голос.

Он точно знает, что просить не беспокоиться — это одна из самых глупых вещей, которая, разумеется, никогда не работает, так что не произносит глупости наподобие «тебе не стоит волноваться», «всё хорошо» или «ничего катастрофичного не случилось».

Это было бы ложью, а Старший лгать весьма не любил.

Пальцы ведут по щеке — всё ещё красной. Старший гладит тоже; касается губ, подбородка, шеи, плеч.

— Я обещаю, что решу эту проблему как можно скорее и на этот раз наверняка. Nos cedamus amori, шёпот совсем в лицо, — animae dimidium meae... Amo aliquem insane. Amoris abundantia erga te.

 

На родном языке всё равно говорить проще, да и чего уж там — признаваться в любви тоже.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Много раз Самсон видел, как люди, которые совершили ошибку, начинали делать все что угодно, лишь бы этого не признавать: злились, отрицали, лгали, молчали, притворялись, винили других, кого и что угодно, кроме себя любимых. Много раз Самсон оказывался свидетелем того, как такое поведение скатывало людей в бездну — многие чуют ложь и нестабильность, как звери, как духи — и тогда никто за такими больше не шел, никогда, никуда.
Старший злится — это слишком хорошо видно. Но Старший не отрицает. Не лжет. Не молчит.
И эти слова достойны. Эти слова улетучивают сомнения, если они хоть когда-то и появились в воспаленном лириумом сознании.

Я рад, что ты это понимаешь, — тон негромок и груб, но уже совсем беззлобен. — Знаешь, я ведь вообще не думал, что ты вернешься.

Не говорит, насколько это было больно. Не говорит, что происходило тогда в его мыслях — в тот вечер (и ночь), когда они спорили о походе в драконьи пещеры. Ралей сразу сказал, что это охуительно дурная идея, и это было лишь малой частью его мыслей и опасений.
Что, если бы их Бог и правда не вернулся?

Самсон проходит коридоры быстро — шумной и мрачной тенью проносится, неосторожно грохоча на каждом шаге.
Быстро огибает неприветливые повороты — также неприветлив, — ударом ноги распахивает тяжелые створки.

Храм Думата хранит молчание.

Пыль — и листы бумаги — и паутина — и свалы досок (хотели заколотить, но не смогли) — и безмерная, кровящая, невыносимая пустота.
Храмовник подходит к белому камню алтаря и сдувает пыль, сгребает труху, листья, грязь.
Касается голыми пальцами хрупкого стекла.
Вжимает мокрую от крови руку в камень.

— Не бойся, мой генерал, — звучит Его голос — отзвуком мысли. — Мы победим.

Бывший генерал склоняет голову.

— Да, мой Старший.

Рваный вдох.

— Мы победили.


Храмовник зажмуривается, пытаясь избавиться от резкого, очень яркого наваждения и отзвука глухой боли. Вцепляется посильнее в руки. В дыхании рождается рык.

Мы найдем ее. Красные тени сейчас на горячих точках, но мы можем их отозвать и бросить на разведку во всех местах доступа. Мы можем получить всю информацию о том, где она и что она делает. Можем подключить демонов. Она не уйдет от нас, ты получишь ее живой и...

Стоп.
Самсон замолкает, и взгляд его становится почти растерянным.
Не он ли недавно говорил о том, что глупо так поступать в разгар военных действий? Что бросать всех и вся на произвол рока и нестись сломя голову за чем-то еще — безответственно? Не сам ли он злился на Старшего за подобное поведение?
«Возьми себя в руки. Можно придумать что-то еще».

Или... Блять.

Выделить специальный отряд — их численности хватит. Проконтролировать определенную территорию. Взять в оцепление руины, заброшенные места, болота... многие мили болот и лесов... Это все равно что искать нага в желудке северного охотника.
Тень — обширный, но ни капельки не надежный источник информации. Демоны — способные, но ничуть не стабильные разведчики. От них можно получить только ошметки данных и хер в постном масле.

Демоны не смогут нам помочь, если будут действовать одни. Как там в ваших магических штуках делается? Могут демоны отыскать кого-то через Тень в этом мире, чтобы разведчики не носились как оголтелые по болотам с полными штанами гнева?

Не то чтобы Самсон очень уж доверяет зазавесным созданиям — вот только он прекрасно видит, как Старшему это важно.
Война — она, стерва, такая. Она забирает жизни, и их уже не вернешь, будь ты хоть демоном, хоть Богом — и остается только смириться с этим исходом.
Предварительно откусив руки тому, кто это сделал, конечно.

Это не твоя обязанность. Никто не может обещать, что вернется откуда бы то ни было. Поверь мне.

Липкие звуки крови — на руках, на лицах, на мечах; громкие звуки боли — никто не говорил, что им неведом страх; кричит надрывно в сумрак и зовет — штандарты опускаются вперед; под копотью скелеты не видны —
солдат
не возвращается
из тьмы.


Руки Старшего гладят его по плечам — и хочется закрыть глаза, поддаваясь этому успокаивающему движению — почти не ощущаемому сквозь доспехи и поддоспешник, но все же. Он здесь. Он вернулся.
Он вернулся, чтобы не уходили другие.
Пальцы ведут по лицу — мягко обводят присохшую корку, ползут к губам, щекотно касаются подбородка, скользят к чуть помятому горжету. Дыхание — совсем близко, можно ощутить, если захочется.
Генерал даже не слышит слов — не сейчас, сейчас слова вдруг резко и снова неважны.
Важен только этот голос и этот шепот.
Стальные пальцы вцепляются в плечи Старшего, когда Ралей подтягивает его ближе к себе.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Разобраться с этой проблемой нужно — и в кратчайшие сроки, и, что всегда желательно, минимальными средствами; Старший искренне не знает, чего именно ожидать, но здравый смысл ему подсказывает, что ничего хорошего. Он сознаёт, что ярая защитница драконов, которая то ли искренне убеждена, что способна его убить (а значит, знает далеко не всё, хотя, казалось бы, Старший буквально недавно сменил тело, для чего ему потребовалось умереть в прошлом, и факт его способности к перерождениям особо не скрывался, ибо только не лишний раз подчёркивал его приближенность к божественному), то ли просто предпочла невразумительное поведение, показав себя абсолютно бесцельно и выдав откровенно свою враждебность.

Если она так много знает о нём и так жаждет его смерти — его и совершенно очевидно, что Рубигинозы, то зачем нападать открыто, заявлять о своих намерениях, при этом зная, что его-то так просто не уничтожить? Какой в этом смысл? Заставить его тревожиться и стать ещё подозрительнее, чтобы в итоге он отправился на поиски, взбешённый, разозлённый и не желающий слушать ничуть? Получить по итогам не просто гадкого вурдалака, а разъярённого гадкого вурдалака, одержимого жаждой убивать пещерных женщин? Вурдалака, который может взять с собой отряд побольше или, что хуже, заручиться поддержкой пары-тройки десятков демонов, а то и вовсе Кошмара, который чрезмерно разленился в последние годы, отожравшись безмерно ещё во времена Первого Мора? Кошмар определённо кажется ему отличной идеей.

Разумеется, убивать в том случае, если не сделать что-то похуже. Имелась у Старшего пара идей.

Иными словами, провокация получилась несколько… сомнительной, наверное.

 

Старший закипает вновь, мгновенно, как словно горел постоянно, ежесекундно, но успокаивается — и успокаивается только потому, что совсем не чужое дыхание касается его лица, а на плечах — уже привычная тяжесть. Сталь давит на плечи; Старший закрывает глаза, жмурится, обхватывает руками за шею — и вновь шепчет на грани слышимости:

Meus ruber amor.

 

«Куда я денусь», — запоздало думает Старший. Куда он, правда что, денется — и как может не пообещать после всего, что пережил, что обязательно вернётся? Умереть он не могущ — разве что кто-то отыщет достаточно сил, чтобы низвергнуть Рубигинозу, а вслед за ней отправить и его самого; умереть он не могущ — разве что кто-то отыщет достаточно сил, чтобы низвергнуть его в очередную темницу, хитроумную, зловонную и такую, на счастье, неодинокую.

В том и дело, что быть — это его прямая обязанность. Не единственная, разумеется, но всё-таки.

Вернуться — это не умереть.

Вернуться — это оставаться.

Старший не усмехается — только кусает своего генерала за губы больнее и снова дышит тяжело, всматривается в его лицо. Беспокойное, грязное, красное — от Самсона пахнет красным лириумом, едкой рвотой, застывшей кровью, мокрой грязью. Должно быть, от самого Старшего запах ничуть не лучше — в конце концов, он всё ещё навязчиво ощущал и вкус, и аромат скверного мяса у себя под носом и во рту. Желудок болезненно сворачивался — пустой, вывернутый тошнотой наизнанку, насквозь кислый. Отвратительно. Как можно было до такого опуститься?

Глаза у его генерала — болезненно красные, особенно каймой у век; Старший ведёт пальцами по его щекам — молчаливо гладит, не отстраняясь. В спине — как застывшее вместо позвоночника ржавое железо; под рёбрами — синие следы от ударов; на зубах — кисло-мясная плёнка, шершавая, стоит прикоснуться языком, и гадкая; на пальцах — застывшая судорога, сбитые ногти, под которыми — только комьями грязь и остатки кожи. Глаза у него самого, наверное, тоже красные, нарывные и лопнувшие сосудами — не пусто-серые, бездумные и пустые, как у мёртвой рыбы, и на том спасибо.

Старший — порождение тьмы.

А если…

 

Сетий никогда не был красивым — и он прекрасно знал, что Сесилия Долере выбирала его, сказать помягче стоит, не совсем за симпатичное лицо, идущее вместе с именитой родословной, от которого можно получить в перспективе красивых и здоровых детей, обладающих сильными магическими способностями. За редкий дар сновидца — безусловно; за происхождение, какое под стать ей самой, — вне сомнений; за характер и склад личности — сама то признавала. Сетий не отличался красотой, которой можно пленить женщин (да и он не интересовался никогда многими — только лишь одна занимала его ум), но мог похвастаться безмерно приятным голосом, хриплым баритоном.

Корифей и вовсе был пугающим. Трёхметровая скверная краснолириумная тварь, противоестественное существо, исторгнутое в обратный Тени мир, оно вселяет страх в иных и заставляет покрыться нервным ознобом других; такое не должно существовать, но оно есть. Не столь омерзительное, быть может, как одержимые, походящие на вывернутые внутренности более, и значительно напоминающее человека — былого Сетия Амладариса, уже слабо ассоциированного с собой нынешним — и лицом, и телом, но всё-таки внушающее отторжение, опасение, а порой и подлинный ужас, не могущее сгладиться ни любым словом его, ни даже обманным Зову, что способен своеобразно чаровать восприимчивых существ. Его кожа похожа на старинный пергамент: такого же нездорово жёлтого оттенка, покрытая чернильными узорами проступающих вен, налитых отравленной Скверной кровью. Лицо его — остаток каменной драконьей маски, вросшей в плоть намертво; ныне серые каменья заменены алыми кристаллами глубокого блеска.

Старший облики менял, но его истинное нутро оставалось неизменным.

 

Он всё ещё скверная тварь.

Почему скверная тварь, Самсон?

Не страшно быть рядом с чудовищем?

Дело ведь не в лице — а в том, что он такое.

Богомерзкий магистр. Гадкий малефикар. Мужчина. Первое порождение тьмы. Проклятый. Скверный. Властолюбец. Драконопоклонник. Раб, слуга и жрец Думата. Самозваный Бог, за которым идут — по многим причинам, и далеко не всегда религиозным, но это — не столь важно.

 

Старший отстраняется — и тихо стонет; плоть его идёт привычной болью, и из обыденного облика, приличного, человеческого, вылезает скверное создание. Смотрит сверху вниз. Садится на колени — на промозглую, замёрзшую одним усилием воли землю, хотя эта мантия переживёт и не такое.

«Ты возлежишь с порождением тьмы», — думает Старший весьма громко и красноречиво.

«Или, что ещё хуже, с мужчиной».

 

Это порождение тьмы и касается его губ своими.

— Я пугаю, да?

Старший — помнит тот разговор.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Как они сделали со Стражами? «Познакомили» их всех с демонами, получив армию одержимых Серых? Просто дали каждому по персональному ручному созданию из Тени? Самсон ловит себя на том, что его начинает тошнить при этих мыслях. Демоны — это противоестественно и отвратительно, а уж союз демона и человека... Он смотрит на Старшего, обнявшего его за шею и не додумывает мысль, оставляя ее. Порождения тьмы — это тоже противоестественно, ну так что же?
Ну так что же, генерал? Долго ли ты будешь генералом, если твои солдаты узнают об этом?

Горячий шепот в лицо, насквозь пропахший гнилью и кровью — Самсон морщится, но совсем не от этого — теперь в полной мере вдруг осознает, насколько порочно с точки зрения не то что обычного человека, но и даже красного храмовника их... влечение друг к другу. И что в действительности может произойти, если хоть кто-то пронюхает об этом.
Все три года, с того самого, первого похода в Клоаку он молчал о том, что думал и желал, не поделившись этим ни с одним рядовым, даже будучи пьяным вусмерть. Потому что это было невозможно. Потому что это было смешным и могло подразумеваться только в качестве тупой шутки, которую стыдно кому-либо рассказывать.
А сейчас эта «шутка» кусает его за губы, и он не позволяет отстраниться.
Не так быстро.

Поцелуй выходит липкий и долгий, пахнущий кислым и железным, но Ралею наплевать — такое простое действие снова распаляет лириум в крови, его бешеная энергия не успокаивается, но перетекает в другое русло. В какой момент шутка перестала быть шуткой, а превратилась в этот шепот, в эти касания, в это дыхание на ухо — и не во сне, а вполне себе наяву?
Красный генерал вцепляется в плечи натужно посильнее — как будто не жалея исстрадавшееся тело Старшего, как будто стремясь причинить еще больше боли и оставить еще больше синяков, чем уже набил, но отпускает практически тут же, с гортанным рычанием прижимаясь зубами к шее.

Ты непростительно горяч, когда зверье, — полушепчет, прихватывая зубами кожу, сжимая, кусая нещадно.

Да, слишком непростительно...
Три года — не такой уж большой срок за эту непростительность.

Когда Старший стонет, Самсон слегка отодвигается, уже неспособный принять это за выражение боли, глядит сверху вниз — а потом снизу вверх, но не отходит больше ни на шаг, когда видит перед собой скверное чудовище, пылающее светлоогненно красным, скрежещущее металлом ребер, пышущее жаром слишком сильным. Он не отходит, он не отводит взгляда, давно уже не пугаясь даже самую малость трехметровой махины.

Меня — нет.

Как можно бояться того, кто дал тебе все? Кто вытащил из клоакского дерьма, с самого дна достал, дал цель и смысл в жизни, а теперь еще и самого себя? Какая теперь уже разница, что снаружи — древнее порождение тьмы, мужчина или женщина, к тому же, если Старший меняет свои и не свои тела с той же скоростью, с какой опытный воин меняет доспехи? Ралей задирает голову повыше, принимая касания губ, хватает рукой за металл, вплавленный в грудь своего Бога, наклоняя его еще ниже.

Если бы ты начал жрать меня в этом облике, то не думаю, что я смог бы отбиться, — полушутливо ухмыляется и облизывает один из выростов красного лириума на лице — нарочито демонстративно, жадно, как будто всю жизнь хотел это сделать.

Может, конечно, и не всю жизнь, но...

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость
Эта тема закрыта. В ней нельзя оставлять ответы.

×
×
  • Создать...