Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Corypheus

judicium difficile

Рекомендованные сообщения

JUDICIUM DIFFICILE

Дата: Матриналис, 9:39 ВД.
Место: дно Киркволла.
Погода: темно, мрачно, гнилостно, ядовито.
Участники: Корифей, Самсон.
Вмешательство: не стоит.
Описание: социальное и более чем буквальное дно Киркволла. Самсон наркоманит, а Корифей пошёл в Орлей в одиночку.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 3
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Однажды город этот, сизым дымом горько окутанный, носил другое имя; Эмериус то был — жемчужина ослепительно прекрасная, работорговли центр, где кровь и боль сплетались дико, воедино. Величие он в стенах каменных своих хранил, в статуях громоздких, безмолвно кричащих; слышал голос изнеможённого града Корифей. Он стонал и тихо пел, призраками водился, на всяком повороте будто посланием из прошлой жизни поджидал, нападая настолько подло же порою, что противиться нельзя. Заползти в клоакскую канаву хочется ему, зажмуриться до боли, ослепить самого себя, оглушить — только бы не видеть и не слышать голос минувшего своего… Но ныне — Киркволл лишь, огнём горящий и ядом задыхающийся подземным, миазмами путь вверх себе отыскивающим. Имя острое, колючее, столь мерзкое, что отвращенья иной раз не сдержать.

Сыро, душно и темно здесь, на самом дне, где торжествует тьма. Света искры не сыскать, Ответа не услыхать. От боли он безглаз, слепец; кровь — как лёд, застыл он.

Он ниже пал, чем однажды; ниже, чем когда бежал под землю, подчиняясь Песне, что горит сейчас в крови, в разуме самом — не противится ей он. Бог воззвал — Бог не отвечал сейчас, как бы ни молился Корифей поныне, жертвы едва не каждый день принося — и кровь свою, и жизни тех, кто под руку попадался в Клоаке смрадной; расточительно, быть может, но отчаянье — сильней его во сто крат, нещадно подавляет, спину в молчаливом поклоне безропотном сгибая. «Встань», — говорит он сам себе.

Алая, алая кровь. Руку свою приготовь. Тайному не прекословь.

«Всё изменится», — клянётся тихо, но упрямо, губами едва шевеля. Ожогом пламенным Бога глас он пробудит, хоть на мгновение подарит всё то, забыто ныне что; одним касанием светоч мудрости зажжёт. Он верит в то. К чему скорбеть так и страдать, неистово столь горевать, если иначе вот-вот станет? Уверенность растёт день ото дня, в молитве пугающе бесплодной и поиске, что результат краснее крови дал, звеня.

Он делал, что всегда — паству вкруг себя собирал.

И собрал.

 

Однажды вопрошал Самсон: «Из какого века ты выпал?», опасливо взирая на словно чудака, обличье новое укравшего и то самое являвший не раз при том, кто прислушался нежданно. Скверной, что роднее собственной крови давно уж стала, отравил иного: Ларий, Страж тот Серый, слишком гнил, чтобы и дальше обличье его носить, ничуть внимания не боясь. Впрочем, вполне возможно, выбор новый ошибочен отчасти; подманил Корифей женщину к себе и чёрным поразил.

Волос — грязен, чёрен и короток; взгляд — забито-синий и пустой, покорный в последние мгновенья скорбной жизни, что на алтарь лучшего мира возложена не то, чтобы первой, но близкой к тому. Магом женщина была, отступницей таких именовали; быть может, то и стало причиной её смерти: предпочитал Корифей вселяться всё же в тех, кто ему подобен самому. К тому же, похожи внешне чем-то были — когда-то, в прошлой жизни. Иль жизнь саму назад.

И каково тебе… быть женщиной?

— Главное, что это тело не гниёт.

Усмехается Самсон.

 

Когда пробуждается от лириумного сна, выбираясь из цепкой Тени хватки, Корифей долго измышляет обо всём, что довелось услышать от странного ребёнка. В блеске, что клинков острей, и в городе, что перьев мягче… Измышляет долго он. Отринуть Тевинтер сразу вынужден с горьким сожаленьем: ассоциация с Родиной его совсем не та пойти должны; не Марка то, он полагает без уверенности особой, ибо Марка — разнообразна, как сказал ему Самсон. Неварра пахнет смертью, но знает о ней мало Корифей; Ферелден — снега и псы, там дикари, что вышли едва в долины плодородные. Антива? Иль Ривейн? Орлей, возможно? Ни в чём он не уверен.

Расспрашивает долго потому того, довериться кому могущ, пока наконец не произносит:

— Расскажи мне про Орлей, — вдруг произносит он, внимательно смотря.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 3
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Под ногами хлюпает. Сапоги скользят. Руки в каком-то дерьме, которое прилипает к стенам, собирается в углах и отвратительно воняет.
Клоака как она есть.

Будучи изгнанным из Ордена, Самсон все-таки нечасто бывал на самом дне Киркволла — не настолько бывшие храмовники были нищими, убогими или больными на голову, чтобы здесь отираться. Старые катакомбы некогда тевинтерского города хранили много интересных книг и вещей, которые можно выгодно продать, но...
Он морщится на подозрительный стук за поворотом и невольно кладет правую руку на рукоять. Вот оно, это «но».
Практически ни у кого не было сомнений, что именно это прозаичное «но» выползает по ночам в Нижний Город и сквозит там неуловимыми тенями, канонадой движений и смертоносности.
Хотя... мало ли что.
Клоака порождала множество слухов и легенд — и не было четких оснований верить хоть одной из них.

Расскажи мне про Орлей.

Просьба, скребнувшая сквозь непрерывное высокое пощелкивание слизи, неожиданна. Генерал не оборачивается, чтобы вопросительно заглянуть в глаза. Тело, которое выбрал Корифей... очень странное.

Орлей — кучка напыщенных пидорасов в масках. — Самсон фыркает и вдруг останавливается, понимая, что Корифей ждал уж точно не такого ответа. На мгновение он задумывается — а какая она в действительности, страна, представляющая сейчас для них наибольшую угрозу? Ралей ведь был в Орлее всего раз, когда быстрым маршем прогонял через его территорию своих солдат — но чтобы узнать что-то поглубже, следует и поизучать это подольше.
Перед глазами сразу же встает ненавистная библиотека в Казематах — небольшая, душная почти что каморка, до краев набитая исключительно прошедшей проверку литературой — как будто книги больше некуда было девать, кроме как в эту срань.
Им много рассказывали о Империи Масок — о культуре, развитии, истории (конечно, ведь Орлей случился одним из родоначальников андрастианства!), технологиях и структуре власти. Храмовник должен знать о мире, в котором живет. Конечно, блять.
Но такое надо спрашивать у Кальпернии — сквозит мысль, а за ней и другая — вечно ты нихрена не знаешь. Самсон почти ревниво морщится.
Ту авантюру с Императрицей они готовили довольно давно, и Самсон не сомневался, что Кальперния уже проконсультировала их Бога обо всем, что ему там нужно было знать об этой стране. Тогда почему он теперь спрашивает?

Генерал все же оглядывается, вытирая руку от какой-то клоакской слизи о штаны. Лицо у Корифея — женское, да и тело тоже, и это... все еще странно.
Приятно — потому что женщина.
Неприятно — потому что Корифей.
Странно — потому что надо с этим что-то делать.
Но что?

Для начала Самсон ограничивается нормальным ответом на вопрос.

У Орлея крупная армия. Много пехоты, лучников, диверсионных отрядов, но основной ударной силой всегда становятся конники — шевалье, как они их называют. Не все конные — шевалье, и не все шевалье на поле едут верхом. Обычно этих скотов можно узнать по желтому перу на маске и такой походочке, будто они тут уже все завоевали и купили. Вся армия вместе с ними всегда подчиняется непосредственно Императору или Императрице, — естественно, он начинает с того, что знает лучше всего. Самсон коротко задумывается, пытаясь угадать, нужны ли Старшему какие-то подробности.

Многие солдаты в Орлее презирают Игру и не хотят участвовать в ней, хотя порой и служат тем, кто пыжится получше. Дворяне-то, конечно, могут выбирать, но у простых людей выбора не остается. Военные и гражданская знать уже давно срутся на этой почве — немногие из тех, кто приучен в лоб убивать, хотят использовать уловки Игры в мирной жизни.

Ралей пинает камешек, и он гулко стучит о стену Клоаки, пока не вляпывается в очередное что-то. Явно мерзкое.
Он молчит, ожидая то ли склепового молчания в ответ, то ли какой-то конкретики. В любом случае, почесать языком ему хотелось — все лучше, чем слушать эти хлюпания под ногами.


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif

 

 

  • Like 3
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Глупо заявлять, что он будто бы не представляет, какое ощущенье вызывает, особенно у одного из своих первейших — генерала алых монстров, чья сила кипит и в нём самом, отравленным ныне не только чёрным, что синее обратило в цвет иной; поющее внутри него, гулко стучащее в сердце и висках, мучительно травящее в первые дни лишь — ему легче, чем другим. Ему легче, чем первым из новых храмовников, что послужат теперь на Создателю немому, как мёртвый Бог и вырезанный Хор — чему-то другому.

Глупо заявлять, что он будто бы не представляет, какое отвращение порой вызывает — а может, и не порой; будто бы не представляет, какое смущение и непонимание сковывает всякого, кто знает, как оно выглядит на самом деле, а после смотрит на новое, свежее тело — ещё и женского пола. Не раз и не два уж становилось это проблемой, но зато как решалась она! Почти изысканно даже.

Из черного рта — истошный рык…

Пожалуй, не так себя нужно вести. По крайней мере, не всякий раз — и не сейчас уж точно. Желания рычать в себе он не находит и не укоряет за ругань краткую; пускай позволит Самсон себе сейчас выразить то, что первым в голову пришло. Ассоциации ему нужны.

 

Корифей терпеливо вздыхает внутри себя самого. Лицо необычно застыло: редко ничего не выражало оно, не тронуло было как будто страстию сильной, давящей, душащей. Определённо: он не знает, что думать сейчас. Впрочем, возможно, если Самсон говорит о стране первым делом не иначе как кучка напыщенных пидорасов в масках, то, пожалуй, ассоциация торопливая была его… даже верна.

В блеске, что клинков острей, и в городе, что перьев мягче…

Блеск и роскошь — это про Орлей, не про иных. Град, что щетинится острейшими клинками — буквально каждый, стоит лишь немного подождать и дать вере новой на ноги полноценно встать, ничуть не таясь; да и армия, как отмечает Самсон, их крупна. Столица, может быть?

Лицо его изменяется: Корифей хмурится напряжённо, мысль выдавая.

Жёлтое перо… Перьев мягче. Шевалье — воины, а потому логично, что оружием они обладают, но многие солдаты в Орлее презирают Игру и не хотят участвовать в ней. А что есть Игра со слов Кальпернии? Игра — это слово. Где Игра может быть опасна и словесна, клинка лишена настолько, как в Зимнем Дворце?

Но что бы делать странному ребёнку и его матери там?

То и предстояло выяснить. А заодно — забрать себе способом любым, каких бы сил ему то ни стоило.

 

— И обучают шевалье в… Вал Руайо? уточняет он неторопливо, кратко даже, уточняюще.

Что за названия нынче пошли! В его время города не называли настолько вопиюще грубо и неказисто, что тошно порою становилось от звучанья одного. Чего стоило вытесанное будто парой ударов топора из камня непокорных гор Киркволл в сравнении с дивным и поющим Эмериус, родным, плавным и тягучим, не обделённым окончаньем верным, что помогало точно часть речи определить.

Вал Руайо… шепчет слышно он всё же. — Как можно было назвать город Вал Руайо?

Безумная современность. Неужели в Орлее считали это названье красивым и звучным? Быть может, дурной вкус у них всё же? Быть может, зря вкуса столицей считалась страна вся? Что со слухом у них в таком случае, коли благозвучным полагалось выдать городу важному слово такое? Корифей кривится — это заметно.

Себя он полагал обладателем абсолютного слуха — иначе и быть не могло у того, кто стоял во главе Хора.

Для себя он точно решает: стоит им показать, что настоящая музыка есть, что такое — искусство. Всего-то отыскать нужно те инструменты, на которых прежде играл.

— Мне нужен тригон. И авлос.

 

Он вдруг понимает, что говорит с современным человеком.

— Это древние музыкальные инструменты, коих в Тевинтере нового дня не водится давным уж давно, — неторопливо объясняет, чуть ближе подходя по грязи, как точно и не замечая. Стоило немного её подморозить, рукою махнув слегка и крови позволив вскипеть на краткий миг, — и не хлюпала под ногами отнюдь не музыкально.

Настолько давно Тевинтер не помнил звучания их — тех, что держал он в руках в раз последний более тысячи лет и ещё двухсот сверху? Века можно измерить: что-то другое, такое чужое, смастерили уже, но традициям своим изменять он не собирался.

Корифей оборачивается. Клоака богата на странные вещи, сокрытые в её глубине; и он точно знал, откуда всё это.

— У тебя нет желанья сегодня в катакомбы спуститься?


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 4
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Со стены стекает зеленоватое нечто — он на мгновение задыхается, зажимая нос. Даже привыкший к отвратительным запахам, Самсон не ожидал такой подляночки от простого комка грязи, если случайно задеть его сапогом.
Твою мать, оно кожу-то выделанную не разъест?

Он выразительно молчит — от его слуха не ускользнуло тихое — ворчание? Замечание? Негодование? — высказанное хоть и шепотом, но явно так и просящее, чтобы его заметили. Вал Руайо. Что не так в этом названии? Слишком грубое для нежного древнего слуха?

Знаете, в Орлее есть названия и похуже. Гаморд. Хенар. Как будто чихнули, а потом переделывать не стали. Какой-нибудь там Монтсиммар и то лучше звучит.

Как будто у генерала есть хотя бы подобие музыкального слуха, чтобы судить о подобном — но все равно кривится в странной, напряженной усмешке, будто пытаясь усилием убрать ее с лица. Поддерживать вот такой вот пространный разговор — не выкладки о положении дел, не обсуждение тактических и стратегических ходов, не объяснения пометок на картах театра военных действий — было для него довольно... необычно. Необычно, неловко и трудновато — Самсон раз за разом ловит себя на том, что все больше отвлекается от щелкающей грязи, поглядывая на Корифея.

Да, шевалье обучают в Вал Руайо. Там же располагается и их Академия, и их турнирные площади, и кварталы, где они поднимают на клинки ни в чем не повинных эльфов. Суки они, вот они кто.

Ралей снова одергивает себя — не такого ответа от него ждут!
Но какого тогда?

Но суки, конечно, весьма действенные.

Снова пинать что-то, похожее на огромный слипшийся ком волос, он не решается, неловко это перешагивая. А то вдруг оно еще и живое?
Многолетние стены, видевшие, наверное, еще дотевинтерские времена, практически монолитно нависают, переходя сводом в потолок — скрылись под слоем неимоверной грязищи. Интересно, если сюда загнать парочку орлейцев и поджечь, они умрут быстрее от огня или от запаха?
Что-то снова скребется — теперь уже под полом, — и Самсон понимает — не от того, и не от другого.

Названия ваших инструментов тоже звучат странно, можете поверить.

Он не показывает, что ему интересно — по большей части, ему кажется, Корифей и не ответит, если спросить. С чего ради ему тратить время и слова на какого-то там современного марчанского попрошайки — хоть бывшего?

У тебя нет желанья сегодня в катакомбы спуститься?

Мы разве уже не в них? — фыркает, хватая ртом затхлый воздух. — Хотя, если Вы имеете в виду еще глубже, то разницы, наверное, не будет. А зах... зачем?

Самсон пытается заставить себя не ругаться хотя бы сейчас. Хотя бы при таком Старшем. Он знает, что под этой личиной — магистр, Бог, порождение тьмы, которому тысяча с хреном лет, но все же что-то заставляет попридержать язык. Лицо, может быть. Или бедра. Или...
Так, не сейчас.

Катакомбы под Клоакой, которая под Нижним, который под литейными, которые под Верхним, который под Церковью (бывшей Церковью, точнее) и крепостью Наместника. Киркволл складывался легко, словно партия в шахматы или детская игрушка — вот здесь тебе важные редиски, вот здесь — что-то среднее, ниже — рабочие, еще ниже — бедняки, ниже — бродяги и попрошайки, а ниже...
«Да блять», — срывается, когда Самсон заставляет себя отвести взгляд от чужих ног. Что за?..


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif

 

 

  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Корифей поворачивает голову и смотрит, чувствуя взгляд.

Смотрит как-то настойчиво, проникновенно, когда слышит названия ещё двух городов, и на лице его застывает такое выразительное, мучительное разочарование, что всенепременно всему Орлею должно стать стыдно за то, что их язык позволил такие порождения подлинного филологического кошмара. «Какой ужас», — вздыхает мысленно он, и эти два слова отчётливо отпечатаны на хмуром лицо, на скривлённых губах. Гаморд звучит так, как будто ударился камень о камень, как будто разбились они на крупный песок, по которому водят стеклом, который давят ногой, а он — скрипит и скрипит ответом под ногою; Хенар и вовсе звучит почти неприлично — Корифей припоминает отзвуки того, что чудилось со стороны руганью и низменной бранью, но заключало в себе мало понятные слова: всё-таки словарный запас древнего порождения тьмы чем-то ограничивался.

— И правда, похуже, — негромко соглашается он.

Интересно, есть ли в Орлее такие места, что носят имена ещё более неблагозвучные, коли то вовсе возможно? Есть ли города, названные так, что покажутся по одному слову мерзко хлюпающей под ногами грязью — наподобие той, которую только что подопнул его генерал с каким-то внутренним сомнением, как будто живым мог быть злачный комок? Есть ли города, подобные именем своим стеклянной пыли на языке — режущей настолько же? Есть ли города, кои ассоциироваться станут со звуком истошной, неукротимой, мучительной рвоты?

Почему-то Корифею не хочется недооценивать противников. Он не сомневается, что такое тоже есть.

«Какой ужас», — повторяет он вновь и радуется, что хотя бы тевинтерские города — точнее, те города, что ныне принадлежат стране под именем Тевинтер, ибо ранее территории были категорически иными — сохранили свои названия, приятные и знакомые его слуху.

Киркволл уже не кажется ему настолько дурным.

 

— А с какой целью они поднимают на клинки ни в чём не повинных эльфов? задаётся закономерным вопросом Корифей, не рискуя уточнять, почему алый генерал именует шевалье ветками, правда, ошибаясь немного с ударением. Стоит ли его поправить? Он решает, что есть более важные вопросы сейчас. — Шевалье приносят эльфов в жертву Создателю? Орлею? Своей организации?

Корифей не до конца понимал положение эльфов в Орлее: с одной стороны, их называли слугами, а слугам достойно платят за работу и наделяют правами, но с другой стороны, они жили подобно рабам что в минувшие времена Империума, что в нынешние. Он знал многих магистров — не только почивших давно и сохранивших имена лишь в семейных книгах с вереницами коротких описаний, но и современных, отличных от предков — и видел столько же отношений к рабам: от бездумного расточительства и целесообразного использования, в том числе для домашних жертвоприношений, до здравого принятия роли собственности в быте и некоторого парадоксального уважения. Истинному тевинтерцу не к лицу заниматься тяжёлым физическим трудом, особенно за деньги, но кто-то же должен.

Чем — он уже не ставит вопрос кем — были эльфы в Орлее? Он читал о том, что к 2:10 Века Славы эльфы Долов захватили Монтсиммар и были на пороге Вал Руайо — того самого Вал Руайо, города о гадком произношении; он читал, что тогда Церковь начала священную войну против эльфов, названную после Священным походом на Долы; он читал, что эльфы были полностью разбиты к 2:20 Века Славы — после того появились эльфинажи, долийцы и городские эльфы.

Тевинтер не называл красиво рабов слугами. Тевинтер покорил Элвенан и поработил эльфов.

Но Корифей не слышал, чтобы кто-то произносил Орлей и рабство вместе, да и официально, насколько он знал, в Орлее рабства нет. Тевинтер и рабство — постоянно идут парой, как будто ничего иного в Империуме и не водилось достойного упоминания, но Орлей располагает эльфийскими слугами.

 

Aulos, который иногда называли tibia, уже на древнетевинтерский манер произносит Корифей, восприняв комментарий Самсона за приглашение поговорить; кажется, Корифей всё мог расценить таким образом, — был одним из наиболее распространённых музыкальных духовых инструментов в Древнем Тевинтере, причём особенную популярность он нашёл в драме. Название отсылает к ещё более древнему варианту языка, слову ἄημι, которое означает веять, Корифей играючи легко создаёт призрачный образ авлоса. Сетий Амладарис привык играть на костяной трубке с пятью высверленными в ней отверстиями; в эту трубку вставлялся цилиндр со скошенным основанием, он же ступка, в который в свою очередь вставлялась двойная трость, она же язычок. — Обычно их изготавливали из дерева, часто из магнолии, или из кости, обычно оленьей.

Вряд ли Самсон хотел искусствоведческий урок, но вряд ли у него был выбор.

— С тригоном всё проще — это рамная треугольная арфа небольшого размера, так что не настолько странно они и звучат, да и в целом слова эти благозвучны, — для Корифей благозвучным являлось всё, что так или иначе относилось к тевинтерскому языку и его вариациям: от тех времён, что он не застал, до начала Первого Мора, — …но мы немного отвлеклись.

Признаёт это Корифей с явной неохотой: он с удовольствием поговорил бы ещё, поскольку говорить любил и умел, а особенно обожал рассказывать про быт Древнего Тевинтера, стоило ему только услышать малейший намёк на заинтересованность.

 

— Нам нужно ещё глубже, кивает, подтверждая.

 

История Эмериуса в чём-то печальна. Корифей читал про конец этого города: восставшие рабы перебили магистров и сожгли всё то, что поддавалось яростному пламени; он читал, что улицы были завалены горящими книгами и свитками. Основанный вблизи гор Виммарк, до сих пор пробуждавших неприятные полувоспоминания не то сна, не то забытья, когда-то в первую очередь ради каменоломен на берегу Недремлющего моря, он сразу занял и весьма стратегически выгодное положение: из Эмериуса вышел отменный порт, особенное если учитывать его знаменитую гавань, которую легко перекрыть в случае опасности.

Как и всякий имперский город, он строился кровью: маги Тевинтера всегда пользовались своим даром ради того, чтобы поднять из камня дом, ибо зачем тратить бесценные время и ресурсы, если можно подойти к решению проблемы совершенно иначе? Корифей, будучи одним из тех самых магистров, не видел ничего такого в этом подходе: он и сам пользовался кровавыми жертвами, хотя его быт в роли Сетия Амладариса вполне позволял обходиться собственной кровью; служение Думату, бытие Его Корифеем — уже другой разговор.

Корифей почти уверен, что южане полагают, будто на месте Киркволла — океан жертвенной крови или, по меньше мере, самое настоящее озеро, а масштабы кровавой бойни таковы, что трудно вообразить; в какой-то степени они правы: возведение чего-то настолько величественного требует больших затрат сил и рабов, да и канавы крови действительно существуют, но были в его время варианты хуже, чем этот центр работорговли.

Эмериус — не самое дурное место, хотя Завеса здесь тонка, а в некоторых местах — тонка намеренно.

Сетий Амладарис помнит.

 

— Ещё вчера, — начинает он, повернувшись к Самсону вновь спиной и без особых усилий создав магический пламень, дабы его генерал мог что-то видеть в сизой мгле, — я купил действительно изумительную вещь.

Шаги Корифея на удивление не глушит грязь; если посмотреть вниз, можно заметить, что он по привычке подмораживал магией то, что у него под ногами. Он не любил грязь и не любил портить лишний раз обувь, пусть даже её можно почистить и восстановить, воспользовавшись той же самой магией; но какое удовольствие — оступиться и поскользнуться, коли можно избежать неприглядного падения?

Вместо тления мерзких сточных канав в лицо ударило дыхание колдовства и по-настоящему зимний мороз. Не до дрожи, конечно: Корифей не планировал устраивать снежную бурю, но что-то приятное появилось.

Корифей, похоже, точно знает, куда ведёт своего генерала: они идут прямо, под магическим огнём, преследующим их обоих; тевинтерский магистр в нём категорически не стесняется пользоваться магией на каждом шагу, хотя ныне разумности ему хватает, чтобы не кидаться направо и налево заклинаниями совсем уж публично. В конце концов, он вроде как старался по возможности притворяться обычным человеком, а не древнейшим и первейшим порождением тьмы из андрастианского сборника сказок, мифов и легенд; да и на юге к магии относились очень уж… странно. Со страхом и ужасом. С ненавистью. С отторжением, неприятием, презрением.

С желанием заточить в месте под названием Казематы, к примеру. Или с желанием поднять на вилы, как в какой-нибудь ферелденской глубинке, ставшей для него синонимом истинного варварства; тем страннее было отыскать в этой, с позволения сказать, стране кого-то наподобие Аноры.

 

Корифей хмурится. Свежий лёд хрустит особенно звонко и злобно под его ногой.

— За горсть золота в мои руки попала «Suavissima propheta», невыразимо уникальная когда-то книга, о чьей ценности, похоже, тот скупщик краденого вовсе не подозревал. Да и каким бы образом, если книга написана на давно забытом языке? В стенах этого города — настоящая сеть ходов и запечатанных помещений с тайниками, оставшимися с тех времён, когда Киркволл Эмериусом звался. Похоже, иной раз местное население натыкается на что-то, что прежде них не разграбили, отыскивает реликвии и стаскивает их на чёрный рынок.

В какой-то момент его пространной речи они резко поворачивают налево: если бы не искусственный светильник, созданный волей Корифея, этот узкий лаз и вовсе было бы не приметить — какой-то случайный закуток, походивший на нелепую трещину в стене, на проверку оказался проходом в параллельный (или же не совсем) коридор — такой же злачный, но уже не настолько смрадный. Да и грязи под ногами стало меньше — разве что появился хрустящий песок.

С визгливыми воплями разбегались крысы, когда Корифей шикнул заклинание — сорвались кусачие молнии.

 

Корифей примолкает ненадолго и всматривается как тревожно в темноту.

Всего за шестнадцать золотых… — тихо и свистяще шепчет. — В шестнадцать золотых оценили труд предпоследней верховной жрицы Разикаль, посвящённый прорицанию.

Что это — скорбь в его голосе?

— Я хочу посмотреть, что там осталось.

«Я хочу посмотреть, не украли ли моё».

 

Перед первой развилкой, спустя примерно пять метров пешего хода, Корифей глубокомысленно замирает; сверкает серебряная нить, стремительными всполохами разраставшаяся в оба коридора.

— Не очень хорошо помню это место, — честно признаёт он, ожидая, когда вернутся нити для составления карты местности. — В моё время это заклинание называлось, как ни странно, densissimus labyrinthus, дремучий лабиринт. Немного непривычное словосочетание: дремучий употребляется всё-таки по отношению к слову лес, — он молчит пару секунд. — Хотя densissimus может означать ещё и многолюдный.

В голове складывается картина; Корифей припоминает, теперь, эти сплетения ходов.

— Нам туда, — он кивает влево. — Только будь осторожнее: какое-то время потолок… покажется тебе низким.

Корифею всё ещё нужно смотреть на своего генерала снизу вверх. А впрочем…

Он шепчет — явно очередное заклинание; с чудовищным, скрипучим грохотом древние каменья словно прогибаются дугой — теперь магический огонёк может подняться значительно выше.

— Резкий спуск примерно через двадцать метров, — предупреждает Корифей, но не уточняет, насколько резкий.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Не заметить практически отвращения на чужом лице сложно — настолько явственно и живо проступает каждая эмоция.

И правда, похуже.

«Мягко сказано», — добавляет Самсон, практически беззастенчиво разглядывая глаза и губы — самое выразительное. Что-то было в этом теле, которое Корифей выбрал для того, чтобы прийти в Киркволл. Что-то неуловимо осмысленное. Как будто специально нужно было именно это.

...Шевалье приносят эльфов в жертву Создателю? Орлею? Своей организации?

Они приносят эльфов в жертву здравому смыслу, — вздыхает Самсон, и не слишком удачная шутка оставляет странное ощущение. Как будто он говорит с человеком, почти что собственным солдатом, а не... вот этим вот всем, пусть даже и в девичьем теле. — У шевалье имеется так называемый «кодекс чести», не позволяющий этим фанатикам замарать свою репутацию и честь ни перед Империей, ни перед Создателем, ни перед народом. Этот же самый кодекс когда-то буквально за хер взял покоренных долийцев, и теперь для шевалье каждый эльф в Вал Руайо — всего лишь мишень, в которую нужно до смерти воткнуть железяку. Они проходят так свое «посвящение», и без этого не могут считаться шевалье.

Самсон не знает, какими силами сдерживается, чтобы не сплюнуть зло неприятно кислую слюну, но все-таки просто щурится в темноту коридора. Не то чтобы ему было большое дело до эльфов в общем и долийцев в частности, но убивать жителей собственного города в качестве посвящения в собственный орден — это достойно исключительно жабы, которая ебет гадюку.
Говаривали, когда-то в Нижнем жил эльф, семью которого перерезали шевалье — даже не из-за посвящения, а просто так; или там была какая-то более запутанная история, но Самсон тогда предпочитал не вмешиваться в уличные слухи и байки — потому что вон вчера, например, какая-нибудь полоумная старуха сочинит историю о том, как видела дракона над городом — и покатятся по ртам и ушам сплетни-пересуды, пока не обрастут ужасами и небылицами, а сегодня не дойдет до того, что с утреца, дескать, дракон ворвался в крепость, унес сына наместника и теперь требует за него тридцать девственниц, стадо друффало и двух грифонов. Пойти посмотреть, проверить — куда там жителям Нижнего! И без того едва держатся, чтобы не скатиться в Клоаку.
Однако, все же, когда солнце садилось, крепость наместника было видно и отсюда — ближе к литейным; — закат тогда подсвечивал ее монументальный силуэт, — и можно было вздохнуть свободнее (или злее) — стоит, проклятая, не снес ни дракон, ни кунари не осадили, ни маги не заморозили. И пусть стоит.

На мгновение генерал вдыхает чуть глубже, возвращаясь в «здесь и сейчас» из «там и тогда», и застает самое начало объяснений про авлос и тригон. Слова, произнесенные на незнакомый манер, практически неузнаваемы поначалу, и, если бы Корифей произнес их менее четко, то совсем не было бы понятно, о чем идет речь.

«Очень похоже на флейту», — думает Ралей, разглядывая искрящуюся бликами трубку, но решает все-таки промолчать в ответ. Не всем нравится сравнение чего-то, о чем они рассказывают, с чем-то еще, и Корифей, как ему думалось, не слишком будет рад подобному. Вряд ли сам Самсон, если бы жил в Древнем Тевинтере и как-нибудь попал бы в сейчас, обрадовался, если бы какую-нибудь там спату обозвали бы палашом. Разница между ними на первый взгляд небольшая, но если возьмешь в руку...

Как на них играли? — вместо этого спрашивает он, почти искренне удивленный тем, что можно дуть во что-то, что не полностью полое внутри. Он всегда изумлялся менестрелям и трубадурам — издалека их работа похожа на магию, которой не является. Перебирать пальцами, удерживать махину серпана, гнать воздух в волынку — и все почти что одновременно — это, наверное, за гранью возможностей простого человека. Интересно, смог бы Старший сыграть на чем-нибудь таком, нынешнем? И применяет ли он магию, когда играет?
Некоторые командующие (из тех немногих, под чьим командованием он успел побывать) для сигналов войскам использовали олифант, но никогда для музыки — это были скорее или грубые отрывистые чередования, или раскатистый, низкий гул и рокот.
На войне не место пустой трате времени.
Не место музыке и красоте.

Перед глазами — алая пелена.
Выпрямить спину,
Взгляда не опускать!
Боже, зачем так страшно багров закат?..
Будто бы небо болью рассечено...


Самсон сжимает в ладони рукоять, быстро восстанавливая дыхание — перчатка натужно скрипит о оплетку.

Встань и заткнись.
Хватит скулить, щенок.
Так повелось.
Так закаляют сталь.
Здесь твоя роль безжалостна и проста.


Пара шагов — более чавкающие и громкие, — сапоги уже по самые голенища совершенно непонятного болотно-пометного цвета — цвета Клоаки. Пара шагов, ритмичных, почти маршевых — и можно снова думать о волынках, флейтах, древних инструментах и магистрах.
Пока что.

По мере их продвижения тоннели темнеют и теснеют все больше и больше — обломки, грязь, тлетворные испарения, лужи и слизь, ползущая по стенам, кажется, занимают все больше и больше пространства, отнимают сам воздух. Самсон закашливается — горло дерет отрывистой болью, которую сменяет железный привкус; дышать здесь давным-давно почти что нечем, но его тело как-то справляется. Глаза алеют в темноте.
Он специально идет строго позади — как минимум, чтобы тоже наступать на лед, а не в грязь, замедляющую шаги; как максимум... чтобы видеть то, что вырисовывается в тускловатом свете пламени. Взгляд оторвать сложно — кружащие тени и переблики создают нечто завораживающее, от которого сложно отвести взгляд, даже если хочется. Дышать становится куда легче — порыв свежести сжимает глотку еще одним коротким приступом кашля.
«Да блять», — повторяет Самсон одними губами, не переставая пялиться.

И слушать.

Древняя книга с древними текстами из древних катакомб, да? Звучит... по-древнему. И очень как-то авантюристски.
Есть ли в этом... существе, которое зовется для кого-то Корифеем, для них — Старшим, для кого-то — ужасом, для них — Богом, для кого-то — порождением, для кого-то — человеком, хоть что-то не противоречивое? Авантюризм и ответственность — странное сочетание для воплощения в одной личности.
Ходы сменяются переходами, коридоры — тоннелями, и можно представить, что это путаница, которой никогда не будет конца, пока не убьешь что-то, в ней засевшее, как паука в паутине.

Мы идем за этими книгами? — слова хрипло вытекают между длинными вдохами. — Или за тем, к чему эти книги могут привести?

Здесь, конечно же, было что-то магическое — иначе давным-давно бы уже разграбили все до последнего закутка, все, что смогли бы унести, последнюю ножку от стола и последнее писчее перо — тот, кто знает, где и кому, продаст все на свете. И, может быть, заработает себе на лепешку.

 

— Всего за шестнадцать золотых… В шестнадцать золотых оценили труд предпоследней верховной жрицы Разикаль, посвященный прорицанию.


Всего?.. — шепчет Ралей, и выходит намного громче, чем хотелось. Шестнадцать золотых! За книгу! — Это что, какой-то древнетевинтерский юмор?..

Может быть, во времена магистров и всего вот этого вот шестнадцать золотых стоили совсем немного, но в Киркволле шестнадцать — это деньги, за которые тебя будут считать как минимум жильцом Верхнего Города. Это не просто какая-то там книга, это отличный клинок, может быть, какая-нибудь проститутка, почти десять флаконов лириума и много-много вечеров, свободных от мыслей о еде и тепле.
В Киркволле за шестнадцать золотых в первую же ночь могли пырнуть сразу шестнадцатью ножами — под несколько ребер, и по два — с каждой стороны горла; а затем устроить поножовщину прямо на площади ночного рынка, разделяя награбленное.
Шестнадцать — это не всего.

Генерал — теперь генерал — смотрит внимательно, остро, почти что укоризненно на то, как камни, изгибаясь неестественно, расширяют проход — магия, магия, магия... Куда ни плюнь, и здесь, и везде одна магия. И в книжке поди тоже магия. И там, куда они идут...
...Земля уходит из-под ног не мгновенно, но очень резко — что-то глухо и скрежещуще ударяет в доспех с боков и по плечам. Пыль, песок и земля взмешиваются, взметываются — голова от недолгого падения кружится сильнее — и огонек освещает чужие черные волосы совсем рядом.
«Да блять».
Самсон затаивает дыхание.


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif

 

 

  • Like 2
  • Ор выше гор 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Приносить в жертву здравому смыслу?

Корифей слушает — и вдруг губы его складываются в благосклонную улыбку, и он смеётся на этих словах, на этой явной шутке, пусть и не громко: звук и так легко отражается от стен, резонируя; смех его — чистый для столь злачного места, как киркволльская Клоака, дурная запахом и мерзкая видом, зловонная и гадкая, звонкий, как задетая струна тригона или воздушная нота авлоса, и поразительно нормальный, как будто он и не порождение тьмы, чужеродное всему живому, ставшее причиной страданий и смертей, противное миру и болезненно неестественное, как будто он и не лишён чувства юмора вовсе. Должны ли смеяться порождения тьмы?

Что вовсе для человека — смех?

 

Ему не надо закрывать глаза, чтобы вспомнить грозное старческое рявканье, исключительное в Тацитовской манере: «Пустословие и смехотворство неприличны Вам!». Учитель философии — не тот, что когда-то начал заниматься с молодым Сетием Амладарисом, но тот, кто наставлял уже Корифея Хора Тишины, едва вошедшего в новые владения, коими стали все Храмы Тишины, всегда был тем человеком, что заставлял своего подопечного беспомощно раскрыть рот в отчаянно попытке возразить и находившего категорическое отсутствье аргументов со стороны своей; тогда же Тацитий, слепой к тому моменту, взирал же всё равно несколько ехидно и молвил кратко: «Прежде чем раззявить рот свой, попробуйте подумать».

Безукоризненный логик, исключительный в своей манере; двух фраз ему порой хватало, чтоб прервать поток измышлений Сетия Амладариса — прервать грубо, в манере как будто бы коронной, несомненно, ибо аргументов не находится в ответ, ибо слова его вразрез всегда шли со взглядом Корифея — последнего из вереницы, что этот человек застал. Седой, слепой и тощий, но не слабый: в нём истинная мощь жила, в нём бились слово, мысль, к мудрости любовь — и на мгновенье он презренья не вызывал. Страх, быть может, ибо ликом был суров: точёный барельеф завидовать остроте его лица бы смог. Курносый властный нос, как у орла, челюсть — тяжела, взгляд — пуст, как у слепца, но не потухш.

Словоплетенье, пустословство, болтовщина! — и не иначе называл он философские потуги Сетия Амладариса. Тацитий преследовал повсеместно это с беспощадностью какой-то словно вековечной, но не пылкой страстью: он разум сохранял незамутнённым даже в возрасте столь пожилом; не желал он дозволять учащемуся — таков был Корифей в его глазах — раскрыть хоть на секунду рта ради речей, подобных тем, что всегда учащийся и произносил.

Богам смеяться не пристало?

Говорил же ему Сетий как-то раз: «Ибо смех есть то, что человечеству присуще, ибо шутка пред смертью может быть произнесена, как было с Лауренцием, коего терзали раскалённою решёткой. Молвил он тогда, что жаркое готово будет, коль скоро на другой же бок его перевернут, а значит, Лауренций, величайший средь великих мудрости мужей, что учитель Арулена, ведал смех и юмор, пусть и ради торжества над врагом».

Но что в ответ от старика?

«Сим доказываю я, что близит к смерти смех».

 

Тацитий говорил, что смех уподобляет обезьяне, ибо тело — как конвульсиями бьётся, а лицо — искажено. Обезьяны не смеются! Смеётся только человек — а значит, то признак человека и разумности его, отчего же ложно утвержденье се? А ложно потому, что признак человека — речи дар, коей можно богохульство просто совершить, назвав неверные слова. Не всё, присуще что, будет добронравно, а смех — то глупость есть, смех присущ лишь дуракам, в то время как человек смеяться должен молчаливо, спокойною душою. Душа спокойна может быть тогда, когда пред нею — истина нага, когда добро сотворено, над коими смеяться никак нельзя, а потому смех — сомненье есть, разве нет?

Смеющийся не способен почитать — так твердит Тацитий, скрипя голосом своим. Смех не ненависть, смех не почтенье, так как со злом бороться можно смехом? Как противиться ему со смехом на устах?

Но Арулен твердил в трудах своих о шутках и словесных играх, что средство есть познанья истин, откуда вытекает: не могущ дурным быть смех, коли помогает он познавать и душе устремляться к совершенству и добру. Коли посещает откровенье всякого, кто способен посмеяться, то разве плох смех? Вот только Тацитий замечал, что Арулен писал о том лишь по отношенью к метафоре одной — возражал сразу ему Сетий, что суть метафоры — перенесенье и что по Арулену же, автору слова самого, метафора есть жизни подражанье, но лишним последнее стало замечанье: коль жизни подражанье, то разве смех — не греховная игра обыкновенных слов и перевиранье человека?

Если философ столь величайший, как Арулен, отводит смеху книгу Поэтики своей, то разве не серьёзен смех? Но почему бы не посвятить греху много слов, коль скоро поступали так многие из философов былого и того, что их настоящим было тогда, столетия назад? Грехи серьёзны — но дурны, да и книгу не читал никто ту, возражал Тацитий, кроме Арулена, что как будто бы писал о смехе как о хорошем.

Неугодно провиденью дурные вещи прославлять — так говорил Тацитий.

Но был ли прав?

 

Корифей смеётся — кратко, не отводя зелёно-красного взгляда, но после — вновь возвращается к тому, чтобы не сбиться с пути. Ему сложно постоянно смотреть на своего генерала: здесь слишком тесно, чтобы не разрывать зрительный контакт, пусть он и знает, что собеседникам обычно легче говорить, когда им оказывают внимание; впрочем, быть может, Самсону более чем хватит того, что он только что получил.

Смех замирает тихо на его устах. Так был Тацитий прав?

 

Молчание настолько вдруг, что Корифей ловит себя на ощущении удушья.

— Я покажу, как на них играли, и дам послушать, как они звучат, — он обещает. Неужто Самсон думал, что не стать ему первым же слушателем древних инструментов, чьи звуки не потрясали город, что названием не столь дурной, столько веков? — Мы идём не только за книгами и не только за знаниями, что они таят в себе со древности седых времён, — ведёт плечом слегка. — Мы идём за всем полезным, что осталось. Мародёры в Киркволле слишком уж быстро работают.

А юмор…

Корифей улыбается, но не поворачивается.

— Нет, это не юмор. Для книг такая сумма — в пределах нормы.

 

Он снова вспоминает про Орлей и поднимает в памяти слова Самсона: «У Орлея — крупная армия. Много пехоты, лучников, диверсионных отрядов, но основной ударной силой всегда становятся конники — шевалье, как они их называют. Не все конные — шевалье, и не все шевалье на поле едут верхом». Почему именно шевалье? Легко рассудить, что основное занятие chevalier (а он почти не сомневается, что должно звучать именно так) — это состоять в иле под командованием илархоса, насколько Корифей вообще понимал военное дело.

Где есть ила, там есть лошадь — не только конюх, конечно, а лошадь — это caballus. Как могли извратиться люди после падения великой Тевинтерской империи с языком, чтобы одно слово превратилось в другое? Сомнений в том, что орлесианский язык имеет явное отношение к его родному, у Корифея уже практически не оставалось. Но как произошёл переход? Через что? Явно в конец добавиться должно было некое подобье arius, прежде чем отвратно видоизмениться в шевалье.

Корифей полагал, что чувствителен к языку; язык есть звучание, совокупность графем и их произношений, отдельных слов и знаков, а ему повезло родиться с идеальным слухом, чувствительным ко всякой фальши — и к прекрасному тоже. Он улавливал отдельные слова легко, мог речь на предложенья расчленять; он ловил жадно и легко всё то, что знал — всё то, что было будто бы его.

Он слышал чётко видоизмененья звуков. Измененья фонетического статуса щелевых, к примеру, что находились однажды в отношенья дополнительной дистрибуции, когда звонкие место занимали в интервокальное позиции, а глухие — в конце слова и в начале; похоже, дисинтеграция геминат — повод к измененью, так что удвоенный согласный стал означать глухой щелевой звук, что появились в результате в интервокале. Редуцировались как словно сами по себе окончания, что безударны, и отпали, а на конце остались звонкие согласные.

В результате — щелевой звук стал самостоятельной фонемой.

 

Погружённый в свои сложные филологические выкладки (стоит честно отметить, что Сетий Амладарис не увлекался филологией настолько, чтобы сейчас претендовать на знание, что истиной назвать можно в приближении хоть самом малом), Корифей и сам не заметил тот спуск, о коем предупреждал. Быть может, морозить грязь — решение дурное, ведь устоять на льду бывает сложно, коли тот идёт под склон.

Корифей падает. Самым глупым образом падает — и тело генерала приземляется сверху на него, выбивая тяжестью доспеха дыхание. Корифей отчаянно хрипит, моргает; мир перед глазами, под магическим огнём, как-то подозрительно однороден и как-то уж слишком близко и дышит прямо в лицо, пока он, придя в себя после удара головой, не понимает: это же Самсон.

— Самсон, — сипло и очень тихо, но твёрдо, — тут был спуск.

Формально, конечно, они спустились.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Шутка — неловкая, сказанная только для того, чтобы не чувствовать себя так странно и неуместно — неожиданно возымела свой эффект, да еще как...
Когда Корифей смеется, Самсон замирает на месте — замирает на короткий и одновременно слишком длинный миг, вслушиваясь в переливы этого чистого смеха. Мало того, что Бог смеется над подобной хуетой, так еще и вот так вот красиво; и, кстати говоря, генерал не помнит, чтобы скверным чудовищем он смеялся при нем или при ставке — хоть при ком-нибудь, хотя бы раз, а здесь...

Самсон смотрит. Смотрит долго, пристально, сощурившись. Мечущиеся блики бьют по глазам до рези, но ему это не мешает — представить что-нибудь до смешного легко, хотя он и был в достаточной степени обделен фантазией. Когда сдерживаешься от чего-то так долго, когда все время не до того, когда постоянно не представляется ни малейшей возможности — фантазия, даже если ее нет, работает просто на ура.
«Как оно звучит?» — спрашивает себя Самсон, думая теперь совсем не о тригоне или авлосе, да и не о музыкальных инструментах вовсе.
В полутьме все очертания размыты — бархатистый полутон ткани мешается с шероховатостью стен, и льнущие поверх отблески создают гротескные, диспропорциональные фигуры — но силуэт строго очерченных бедер и плеч виден достаточно четко. Достаточно, чтобы...
Самсон заставляет себя отвлечься на скользкий хруст под сапогом.

Смех все еще звучит призвуками — эхом от стен, шелестом в уши; и даже не совсем понятно, что за ним следует долгая тишина. Смех врезается в память, повторяется, закручивается. Дышать тяжелее.
Приходится чуть нагнуться, чтобы вдохнуть — нагрудник давит тяжестью, и это даже странно, учитывая, что генерал носит его практически не снимая.
Хочется банально сбежать — ситуация становится все более неловкой и абсурдной; отмазаться «очень-срочными-вдруг-появившимися-делами» и уйти обратно, к пустынному ночному Нижнему и привычному одиночеству, но он вдруг понимает, что не запомнил пути, постоянно отвлекаясь от отслеживания на то, что маячило впереди.

В пределах нормы?..

Если бы сейчас Корифей обернулся, то увидел бы довольно редкое зрелище — собственного военного советника, натурально открывшего рот в ступоре и потрясении. Чтобы хоть одна задрипанная книжка — хоть трактат жрицы, хоть самый распиздомагический сборник, хоть фолиант из-под задницы самого Создателя — стоила шестнадцать золотых, и это было в пределах нормы... Сейчас менее удивительно было бы услышать, что Старший больше не хочет быть Богом, и «пошло оно все в драконью пизду, пусть и храмовники, и венатори ебутся как хотят».
Самсон чешет бровь — да уж, со времен Древнего Тевинтера изменились либо расценки, либо, что вероятнее, сами люди — но чтобы настолько...
Шестнадцать ебучих золотых!..

Глотать пыль на полу самого грязного места во всем Тедасе, кстати говоря, не самое приятное занятие. Или было бы не самым приятным занятием, если бы он упал лицом в грязь, а не...
Самсон все еще старается не дышать. Руки вдруг дрожат — и находиться здесь становится еще тяжелее. Он понимает, почему, но очень старается не давать волю ни своим мыслям, ни своим рукам.
Совсем охренел.

Был, — сипит в ответ — говорить сложно. — Но лед...

Все-таки выдыхает, отворачивается, чтобы не быть слишком уж близко, не дышать слишком уж тяжело; скрипя металлом, поднимается. Запоминает дух черных волос — запоминает накрепко, помимо собственной воли.
Пыль и песок хрустят на зубах, и приходится сплюнуть прежде чем подать Корифею руку.
Да, конечно, вежливость и все такое, но блять, сейчас не время и не место для расшаркиваний и любезностей.

Не сильно прилетело?

Самсон никогда не извинялся. Сколько его помнили — с самого детства ни единый человек не мог услышать от него банального «прости», и те немногие, кто знал его дольше нескольких дней, давно привыкли к такому положению дел — ни у кого не было возмущений или возражений.
И здесь тоже он не посчитал нужным извиниться. В конце концов, грязь магистр замораживал самостоятельно.


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif

 

 

  • Like 2
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Но лёд!

Лицо Корифея становится настолько мучительно серьёзным, что сразу становится понятно: он действительно пренебрёг такой мелочью, как то, что лёд — скользкий, а падать — больно. Возможно, древние порождения тьмы должны наворачиваться со склона несколько элегантнее или не наворачиваться вовсе; отбитые к демонам рёбра ноют, но Корифей держится вполне недурно. Мир перед глазами всё ещё шатается, когда он принимает протянутую руку и позволяет себе помочь — разве не он здесь сейчас дама, в чью роль ещё войти да вжиться надо? — подняться; ему приходится зажмуриться, чтобы справиться с лёгким гулом в ушах и размытием перед глазами.

Корифей выдыхает и принимает свой обыкновенный вид, пусть не порожденья тьмы: с претензией на многовековое, умудренное бытием назидание интеллектуально и духовно обмельчавшего современного человека и внутреннее недовольство, так и рвущееся наружу, из-за того, что приходится ступать по грязи, подмораживать которую — плохая идея. И не сказать, что он действительно откажется в дальнейшем существовании от этой мысли.

Секунды, как мгновенья, коротки.

 

— Бывало и похуже, отшучивается Корифей. — Мне не больно.

Бывало и похуже, конечно. Например, когда сверкнула чужая сила, грубая совсем, как будто дикая, недоученная, чуть-чуть кровавая, ничто в сравненьи с Древнего Тевинтера искусством величайшим, ничто в сравненьи с мастерством его, верховного жреца Думата, что кровью этой жил, творил, служил, ничто в сравненьи с тем, что он, как порождение тьмы, той магией отныне и до скончанья времени дышал. Ничто в сравнении со всем! Но пал он от лаэтанских рук и вселился в тело — то скрюченное, грязное тело сопорати; оно не запирало — не стоит полагать, что разница для силы есть, где ей скрываться и таиться, иль не просто так вселиться можно хоть в кота и собою оставаться в полной мере? То тело слабо было, но роль свою уже сыграло, лишь получив в руки скверный минерал; то тело слабо было, но распрямилось, лишь став вместилищем души того, кто Скверной заражён.

Бывало и похуже, безусловно. Например, когда сквозь тело прорастали остатки мантии жреца, когда его терзала Скверна из Града, что Чёрным оказался до основанья своего, когда свистящий шёпот в голове остался, когда не стало ничего, кроме Музыки, что прекрасна и отвратна, что дурна, насквозь порочна и мерзка, что восхитительна и гадка, что захватывает без остатка, что завораживает, тянет за собой и увлекает, что заставляет забывать, почти стирает словно память — то самое, что определяет личность целостно, отдельно от всего.

Бывало и похуже, нет тому сомненья. Например, когда всё стало тишиной настолько звонкой, что ему и в самом деле страшно порой дышать, существовать. Вокруг всё онемело и оглохло, не поёт, вокруг всё серо точно — в Тени по крайней мере для него; вокруг — молчанье, неизвестность, мрак, угасший светоч.

Бывало и похуже, беспредельно. Так ли страшно всего лишь поскользнуться, пусть и по глупости своей?

 

Кажется, Корифей хочет сказать что-то ещё: он успевает приоткрыть рот, как вдруг закрывает его и хмурится, вслушиваясь в темноту. Магический огонёк как-то беспокойно мерцает над головами, словно ему передавалось расположение духа непосредственного хозяина; Корифей — напряжённо смотрит прямо по коридору, неумолимо прямому, образующий с недавним узким скатом идеальный угол в ровные девяносто градусов. Дальше владения Клоаки (или уже нет?) не сужались — кажется, наоборот, несколько расширялись; и, по крайней мере, взрослый мужчина здесь мог выпрямиться.

Трёхметровое порождение тьмы уже ударилось бы головой об потолок и не только обломало красные кристаллы с лица, но и могло бы попытаться пробить собой его. К счастью или сожалению, но победа осталась бы за потолком: он из камня, а голова всё-таки из кости и плоти, а впрочем… быть может, Корифей целеустремлён настолько, что сумел бы покорить своим напором экспрессии и чувств даже многометровой толщины каменья.

— Ты слышал? — не моргая, произносит он, вновь на мгновенье забывая, что люди, даже заражённые красным лириумом, не слышат настолько же хорошо, как и порожденья тьмы. Такова уж натура чад, что пришли из-под земли: в глухом мраке нужны и слух, и взгляд, что метафорически — острее стали.

До Корифея доносились отголоски многих мелких, цапких лап, но и не только их — увы.

— Надеюсь, ты не боишься крыс, — он говорит, шевельнувшись, наконец. — Впрочем, не они наша наиболее значимая проблема, — Корифей опускает взгляд вниз и кивает чуть вперёд, подальше от места недавней… недавнего падения, отдававшегося ещё гулкой болью в рёбрах. Впрочем, кашлять кровью (что, безусловно, очень плохая примета) Корифей пока что не начал. — Здесь кто-то был. Причём совсем недавно.

Зачем-то он поднимает голову вверх, словно может увидеть или услышать Киркволл.

Но нет — сверху уже тишина.

 

— Обычно этим путём… осуществлялись поставки не самых тяжёлых и хрупких материалов, — продолжает рассказывать Корифей на несколько тонов тише, не прекращая вслушиваться в мир вокруг. — Преимущественно редкие растения, которых много не набрать и которые часто сложно культивировать, или такие растения, которых не требуется много — ядовитые, к примеру. Или части животных, которые тоже не самое уж и популярное в натуральной философии, чьи последователи именовали себя физиками, средство, — замечает он. И вправду: в основном использовался змеиный яд, хотя и не только, разумеется, но Корифей ещё не дошёл до того состояния, чтобы зачитывать лекции на эту тему. — Впрочем, я не берусь судить современную, как это говорят сейчас, алхимию. Не понимаю, откуда взялось ал в начале слова: ещё Юлий Фирмик в своём труде называл зельеварение не иначе как словом химия, — возникает короткая пауза.

Корифей голову себе сломал, решая вопрос о происхождении двух букв, но так ничего понять и не смог.

— Во многих храмах Древнего Тевинтера, — вынуждает уточнить он сам себя, — практиковалась ремесленная химия, тесно связанная с астрономией, равно как и всякая магия. Используемые рецептуры часто были настолько сложны, что содержали в себе до двухсот компонентов. Часто подобного рода свитки оберегались об непосвящённых: всё-таки большинство подобных вещей использовались для жреческих ритуальных целей, а не тех, что открыты для паствы, — Корифей чуть молчит, как будто что-то вспоминая. — Существовали общие молитвы — и молитвы частные. Так, у верховных жрецов, — «Например, у меня», — всегда имелись собственные взывания к Богам, коих не знал никто иной. У аколитов — то, что не посмел бы прочесть верховный жрец. Впрочем, не это так важно сейчас.

 

Замерев перед тремя коридорами, Корифей замирает на мгновенья; вновь та же серебристая паутина лёгкими и стремительными цепями разлетается под потолком. Он хочет быть уверен в том, куда шёл, а память играла порой с ним откровенно дурные и ничуть не смешные шутки, забирая отдельные фрагменты и заполняя некоторые из пробелов тем, что было не его, но общим, коллективным, как и положено разуму порожденья тьмы.

— Современные химические трактаты читать ничуть не проще, чем писания моих времён, особенно храмовые, а не учебные или научные тексты, хотя я не жалуюсь, конечно, — он ведёт плечом. — Мне симпатичен текст, построенный графемами, созданными по указательно-именному, стенографическому, пиктрографическому, монограмному и абстрактному принципам. Если действительно ими владеть, то чтение, несомненно, ускоряется.

Корифей не решается пояснять, что самостоятельно разделил увиденные знаки на разные категории; в тон его перечислениям в воздухе вспыхивают следующие серебристые символы, должные послужить иллюстрациями-примерами:

Скрытый текст

image.png image.png image.png image.png image.png

 

— А уж сколько вариантов воды! звенит восторженное восхищенье в его голосе и отражается ярко на лице. — Обычная, колодезная, горячая, дождевая, морская, пресная кипячённая, медная, градированная, спиритуальная, причём одной только воды обычной я насчитал шесть вариантов записи — от текстовой и абстрактной до монограмной и пиктографической.

Корифей не говорит, что любит шифры. Это и так очевидно, иначе сложные для восприятия химические трактаты ему бы вряд ли настолько пришлись по душе; это и так очевидно, учитывая его несомненную любовь к разбору слов.

 

— Я бы даже отметил, что в каком-то смысле современные алхимические трактаты… жанрово богаче, чем то, что писалось в Древнем Тевинтере, — он признаёт это с явной неохотой. — Классические рецептуры, философское теоретизирование, поэзия, философский диалог, сюжетные истории с сатирой и пародией — и это далеко не всё, на что я наткнулся за короткое время изучения литературы. Алхимическая поэзия! Маргинальный теперь жанр, существовавший и в мои времена — так писали ещё Архелай и Гелиодор, да и поэзия как таковая всегда держалась на особенно почётном месте в древние времена. Не добрая наука, не добрая поэзия — как только её ни называли пренебрежительно, но сочинений в такой манере сколько-нибудь меньше не становилось.

 

Поэзия, как и музыка, ему очень уж важна.

— Три жанра у неё. Во-первых, поэтический алхимический трактат, то есть такое сочиненье, что поэтическая форма не так важна, в приоритете — содержанье, рассуждения или рецептура.

Поскольку из сульфура все металлы

И серебра живого состоят,

Они – два семени металлов:

Одно холодное, другое же пронизано теплом.

 

Корифей по привычке запоминал стихотворения легко — музыкальность памяти и склонность помнить, ибо аргументировать положено по текстам в голове, не более того, помогали в том ему; он застывает ненадолго перед ходом и подносит ладонь к двери. Он шепчет заклинанье, что открывает краткий путь, а после — новый стих:

— Во-вторых, духовно-философская поэзия, часто символичная, часто молитвенная.

Однажды в полночь вечность видел я,

Она кольцом сверкала, блеск лия,

Бескрайний свет струя.

Под ней кружилось время, словно тень:

Час, год и день

Движеньем сфер вращали весь наш мир…

Корифей опускает взгляд и понимает, что вляпался в кровь. Да, пытались взломать. Глупцы.

 

Сопровождать стихами плавно он не прекращает:

— В-третьих, литературное произведение, не более чем темой сопряжённое с алхимией.

К дурацкому занятью приступая,

Мы мудрецами кажемся, блистая

Ученейшими терминами; печь

Я раздуваю так, как будто сжечь

Себя самих в ней думаем. Напрасно

Вам объяснять всё то, что всё ж неясно

Останется: пропорции, и дозы,

И вещества, которых под угрозой

Жестокой мести не могу назвать…

 

Его речь резко прерывается какофоническим потоком крысиных воплей; живой океан тощих, покрытых шрамами тел, мог бы непринуждённо, не заметив толком столь мелкой преграды о костях и килограммах плоти, сбить их обоих с ног, если бы не вовремя поставленный клиновидный щит — настолько беспощадной и единой волной, разбитой на две неравные части о нематериальное серебристо-красное сверкание, прокатились растревоженные кем-то или чем-то зверьки с горящими безумно глазами.

По ноге бьёт кожаный длинный хвост; Корифей честно не вскрикивает: всё-таки крыс он не боялся, пусть и понимал: все они, эти суетливо устремившиеся в темноту за спиной острозубые грызуны, запросто могли бы сожрать живьём их обоих, разодрать ткань и пробраться под защитную сталь. Насколько он знал, сейчас применялись пытки крысами — и для Корифея это было чем-то настолько же необычным, как редкая в его времена казнь через съедение силуриями — сомами, как ныне их называли.

— И почему они бегут? — проследив за укатывающейся волной, сам себя спрашивает Корифей. — Я слышал, в современном мире пытают людей, привязывая к животам металлические вёдра с крысами — порой достаточно даже одной. Их нагревают — и боящееся огня животное продирает себе путь сквозь плоть.

Напуганное визжание смолкает за поворотом и лишь эхом теперь раздаётся позади — только тогда Корифей делает знак рукой и идёт дальше. Коридоры неумолимо расширялись.

— В моё время самой необычной была казнь сомами — даже более необычно, чем насильно накормить и напоить приговорённого молоком, мёдом и финиками и оставить связанным в деревянном ящике на жаре близ водоёма, где всегда звенит летом многоголосье насекомых. Помнится, у одного из архонтов стародавних времён имелся аквариум, где обитали два воистину гигантских сома, один из которых — белее снега от рождения, коих специально для этих целей и изловили где-то на юге. Старые они уже были, каждому — никак не меньше восьмидесяти лет, но прыти меньше в них не становилось: всё те же беспощадные хищники, к которым бросали неугодных исключительно в ночное время, ибо днём изволили они отдыхать в иле под корягами и не развлекали своего хозяина борьбой за плоть чужую. Чем-то они напоминали мне питонов: так же заглатывали жертву целиком, нисколько не жуя.

 

Сетий Амладарис, как истинный тевинтерец и житель севера, обожал змей и больше всего любил питонов — тех ещё любителей дождевых лесов, пусть даже некоторые жители семейного серпентария были пойманы в саванне. Он помнил черноголового — того, кому не страшны укусы ядовитых, на коих он охотился немилосердно; красноголового, обманчивого похожего на ядовитый вид совсем других змей; поперечно-полосатого о чёрных и оранжевых кольцах — лишь в молодом возрасте; сетчатого, чья чешуя точно сложена из хитрого сплетенья ромбов; белогубого; любителя болот, чей хвост не способен был хватать; редкого с оливкового цвета чешуёй; гиганта на восемь с половиной метров о жёлто-оливковой чешуе с сильным радужным отливом, рассечённой чёткими чёрными полосами; пурпурно-чёрного, что из яйца выходил красным; зелёного с редкими белым чешуйками, совсем не агрессивного; питона с поразительно тонким хвостом; пёстрого, коричнево-красного с тёмными кругами вдоль позвоночника.

Сетий Амладарис, как истинный тевинтерец и житель горячего севера, обожал змей и много о них знал: так уж вышло, что сложно жить в местности, где их настолько много, и не иметь ни малейшего представления об их повадках. Да и так исторически сложилось: Теано Амладарис, в девичестве Зиновиа, слишком уж любила свой серпентарий и не смогла с ним расстаться даже после брака.

Сетий Амладарис, конечно, видел сходство между сомом и питоном.

 

Корифей щурится в неверный мрак, мерцающий огнём: после короткого спуска, не настолько острого, как недавний, и не настолько болезненного, как тот же самый, неладен будь он вновь, он замирает, как будто что-то внимание его привлекло. На этот раз и Самсон мог услышать не столь далёкий гул — быть может, метров двадцать иль сорок него, вряд ли больше. Удар тот сильный был — металлом как о камень древний, да такой, что искры высечь мог легко от соприкосновенья с тем, что магией овеяно сверх меры, оплетено насквозь.

Древний магистр в нём скрипит зубами.

— Ignari soporati, cogitate! Quam!.. он резко выдыхает, не договорив indignatione. — Stulti impune committunt tanta flagitia et nihil prorsus boni faciunt. Tam praecipua tam praeclara fatuitas! Et veritas terrenis sordibus profanatur.

Теперь, похоже, он высказал то, что думал, по крайней мере отчасти — и чуть-чуть успокоился.

 

Сейчас Корифей и его генерал оказались в сравнительно просторном (по крайней мере уж пошире) помещении, полном пыльных шкафов, из-за которых Корифей чихает в сгиб руки и щёлкает пальцами, изничтожая пыль и грязь; глаза немного щиплет. Похоже, когда-то оно служило в качестве не самой обширной кладовой, но сейчас изувеченные временем и мародёрами деревянные хранилища только страдальчески могли взирать искорёженными полками на незваных гостей.

Впереди — дверь, если эту металлическую конструкцию, повидавшую многое за свою жизнь, можно так назвать. Частично опалённая изнутри, она выдавала то, что хранились когда-то здесь вещества, пожалуй, капризно-взрывчатого и огненного толка. Дверь эта несколько закрыта: она встала на место не так, как положено дверям, но всё-таки стояла и крепилась из последних сил, дабы не обвалиться бессмысленной рухлядью.

Чужаки прошли не тут: это очевидно, ибо пройти через ту магическую дверь им никак бы не удалось, пусть и несла на себе она гордые шрамы от взломщиков, потерпевших пренеприятнейшее поражение. Корифей гордится древней тевинтерской магией, что не ослабела за века забытья.

 

— Сейчас мы выйдем в лабораторию, — он заглушает голос при помощи магии, не давая услышать тем, кто притаился на том конце зала, — она представляет собой ровный прямоугольник размерами сорок на двадцать метров в длину и ширину соответственно. Не могу сказать, как много сохранилось, так что возможны препятствия, но колонн в ней не было. На другом конце, откуда доносился звук, располагается вход в… назовём это библиотекой, хотя хранились там не только книги, — не находит Корифей сейчас лучшего слова. — Мародёров, похоже, не больше пятнадцати человек.

 

Корифей вновь вслушивается в чужие переговоры.

— Не щади никого. В моё время ворам отрубали руки, а тем, кто посягал столь грубо на святилища, — не то проговаривается он, не то остаётся метафоричен речью, — полагались наказания куда более суровые


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


 

Ага, вижу, как не больно... — ворчит, стараясь не глядеть больше — ни в глаза, ни на руки, ни куда-либо еще. Уже насмотрелся, уже насмотрелся...

Самсон пытается забыть шум в ушах и тяжесть от падения — и не только тяжесть собственных рук, непокорно тянущихся к тому, к чему тянуться не следовало бы, но и тяжесть пыли — многовековой? — рассеявшейся по тоннелю.
Он почти чихает — но это, скорее всего, подняло бы в воздух еще больше каменной крошки, — поэтому приходится задержать дыхание, неприязненно хмурясь и щерясь на все вокруг. Поход в эти сраные катакомбы уже не казался такой уж хорошей идеей.

Не могли лестницу здесь поставить, что ли, Андрасте их за сиськи... — отругивается почти неслышно, стараясь, чтобы Корифей, видимо, очень занятый нахождением дальнейшего пути, его не услышал. Древние тевинтерцы вообще были хоть в чем-либо практичны, кроме как в поклонении своим Богам и нашинковывании рабов в мелкое мясо?

Все-таки перед ним женщина — и хотя память утверждает абсолютно обратное (куда уж обратнее?), обращаться с таким Корифеем хочется как с женщиной, даже если и чисто подсознательно. И жалеть, как женщину, тоже.
Разве это тело не должно чувствовать боль сильнее, чем тело порождения тьмы? Разве это тело не должно быть более хрупким и нежным?
Вопрос даже не просится на язык — Ралей молчит, все больше раздражаясь. Для чего они вообще сюда полезли? Ползать в слизи? Наворачиваться со склонов? Болтать?
О да, судя по всему, все-таки болтать. Корифей раскрывает рот — кажется, сейчас последует охуительная древнетевинтерская история о книге за шестнадцать золотых, но Бог вдруг напрягается и передумывает — Самсон это чувствует. Столько времени проведя с мечом в руках, всегда угадываешь — чуйкой, шкурой — этот момент, когда что-то вокруг неуловимо изменяется, замирает, скрежещет по уголку сознания едва заметным тревожным перестуком. Перестуком, каким подают почти неслышный сигнал — последовательность ударов, посвистов, всплесков в общем их бессознательном — том, что всегда повязывает одной нитью и сковывает одной цепью, шипами въедающейся в шею.
Перестуком, предупреждающим об опасности.

Ну наконец-то, еб твою мать.

Он чувствует, как мурашки бегут по спине, а рука сама тянется к клинку — но рано, еще пока не время, они еще не дошли. Услышало ли то, о чем беспокоится Корифей, шум их абсолютно идиотского падения? Слышимость в коридорах отличная — звук должен был покатиться вперед и назад, разбиваясь на многочисленное эхо — вполне возможно, если они далеко, то могли и не обратить внимания на неясные очертания грохота. Если дальше они пойдут молча, то есть возможность...

Самсон напрягается.
Самсон смотрит.
Самсон смотрит.
Самсон молча сцепляет зубы.

Нет, ну это надо!..

Крыс он не боялся. Нечего было боятся тех, с кем подчас ел иногда, кого подчас ел иногда, нечего было бояться хвостов почти чешуйчатых, зубов, способных раздвигаться в противоположные стороны, черных, злых, внимательных глазок, лап, несущих заразу.
Зато он боялся, когда пренебрегают самыми простыми законами тактики — но ведь Старшему не прикажешь замолчать, как какому-нибудь новичку-недохрамовнику!
Поэтому Самсон слушает — настороженно слушает и его, и пространство — пытаясь уловить второй момент, момент, когда перестук закончился, и противник виден четко.
Блики от огонька неровно ложатся на пол — его бы он тоже хотел притушить, — щербины и дыры в стенах слишком одинаковы и сменяют друг друга с завидным постоянством. Кажется, когда-то это место пытались разрушить, и не один раз.
Это что, следы от ударов кирки?

Молитвы об алхимии. Ага.

«Ага».

Он сам удивляется, насколько многозначительным выходит это «ага» — настолько, что сразу становится понятно, какого он мнения о молитвах и об алхимии — а особенно о молитвах об алхимии, или о чем только что Корифей вел речь?
Гораздо интереснее было услышать о том, что здесь поставляли — интересно, а тогда эта часть была все так же подземной или все-таки надземной? — когда и почему именно сюда. А если поставляли, сохранились ли запасные ходы, которыми обычно пользовались владельцы подобных комплексов и помещений?
Какая-то особенная внимательность к собеседнику, впрочем, никогда не была чертой Самсона.

Очертания стен плывут в неярких отблесках — и грязь снова вот она, под ногами, хотя, кажется, вонючей слизи в ней намного меньше, — угадать, сколько здесь должно быть или было когда-то или есть поворотов — довольно сложно, если не вглядываться и не щуриться специально до слез в глазах.
Порождениям тьмы все-таки как-то легче.
Слушать — все, что остается, потому что Корифей говорит, потому что это самое «ты слышал?» где-то рядом, и приближаются они довольно быстро, — но Корифей говорит, и странные знаки вспыхивают в такт его словам — образы, дополняющие речь, — некоторые маги в Казематах тоже пользовались таким иногда, но это было чем-то более четким и уверенным. Самсон даже не почувствовал касание магии, пока Бог говорил.

«Алхимическая поэзия — это рифмовать змеевик и кровавик?» — снова хочется пошутить ему, но он вовремя прикусывает язык, смутно догадываясь, что подобное обращение с тем, что так явно... восхищает Корифея, может закончиться чьей-то обожженной рожей. Возможно, даже два раза.
«Стихи — хуета», — думает Самсон, но это уж точно не говорит вслух. Стихи — хуета, они для придворных баб-белоручек, которым нечем занять себя, кроме как стихами, молитвами, выеживанием и перебиранием женихов. Стихи — это же даже не музыка.

Самсон замирает — снова, — когда эти самые стихи разносятся по катакомбам. Певуче, все так же уверенно, почти что даже как будто уместно, Корифей словно не говорит, а перебирает слова — так же, как поют менестрели, только без музыки, без шутовства и без пения — и, если бы бывший храмовник почувствовал хоть что-нибудь зазавесное, кроме отпирающего заклинания, то мог бы точно сказать, что это магия крови.

Стихи — хуета.
Конечно.

Но стихи, которые говорит Корифей, становятся какой-то слишком мелодичной хуетой.

Ралей ловит себя на том, что слушает слишком внимательно — и не коридоры вовсе, как следовало бы; слова сами ложатся на непрерывный шепот, и он почти что слышит, как будто сам лириум повторяет их — хотя, впрочем, ничего удивительного.
Нет, стихи все-таки хуета.

Не заметить крыс, бегущих — и откуда столько? что они здесь жрут? — по обе стороны, было довольно сложно, но одновременно как-то даже и легко. Шерсть, грязная, черная, серая, бурая, клочкастая, плешивая, сгнившая и отваливающаяся — нельзя было бы угадать в этом живом, копошащемся потоке именно крыс, если бы не пронзительный писк — они несутся по головам друг друга, скалят пасти, дерутся за право оторвать кому-то бок и стать первее — или это просто игра воображения?

А ведь когда-то крыс в Клоаке не было. Совсем. Скорее всего, их самые больные жрали, но поговаривали, что не они, — прозаично изрекает Самсон, оборачиваясь вслед животным.

Я слышал, в современном мире пытают людей, привязывая к животам металлические ведра с крысами — порой достаточно даже одной. Их нагревают — и боящееся огня животное продирает себе путь сквозь плоть.

Скорее не пытают, а медленно казнят. — снова сплевывает, не в силах терпеть горький привкус во рту. — Такое только больные ублюдки делают, хотя иногда и Церковь прибегает, когда «преступник уже не способен раскаяться». Церковники вообще не такие душки, как хотят казаться.

Можно было бы упомянуть многое про Церковь и про ее «способы борьбы с грешниками и еретиками», после которых даже Усмирение могло показаться утренней прогулкой по вишневому саду. Можно было бы сказать про пытки водой, когда жертву насильно накачивали водой, а затем прыгали на ее раздутый живот, про «грушу», про «кошачий коготь», про классическое четвертование и долийское, про клетки, костры, колы, «колыбели», колеса, пилы, дробилки, «железные девы» (только представить, что это ассоциироуют с Андрасте...), клещи и «аисты». Можно было бы даже подумать, что все остальные способы Церкви «принести свет Создателя в каждый уголок Тедаса» были более гуманными, но это работало совершенно не так.

Сомами? — переспрашивает, почти удивляясь. — Эти безобидные рыбки могут кого-то съесть?..

В том Тевинтере были... очень странные развлечения. А в нынешнем Тевинтере тоже кого-то кому-то скармливают?

У вас тогда разве не скармливали всех неугодных драконам? — вырывается у Самсона, и он тут же прикусывает язык, надеясь, что Корифей его не услышал. Узнать, что тогда у каждого магистра был еще и свой собственный дракон, некоторые из которых «белее снега», которых кормили провинившимися, было бы уже совсем из ряда вон...

Незнакомый язык звучит зло и стыло. Ралей вздрагивает, вглядываясь в темноту. Запизделся.

Не высовывайтесь, — вырывается у него — ну это же все-таки дама! — когда он придирчиво оглядывает один из полуистлевших шкафов на предмет прочности. Зал — не слишком большой, нельзя будет развернуться для полноценного боя, так что придется выходить в рукопашную. Насколько удобно будет пиздить кого-то лицом о дерево?

Не щади никого. В мое время ворам отрубали руки, а тем, кто посягал столь грубо на святилища, полагались наказания куда более суровые.

«Не щади никого» — слышит он, и меч его — слышит тоже, с хищным, спокойно-кровожадным шорохом выскальзывая из полных ножен и оплетки. Клинок коротким ярким бликом отблескивает свет — он, полудугой сбегая к острию и замирая в кончике огнем, похож на что-то не отсюда — нездешне-твердое и слишком острое для вековой грязи, хотя приглядись — это всего лишь железо, железо, и ничего больше.

Суровее наказания они никогда в своей жизни не получат, — словно обещает, и ухмылка — нетерпеливая, почти радостная, — могла бы даже испугать.

Лириум поет в позвонках — медь и антрацит, искра и сажа, удар и шепот — сливается в одно, течет по жилам, расплавляя кости. Он послушен сейчас, обычно берущий верх, — его осталось совсем немного, но жар его ужасен не меньше, чем всегда. Самсон чувствует, как красная боль вплавляется в горло, кипит, клокочет и рвется наружу — постоянная агония с дышащей мощью по ту сторону, но он рад ей, потому что это его боль, это его жар — лириума, красного, убийцы, силы, мучителя и надежды.
Расплавленный металл течет по пальцам, расползаясь от груди — так это ощущается теперь, но металл — застывает, стоит лишь придать ему форму, и ковать, пока горяч, могут немногие.
Немногие — это они, те, кто выкуют сами свой новый мир, раскалив его из пламени старого.

Когда они входят, в глазах Самсона горит пожар — и страсть пожара; «не щади никого» — отныне ритм, который вмят в каждое движение и вдох.
Мечом ведет — будто ищет и ощупывает, держа его совсем не как храмовник; когда они бьют или рубят, в его руке короткие мечи — уклейки, так научил один клоачный тип за несколько монет — то было в самые лучшие дни, конечно.
Уклейка скользит. Уклейка находит носом подреберье.

Самсон не любил сражаться с несколькими сразу — а уж тем более больше, чем с десятерыми, — но теперь уже неважно, теперь уже не разглядеть, сколько их — рук, острий и голов; теперь уже — поднырнуть под стилет, схватить за запястье, с перехватом — коротким тычком острия прямо в лицо; теперь уже — услышать короткий крик и — удар болта в плечо; теперь уже — отразить одним взмахом два, отскочить и блеснуть сталью наотмашь; теперь уже — укрыться чужим громоздким щитом, и — стук по ту сторону сразу пятерых ударов; теперь уже — кровь жжет, расползаясь по камню, но смех рвется из глотки порывисто и громко; теперь уже — оприходовать щитом по голове и под ударом ногой услышать хруст арбалетного остова, и снова хруст, но уже чьей-то руки; теперь уже — шатнуться от удара, вильнув вокруг и вдруг найдя на миг того, с кем в скорости можно бы посостязаться, но — ненадолго тоже; теперь уже — ударить кого-то головой о стол (или шкаф? что это было?), зажать в руках и перерезать горло; теперь уже — совсем близко чужое залитое кровью лицо, оскаленные зубы — оскорбления от ужаса и крик — Самсон молчит в ответ и не смеется.
Ритм боя, такт и пыл его, и песня — все это увлекает и кружит, и ничего уже не важно, кроме боя, и ничего уже не слышно, кроме ритма.
Не слышно и того, что не осталось никого в живых.
Он не помнит, как потерял в бою клинок и оказался с чем-то наподобие кортика в руке, но тут же бросает его почти что с отвращением. Пара глотков воздуха — и это все, что требуется для отдыха — и красное рычит, ревет, скребется, требует еще — Самсон мотает головой, пытаясь справиться, с размаху пинает ногой неподвижное тело.
Становится чуть легче. Вроде бы.

Тьфу, блять, чучела ебаные! Даже на зуб не хватило!


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif

 

 

  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Если давать людям делать то, что им нравится, то с довольно большой вероятностью они останутся рядом с тобой и не сбегут при первой же возможности; Корифей хорошо выучил этот урок ещё в бытность Сетием Амладарисом, что умел порой предлагать тем, кто его интересовал, то, что им захотелось бы делать — и не всегда ошибался.

Он дал Сесилии любовь, семью, защиту, абсолютную свою лояльность — и она ответила ему той же безграничной преданностью их семье; он дал Фабии возможность изучать тайны магии — взамен она стала его глазами и ушами в Великом Храме Разикаль; он дал Силию возможность убивать талантливо людей, особенно — магов и магистров, с коими имел счёты, — и взамен получил личного убийцу, что бросался легко на защиту Амладарисов при указании или же очевидном намёке на опасность с чьей-то стороны.

Если не давать, то ничего не получишь — Корифей это знал.

Он отдал Думату себя, а в итоге… Корифей вслушивается в биение крови, в терзанье Скверного лириума, в звенящую пустоту внутри, в Музыку, прекраснее всего на свете, насквозь больную, в голове; он наблюдает со стороны, как вспарывает меч плоть — и слышит крови аромат. В очередной раз ради него убивали — только теперь эта резня похожа на… священнодействие, как будто на жертвоприношение, словно бы он — Бог, ради которого можно обагрить алтарь чужими жизнями и ждать, когда придёт благосклоннейший Ответ, ибо Бог да не смолчит, когда льётся в Его честь кровь.

Физически нет на нём жреческой мантии сейчас, но всегда её он ощущает, всегда есть извечное давление на плечи — да такое, что порою руки не поднять, всегда болит в груди, вспоротой и красным лириумом, и остатком стали, всегда трут незримые браслеты, ибо стигматы — да кровоточат во Славу Думата, да привлекают Его Внимание.

Что же, он внемлет. Он готов дать Ответ.

 

— Стой! — он не просит, а требует, не позволяя убить последнего из мародёров.

Корифей подходит ближе. Перед ним — совсем молодой человек; у него — красивые карие глаза, широко распахнутые, напуганные. Кажется, появление постороннего человека, особенно женщины (Корифей заметил, что в компании женщин некоторые люди ощущают себя в большей безопасности; быть может, это связано с жреческой женской ролью, но уверен он не был, ибо в его-то времена к Служению допускали вне зависимости от пола), его несколько успокоило — по крайней мере, теперь он смотрел уже умоляюще, а со страхом косился на Самсона.

Как будто Корифей мог его спасти, ибо в дланях его — чужая жизнь, но решение принято заранее. Осквернители! Голос его переливается напряжением, неодобрением, но вместе с тем — желанием слушать, ибо Бог да Услышит и не отвернётся, когда к Нему обращаются. Что Корифей за Бог, если сам же не сумеет соответствовать простейшим требованиям к Божественному?

Как будто бы больше опасности исходило от одного из красных храмовников. Потрясающая сила смены обличья; пожалуй, ему нравилось контролировать впечатление о себе настолько.

 

— Как твоё имя?

Бр-р-ро-оган, мон-н-н-на.

Как приятно. И вот он уже не скверная трёхметровая тварь, отвратительное и неестественное существо, должное быть преданным огню и смерти, а монна. Корифей кивает, приняв к сведению.

— Сколько вас?

Ещё… ещё группа из десяти человек. Они… Броган машет рукой, …мы там разминулись, он шумно выдыхает носом и скашливает судорожно кровь. Её капли попадают на подол мантии, и Корифей позволяет себе скривиться: кровь сопорати на одеянии ему явно не понравилась.

— Что вы искали здесь? — задаёт он не то риторический, не то вполне серьёзный вопрос — понять это сложно из-за отголоска усталой иронии, с интересом чуть наклонившись над лежачим. Он не торопился ни оказывать помощь: раны не столь уж серьёзны; ни протягивать руку: в конце концов, он сейчас воспринимался не тем, кто поставил легко на ноги.

Сказали, з-здес-сь… есть, что…

— Украсть.

Броган вздрагивает — тон Корифея был очень резок, категоричен, непримирим.

— Деньги… — тянет Корифей не слишком определённо: современному человеку вряд ли получится понять отношение древнетевинтерского магистра к деньгам. В его времена считалось неприличным работать за деньги, особенно альтусу, человеку высочайшего статуса. — Я понимаю. Мне доводилось зреть, как идут на преступления ради обогащения, — голос не становится обманчиво мягок — он остаётся, хоть и не жесток, но жёсток. Осуждения в нём предостаточно, но Корифей действительно понимает. Сколько раз он видел воров в этой жизни? Сколько таковых наказывал? Находились и те, кто от невыносимого отчаяния решался украсть из Храма Думата — помнится, кое-кто однажды умудрился угнать жертвенных животных. И вора, и животных нашли; всех в итоге принесли в жертву. — Ради… выживания, появляется на его лице странное выражение, отдалённо напоминающее сострадание. — Нищета не порочна сама по себе, но толкает порою на страшнейший порок даже хороших людей, и ужасно смотреть, до каких низов она могуща довести человека. Нищета принижает человеческое достоинство, но не порочна сама по себе, но вскрывает чужие пороки — тех, кто готов метлой вымести нищих из человечества, дабы скрыть свой же собственный страх оказаться однажды униженным и оскорблённым.

 

Корифей вдруг понимает, что никогда не осознавал себя бедным — не то что нищим, даже когда оказался выброшен посреди гор в гниющем теле и когда оказался на самом дне Киркволла с небольшим количеством денег, что дал ему некий храмовник в небольшой церквушке; однако он всё-таки по крайне мере представляет, что такое — бедность.

Он снова вспоминает Храмы Думата. Беспризорников. Сирот. Бедняков. Умалишённых. Увечных.

Думат да не откажет в крове тому, кто в нём нуждается. Думат-Свирепое-Существо-Небес-Которое-Повелевает-Богами, Думат-Живущий-в-Храмах, Думат-Живущий-в-Городе-Его, Думат-Властелин-Бессмертия, Думат-Царь-Богов, да простит, ибо они — не ведают. Нет зла в незнании, что бы ни считал Арулен.

 

В глазах Брогана вновь появляется надежда.

Вы были жрицей Церкви?

Корифей замирает: он почти готов был пощадить.

Жрица. Был жрицей. Церкви.

Той самой Церкви.

В зелёных глазах появляется алый блеск, и Броган наверняка понимает, только запоздало, что сказал что-то не то. Настроение меняется резко и неумолимо.

 

— …но преступник да раскается в своих преступлениях, — переходит Корифей на вкрадчивый шёпот.

Броган правильно пытается отползти, но что-то, какая-то незримая и очень тяжёлая сила прижимает его к каменному полу, и это — не страданье от ран; однако он не сдаётся — и заслуживает уважение Корифея.

— Люди страшатся наказания, а потому соблюдают законы — дело не в высоких моральных устоях, а в ужасе перед тем, что последует за проступком, коли станет о таковом известно. Но что делать с теми, кто отчаялся настолько, что не испытывает страха? Одно лишь предписание не обратит к добру. Мне всегда казалось, что нужно… ощутить на себе, какого это — получать прощение через наказание. Обрести нравственное совершенство через возмездие за грехи, но, говорят, наказание есть причинение страдания. Наказание само по себе есть преступление, он качает головой. — И в то же время наказание подобно лекарству — преступление есть болезнь, и если её невозможно исцелить, то государство берёт на себя право смертной казни, и так правосудие влечёт за собою справедливое возмездие.

 

Корифею всегда была интересна концепция наказания. Какова есть суть — сделать так, чтобы преступник боле не совершал преступлений? Какова связь между наказанием и местью? Кто обладает правом наказывать? В чём основа правомерного поведения человека — страх или чувство долга перед своей общиной? Как первые люди закладывали первые законы, чем руководствовались?

 

— Знаешь, как я вымаливал прощение у Думата за своё несовершенство?

Корифей видит ужас в глазах этого человека. Первый Мор — он почти слышит эти слова, застывшие кошмаром на обезображенном от страха лице. Древние магистры из их дурно срифмованных сказок. Чудовище из легенд. Те, кто осквернил Золотой Город.

Корифей отлично знает, с чем ныне ассоциируется Его Бог.

 

— Рты зашивают не только аколитам, — начинает он неторопливо и негромко, коснувшись коротко губ — не своих, ибо нет на них ран, — Корифей Хора Тишины да проявит терпение и не позволит слезам замарать своего лица, пусть даже и больно, когда игла вспарывает плоть и крупными стежками замыкает губы, накладывая печать. Магия крови такова, что суть её — в страдании, что должно причинять себе или другим. Суть её — в боли, заклинанье так станет сильнее, — переходит он на свистящий шёпот, не смея моргнуть. — Корифей Хора Тишины да проявит терпение и не позволит страху замарать своего лица, пусть даже и всякий раз тревожно холодеют ладони, мелко дрожат — так, что приходится сжать в кулаки. Коли будет Воля Его, то Он простит и отпустит всю грязь, очистит его от грехов, злобы и дурных намерений, дабы не ощущал Думат величайшего стыда. Корифей Хора Тишины да проявит терпение и не позволит сомнению замарать своего лица — и без пусть, ибо нет сомнения в Думате, Чей он окровавленный раб, покорный слуга и преданный жрец.

 

Перед глазами — мелькает коротко Великий Храм. Пылающий огонь, что не должен обжигать до волдырей, кости, до угля вместо плоти. Он помнит, что…

— …рот зашивают и Корифею Хора Тишины.

Рот становится открывать труднее мгновеньем, но наважденье — исчезло тотчас.

Корифей делает шаг вперёд — и последний выживший, наверняка успевший пожалеть о своём везении, отползает, оставляя полосу крови. Что-то хрипит, но кровь — вновь кипит; Корифей вторгается в разум давяще и очень кроваво — так, чтобы рот чужаку зашить, не позволить ему говорить, дать ощутить, что есть прощенья цена.

 

— Месяцы гаснут, — он почти как поёт, — и небо остаётся подобно алмаза полотну. Силентир сверкает над головой, и пока он сияет столь ярко — нет страха. Всякий раз, когда поочерёдно исчезают обе Луны, Голос Думата и несущий Волю Его мирянам да примиряет свою горделиво-божественную суть, ибо превыше Него, пред коим падает ниц сонм Богов, нет никого, и склоняет голову для покаяния во всём зле, что совершил, пред Тем, Кто питается жертвенной кровью животных и рабов и их внутренностями, Кто приходит из мест, где совершаются подношения, и где не могут кричать лишённые языка, коих возложат на каменные алтари пред Ликом Его — Того, Чей Престол оберегает Храм Тишины.

Вопрос — жёсткий, непримиримый:

— Но как оберегать может тот, кто насквозь из порока и скверны? Не помогут ему трели семиструнной форминги и человеколикого псалтерия, запрещено здесь и сейчас дыханье авлоса, невозможно услышать сейчас даже голоса спирального рога, не споёт рядом кротала, не прогрохочет вода в трубах гидравлоса бурно — лишь голос свой собственный использовать можно ему. Музыка — сакральна, прекрасна; музыка необходима и возвышает, но lustratio пройти должен он сам, без всего.

 

Пред Ликом Думата все ничтожны настолько, что должно стать стыдно всенепременно. Пред Думатом — лишь на колени, лишь не смея взгляд поднимать, лишь в крови жертвенной умолять о прощении, о снисхождении, о грехом отпущении.

Внимание Бога нужно привлечь — жертвой и болью, страданьем и кровью, ибо только так получить можно ответ. Внимание Бога нужно привлечь — нужно упасть на колени пред Ним, нужно Имя его прошептать, насколько возможно, нужно взывать непрестанно, нужно молиться — страстно, отчаянно, как в раз последний, как будто смерть вот-вот оставит у дома родного ветвь кипариса.

Сердце колотится часто и больно в красном ритме.

Но нет Лика Думата: Он не обратит Свой Божественный Взор вниз, подобно звезде, что Его отраженье и одно из многочисленных Его воплощений. Корифей вдруг понимает: он сам сейчас роль Бога играет — того, кому приносят кровавые жертвы, и мысль эта — яд хуже вьющейся вечной Скверны.

Он есть Бог.

Сейчас он есть Бог.

Он — и вовсе не Думат, кем бы он ни был сейчас.

 

— Божественного Храма повелитель, облачённый в давящие на плечи одежды, приходит в молчащий храм — и приближается к божественному алтарю, смиренно падает ниц и руки вверх он возводит. Стигматы на них, что от тяжёлых браслетов, кровоточат под медью, но не столь терзают они, как накрепко скованный рот; нет в нём силы Имя Думата произнести, но свист-шёпот вырывается из-за сомкнутых губ.

Взволнованы голосом, собственные губы болят, как всегда, когда их разрывало в молитве прощенья. Жалкий, ничтожный — никто в сравнении с Ним, Единственный, Кто прощение мог в безграничной милости Своей даровать заблудшей душе, Который видел попрание клятв всех священных и зорко следил за порядком в душе того, с кем Говорил. Остерегаться непрерывно всем надо, бояться.

Но тело — жалкий довесок, он всегда понимал, пусть никогда так явно, как прямо сейчас, бессмертный, переселённый вновь и вновь в плоть, что чужая.

Но тело — ничто, убогое и худшее из всего, что есть в мире; ничто в сравнении с душою, жертвой печальной.

Худшее, но живое, тёплое, настоящее.

 

— Одиннадцать раз до того, как чернота неба рассветом сгорит, прежде чем получить право на чистоту, он повторит, раздирая отнявшие голос нити: «Я не творил зла. Я никогда не грабил ближнего своего. Я не относился жестоко ни к одному человеку. Я не занимался воровством. Я не убивал ни женщин, ни мужчин. Я не пользовался обманом в деяниях своих. Я не похищал того, что принадлежит Богу. Я не произносил лжи. Я не произносил дурных слов. Я не нападал со злым умыслом ни на одного человека. Я никогда не вмешивался в чужие дела и не причинял никому страданий. Мои уста не произносили дурного ни про одного человека. Я никому не позволял гневаться на меня без повода. Я ни разу не обесчестил жены ближнего своего. Я ни разу не согрешил против чистоты. Я никогда не порождал страх в других людях. Я не нарушал священных сроков и времён. Я не был вспыльчивым человеком. Я никогда не оставался глух к словам правды и истины».

 

Он никогда не забудет слова эти, кем бы ни становился.

Что бы ни происходило.

Как бы ни стирались шрамы, что вечным напоминаньем служили — те самые, которые целовала Сесилия.

Что бы ни…

 

— Каждое слово — как вновь скольжение иглы. Нить кроваво-влажно трётся в ранах.

Он повторяет, как будто заведённый:

Я никогда не становился причиной раздоров. Я никого ни разу не заставил пролить слёзы. Я не совершал греховных поступков и не ложился с мужчиной. Я не съедал сердца своего. Я не оскорбил других людей и не относился к ним жестоко. Я не прибегал к насилию в деяниях своих. Я не принимал необдуманных решений. Я не пытался отомстить Богу. Я никогда не болтал сверх меры. Я не пользовался обманом в деяниях своих и не творил зла. Я не поносил и не оскорблял Бога Своего. Я не произносил заносчивых речей. Я не богохульствовал и не поносил Бога Своего. Я никогда не вёл себя дерзко. Я никогда не сравнивал себя с другими… Последние восемь слов — криком под одиннадцатый раз: «Я не порицал в мыслях своих Бога Моего!».

 

Он сам кричит — отчаянно и зло, как вновь молясь.

Пускай услышит — пускай же! Хоть разок. Разве много простит тот, кто верну службу сослужил? Разве много это — всего лишь один раз от Бога? Разве мало жертв было после пробужденья нежеланного его? Разве он ошибался в ритуалах? Разве недостаточно боготворил? Разве недостаточно крови пролил? Разве неверные стихи произносил?

Они так легко на ум пришли — даже после долгого забытья.

 

Думату преклони колени вновь — обязанность твоя, служить ему, забыв самого себя.

Смотри на Храм Думата, Бога Тишины, что во снах с вернейшим Говорит…

Слова, пусть страстные, ничто есть против Его Воли, ибо Тишина ломает всё взыванье.

Крик растворится в Ней, неслышным станет, ибо Тишина всё поглощает.

Смотри на Храм Думата — и слышь ты тайну, что хранит.

Убойся Бога Моего.

 

Он шепчет PARVE DEUM MEUM, сам того не замечая, и слышит кипящее пение огня.

 

— Сода смывала порок и щипала плоть живую нещадно. Он закрывает глаза, входя в воды, скоро становящиеся краснее заката, на чьём фоне бледно-розовые цветки лотоса — белые звёзды; мелкие острые кристаллы без цвета впиваются в кожу, но это — благо. Корифей Хора Тишины сжигает фигурку с точёными заклинаниями. Прекрасный венец, ладан, звери, амарант — вместе с фигуркой уничтожались дары, что считались гнилыми, и всякий раз — амулет из сердолика с резными золотыми заклинаньям, что носил он у своего сердца и что выполнен был в форме сердца. Воздев руки, поклоняется он пред алтарём с тлеющими магическим пламенем подношениям, совершает излиянья души в духе сладостного фимиама, обагряет кровью каменья пред местом, что свято и связано с Ним.

 

Он шепчет PARVE DEUM MEUM, сам того не замечая, и слышит кипящее пение огня.

Parve. Deus!..

 

— Кинжал, заползающий под кожу, короток и остёр. Он звенит о каменья, падая из рук, что должно возложить на горящий божественный алтарь — и веровать.

В его руке и правда блестит нож.

 

Человек смотрит на него, царапая отчаянно лицо, как будто то могло помочь разорвать нити; он воет с закрытым ртом, ибо убеждён, что зашит он. Нет возможности сказать ни слова — Корифей запрещает себя перебивать довольно жёстко, заставляя ощутить себя на месте того, кто становится никем, опускаясь на колени перед Божеством.

Корифей присаживается рядом и смотрит в красное, мокрое лицо.

— Когда не остаётся и следа огня на коже, Корифей смеет прикоснуться губами к статуе Думата и вновь открывать без красных нитей рот. Достоин он, он выдыхает в лицо чужое. Дыханье опаляет, как пламенный алтарь — тот самый, о котором говорил. — Что сделал ты, чтобы Бог тебя простил?

 

Позволяет, наконец:

— Говори.

Не остаётся ни следа от незримых нитей на губах, но кровоточат они — порваны руками незнакомца.

 

Пожалуйста… боящийся за себя, за жизнь ничтожную — похуже, чем у скользкого червя — свою, сипит, едва дыша от слёз, горькими рыдания зазря надрывая себе душу. Прошу!

— Я должен милосердье проявлять, — качает головой, созерцая, как бледнеет вор. — Я помню это. Я не забуду никогда.

 

Он не забудет никогда, как, когда и кого казнил. Сломанные шеи. Задыхаются в огне. Крики. Нельзя забывать; он закрывает глаза, вспоминая, как наказывал, не позволяя напоследок провалиться в пропасть. Очищение да получит всякий пришедший, да не уйдёт никто без прощения — таково повеление Бога и жреца Его любимейшего.

Что есть наказание?.. Его суть — дабы преступник не совершал преступленья вновь.

Дышать становится труднее.

Мёртвый вор да не украдёт.

Мёртвый мародёр да не разорит.

 

Misericordia, он повторяет, моргая тяжело. — Стремление к добродетели породило единственное проявление права — им и стало исправление, ибо возмездие да исправляет.

Повторяет:

Ибо возмездие да исправляет, а всяк, приговор выносящий, да будет могущ привести его во исполнение.

Нет!

Вопль звенит, когда короткий нож проникает в первый глаз. После — во второй. Корифей вытирает лезвие о мантию, хватает за лицо, за челюсть, тянет вниз, обламывая больные чем-то зубы; он тянет за язык — и отсекает его легко, позволяя в кровавом вопле захлебнуться.

Корифей наблюдает за страданьем, не позволяя наказанию прерваться, ибо возмездие — да исправляет.

 

— Пусть имя твоё будет названо, найдено и поставлено в ряд с именами умерших, — молится он, почуяв едва лишь смерть. — Отдохни сном спокойным ты и восстановись душою ты в мире, что от нас всех, живых и дышащих, сокрыт. Чёрным облечённый облаком смерти, отыщи ты покой, не задержись в зелёном эфире, что в Тени царит. Упокойся ты сердцем, не терзайся ты и не витай настойчиво призраком буйным, как словно места навек не сыскав: долг, отданный кровью, пускай уж не тронет, уйти тебе без остатка позволит в тот мир, что всякого ждёт, кто смерти покорен быть может. Пускай сердце преисполнился радости, едва лишь душа пересечёт границу миров, уйдя в тот, что не страдает от зла, который не может быть повержен злом и скорбью. Пускай Свет да прольётся, не оставив в тени никого, — он выдыхает, вновь вспоминая, скольких лишил жизни Самсон. — Пускай печаль чужая больше не тронет и в мир умерших войти свободно позволит.

 

Тела сгорают быстро в магическом огне. Просторный зал заполняется ароматом плоти. Тела умерших да не будут осквернены: жрец в нём неизменно жил, не позволяя издеваться над мертвецами.

Шёпот — острое, всепроникающее обещание:

— Я проведу ваши сердца во время пламени и ночи.

 

Да буду я коронован, подобно Богу, наделённому жизнью.

Да изойдёт от меня Свет, как от сонма Богов.

Да уподоблюсь я одному из Них.

 

Корифей свистит неслышно, едва шевеля губами, но понять, что он сказал, невозможно — разве что по губам прочитать. Он поворачивает голову, смотря, наконец, на Самсона — одного из тех, кто тронут красным и Скверным.

Корифей делает шаг. И ещё один, и ещё — расстоянья меж ними всё меньше.

 

Aptus es, — говорит полушёпотом, не отрывая сверкающе зелёного взгляда ничуть.

 

То, что красиво лишь при условии выполнения некоторой функции, присущей известному объекту — так его называет, ибо всяк да будет хорош в своём деле, всяк да будет хорош в том, как и чему служит, всяк да будет хорош в своём призвании и служении, ибо жизнь да будет служением. Гармония и красота сплетены неразрывно — он знает это, как никто иной; кровь на мече — это столь же гармонично, как музыкант — с флейтой, прядильщица — с веретеном, как маг — с магией, как жрец — с кинжалом, как раб — с отрезанным языком.

Ибо всё да будет на месте положенном.

Ибо да приносят Богам жертвы, ибо Богам — возносят молитвы, рождённое на небе Имя не оскверняя грязями, ибо idonee tamen celebrari posse laudbus humanis. Богов religiosis uenerabantur adorationibus — тогда, не сейчас, ибо кого почитать? Нет никого, кто был бы порождением небесных созвездий и продолжением неба — есть лишь продолженье земли. Он точно знает, кто он таков; он знает своё место, свою суть, историю свою, а память — с ним заодно. Memoria est, per quam animus repetit illa, quae fuerunt, thesaurus rerum inventarum.

Он знает, что родом из земли — не со звёзд, что воплощенья Бога.

 

— Sermonis contemporanei humani penuria nec possum dicere alio modo: aptum illum esse, qui sic vivit quomodo illa praescripsit. Intervallo,тихо усмехаясь, как будто шутке, произносит, — dicunt unusquisque sua noverit ire via. Dicenda tacenda loqui sic est humanis ingenium… Hoc subolet mihi,шепчет одними губами. — Alicui in visceribus haeret sensus, hoc in memoria mea penitus insidet, — дрожит едва заметно, humanis uultibus — беспокойство и страстное волнение, переживанье острое, что заперто от пониманья на языке другом точно неслучайно, но не страх.

Дрожь мысли — следом за украденным телом. Жутко ему осознавать, как тяжело порой вести разговор на языке, что от реальности чужой — всеобщей! — уже давно оторван; речь льётся не столь плавно, как обычно — Корифей отревожен.

Profunde, — ладонь ложится на сердце, intrinsecus. Harmonicum amavi semper enim praestans est et aptum harmonicum est. Habeo hoc comprensum, nunc teneo quid hoc sit negotii… Audio quomodo pulsatum est cor tantis laqueis inclusum tuum commotum quas… tamquam meum.

 

Он помнит ночь, звёздный звон, дыханье северного моря; он помнит разговоры, как будто было это всё вчера, а не столетия назад, как будто бы почти сейчас, а не спустя века забытья, сна. Мир вокруг так тих, он нем, он высоко над головой — не слышен Киркволл, не слышен чужой голос и нет звука, что разрушил бы слова его. Вселенная как замерла, дав шанс вновь всколыхнуть осевший в глубине души, насквозь порочной и кровавой, ил переживаний.

Рокот в собственной же голове сбивает, но он больше не чужой. Нет ночи — только тьма; нет звёзд — только чернейшие небеса; нет дыханья моря — только удушливый подземный аромат; нет больше вчера — есть только сегодня и сейчас.

 

Nihil cunctatus, Корифей касается губами лба Самсона и шепчет, касаясь тыльной стороной ладони его щеки и выдыхая почти в рот, как будто то прилично, как будто так и надо:

— Sic loquere cum Deo tamquam homines audiant et sic loquere cum hominibus tamquam Deus audiat… gratias ago.

 

Впрочем, Корифей отстраняется, не позволив прикоснуться к себе излишне, да понимает: Самсон себе этого не позволит, пускай и некоторые его взгляды — назвать их коли деликатно — достаточно странны. Но Корифей не настолько глуп, чтобы не понимать в полной мере, что всё это означало.

В конце концов, он сам был мужчиной — и оставался им, как бы ни выглядел.

Короткое сверкание в горстях пепла привлекает его внимание.

 

— Когда-то здесь жили и работали люди, — начинает он не столь уж громко, но не утомлённо. — А сейчас…

Он осматривает помещение: оно выглядело хуже, чем он представлял. Потолок не пошёл опасно глубокими трещинами; Корифей смотрит вверх, щурясь, и проводит туманным взглядом по стенам. Когда-то здесь горели огни; теперь всё, что осталось светильником, — по-прежнему его неизменный магический огонёк. Когда-то здесь кипела работа — он сам принимал однажды, давным-давно в ней участие; когда-то здесь стояли книги — наиболее важные, когда-то здесь пахло столь многими растениями, что невозможно перечислить сейчас, когда-то здесь дробили до порошка минеральные каменья, что для зелий шли ингредиентами.

Когда-то здесь звенели разговоры — короткие и по делу.

 

Неужели запустение, разруха, забытье — это всё, что заслужил его мир, уничтоженный самолично же им самим? Неужели это всё наследие, что они оказались в праве оставить — бессчётное количество людей, желавшее лучше для своей страны? Неужели этот их современный Создатель — это то, что они заслужили? Корифей отказывался верить, отказывался принимать, а после — отчаянно смирялся, всё сильнее холоднея изнутри; моменты принятия смирялись гневным отторжением, чтобы затем сломаться под целью сделать лучше, вернуть былое — то, чем он был, и это — единственная мысль, придававшая сил. Он точно знал, что делать; он точно знал, чего желать, к чему стремиться. Даже пронзённый тысячей стрел, даже страдающий от великого множества ран, разве мог себе позволить он отвернуться? Чем тогда он станет лучше Создателя мерзкого, на страдание целый мир обрекшего, разозлённого на смерть лишь одной из людского рода; чем тогда он станет лучше Думата, что больше не Слышал и не Говорил?

Но неужели может быть такое, что от величия остаётся пепел тех, кто не прошёл сквозь божественный огонь гнева дня, что человек — не более, чем нагромождение тленного праха? Неужели может быть такое, что конец света — это заслуженное, то, на что можно обречь всё живое? Неужели может быть такое, чтобы оставить весь мир долиной ужасов, боли и плача, чертогом скорби и страданий, за коей не следит Бог, что Взор Свой обратит и простит, приняв кроваву жертву, было бы нормально? Неужели может быть такое, чтобы пожирать испуганные души, ползающие пред непустым троном небога — можно? Неужели может быть такое, чтобы божественный престол — да остался сиротливо пустым?

Что обещали они — вечное блаженство у стоп того, кто мир весь сотворил однажды и Создателем был назван? Корифей слышал треск огня, пожирающего души внутри звериного тела. Испепелённые, исторгались они заново, чтобы вновь да упасть на колени пред тем, кто на мир весь обижен и зол, чтобы вновь да начать искупать бессмысленно вину, моля о прощении того, кто не желает прощать и кто обращает свой взор лишь на одну из всех.

Их крики и вопли — вот песня, вот музыка, о коей они говорили в ученьи; вот воля, что правила стяги — ветер не нужен, когда сонм воззваний, что без ответа, сокрушительным стоном приводит в движенье сам воздух. Вот тот хор, что не распадётся, как бы ни трещала земля под ногами небога святым ужасом; крик никогда не беззвучен, ибо он да причастен к людскому, возносясь в вышину чёрных от пепла небес, где и следа золота нет.

Он слышал. Он видел. Он знал.

Но как боле никто не могущ узреть быть кошмара, что развернулся не в Тени, а здесь? Мир умер, мир пережил конец света, мир обратился в развалины, перестав быть святым местом для Богов.

 

— …а сейчас…

Корифей проглатывает вязкую слюну и опускает взгляд, отгоняя наваждение. Нет, это совсем не слёзы в его глазах.

Конечно, не они.

Он не извиняется за слабость — только молча стоит, растерянно блуждая мокрым зелёным взглядом по звенящей от дыханья пустоте; обхватывает себя на короткие секунды руками, будто бы замёрзнув и забыв, что порождения не могущи ощущать мороз, от коего конечности превращаются в камни.

Он двигает рукой, притягивая медленно блеснувшее нечто из горстей пепла и обломков костей, и аккуратно, почти нежно вытирает от копоти; нет же — не испорчено. Он слышсит биение магии — эту вещь кто-то зачаровал как раз на случай пожара, который мог легко случиться в лаборатории подобной — и случался прежде неоднократно: копоть на стенах, намертво въевшаяся в них, об этом красноречиво говорит.

 

Топазное сердце, увитое серебряными надписями. Читает их:

— Ты должен сказать: Я отбросил твоих врагов. Я присмотрел за тобой. Тот, Кто на Своём Троне, присматривает за тобой, готовый к мигу, когда твои враги набросятся на тебя, и Он отбросит их от тебя. Я отгоню назад их в миг, когда они нападут на тебя, и буду защищать тебя, о служитель Мой, — интонация замирает обещанием. — Это один из защитных амулетов, которые делались в моё время, и кощунством было бы продать такую вещь, — он хмурится, давая понять, что не одобряет продажи «вещичек, которые кажутся магическими артефактами или являются теми забавно зачарованными амулетами, чудесно подходящими к новому платью», а на деле оказываются чем-то глубоко личным. — Это была чья-то жизнь, чья-то надежда, чья-то вера, чья-то преданность, чьи-то переживания, а чем стало ныне? — Корифей сжимает в руках топаз на поломанной цепочке. — Лежит здесь, забытое всеми, боле не нужное своему обладателю и отчего-то не последовавшее за ним не погребальный костёр. Мне неведомо, что случилось с тем, близ чьего сердца оно всегда находилось, но я видел слишком много подобных на чёрном рынке, — в интонации появляется злость, — и не все из них вырезаны топазным сердцем, однако, насколько я видел, расходятся,похоже, это цитата, раз уж выплюнута с таким ядом, — довольно неплохо.

Он молчит недолго. Переживания искажают его лицо, искривляют, но они — выразительные, живые, не смазанные, не какие-то эфемерные и едва понятные сочетания движений мышц лица.

— Мне всегда было интересно, чем руководствуются люди, которые решаются на то, чтобы разграбить такие места, — он обводит рукой бывшую лабораторию, повидавшую чрезмерно много жадных рук, и смотрит с пристальным любопытством, как будто о чём-то догадывался, — не то чтобы я сам никогда не бывал в руинах неизвестных или малознакомых мне цивилизаций, но действовать нужно явно аккуратнее. Если просто ломать всё своими пакостными инструментами, то определённо случится что-то нехорошее.

Корифей прислушивается к далёким шумам, которые вряд ли уловит слух не порожденья тьмы, да и то может только с некоторой долей вероятности и весомым процентом сомнения предположить, что это был стук от упавшего предмета.

— В мои времена маги активно общались с жителями Тени — куда активнее, чем даже в современном Тевинтере. В конце концов, Семеро жили в Тени, — как-то не очень радостно улыбается он — скорее с тяжёлой горечью. — Поэтому должен предупредить: в этих местах Завеса может быть весьма тонка, а посторонних обитателей может оказаться тоже предостаточно. Например, вполне нормальным считалось заточить духа в некоторый специально обработанный сосуд и сохранить в нём воспоминания, знания — всё, что придёт в голову, а привязка демонов в качестве защиты избранных мест — это и вовсе повсеместное явление в мои времена. Сложно сказать, сколько таких недовольных ужасным существованием духов и демонов могло вырваться: эта лаборатория была и так достаточно стеклянной, чтобы по количеству полуистлевших осколков определить, что именно разбилось. Всё-таки химическая посуда тоже обрабатывалась специальным образом, чтобы уменьшить количество инцидентов во время работы: мало кто хочет получить палящими осколками с кипящей жидкостью по лицу.

 

Почему-то Корифей задевает щёку. На этой явно ничего нет, а вот на другой, похоже, когда-то было.

— Если почувствуешь, что что-то не так, то скажи, — кивает он. — Я слышал, храмовники достаточно чувствительны к Тени и изменениям Завесы. Не так сильно, как маги, но всё-таки…

«…лучше, чем порождения тьмы».

В каком-то несколько извращённом смысле, но Корифей, однако, сделал комплимент: сложно сделать вывод иной, зная, что он — древний магистр из страны, где до сих пор магия — лучший из даров, коим умели Боги одарить, а маги стоят во главе государства и не ощущают себя сколько-нибудь неловко; из страны, где магия и власть связаны столь неразрывно, что разъединить их не сумел даже Первый Мор, имевший исключительно магическое происхождение. Сменилась вера, пало могущество былое, но отдельные знакомые элементы оставались на тех местах, где им положено быть да пребывать во веки веков.

Хоть что-то в Тевинтере нового дня не так плохо.

— Прежде чем мы пойдём дальше, я хочу кое-что узнать. Что ты, он нарочно не обобщает, — ощущаешь, когда применяешь свои храмовнические способности?

 

Корифей подходит к той самой двери, высеченной из белого камня, и касается её ладонью, сразу оцарапываясь, но словно бы не замечая. Истерзанный кирками, этими южными, варварскими инструментами, он стал острым, отвратительно неровным, хотя прежде был столь же гладким, как лёд; идеальная плита, которая дышит старинной магией — Корифей слышит биение мощи и подавляет желание прижаться к ней щекой, словно это могло помочь услышать перезвон Тени вновь в этой новой жизни.

Безусловно, он помнит заклинания. Корифей закрывает глаза и вспарывает ножом ладонь — такова часть ритуала; он произносит слова чётко — они старые настолько, что, кажется, даже пахнут мхом или плесенью, как то бывало у не особо аккуратных владельцев книг. Это совсем не тот язык, на коем он дышал привычно только что; это что-то другое — более шипящее, контрастное, не такое тягучее и переливающееся легко.

Не родное — это видно.

Ладони светятся красным огоньком — не пожаром огненной магии; Тень не поёт под его рукой — теперь лишь завывает дико кровь, и в помещении становится точно туманно-душно. Звенит в ушах, дрожат кончики пальцев, едва не срываются искры, но…

Ничего не происходит — поначалу.

Корифей замирает с таким выражением удивления на лице, когда серо-белая плита с характерным звуком мелко рассыпается в прах, что оно могло бы стать олицетворением слова «неожиданно». За ней теперь — лишь чистая горная порода, и Корифей точно знает, что это означает.

 

— Futut… — запинается, едва дыша от злости.

Не столь далеко раздаются потусторонние вопли, а Завесу так встряхивает, что Корифей это явно ощущает.


b0b94f2a4b4afe9cb62a80a99d661bbf_1__1.gif Господи, Господи, — нет!
Вещее сердце верит!
Боже мой, нет!
Мы под крылами Твоими.
Ужас. И стоны. И тьма... А над ним
Твой немеркнущий Свет!
 
  • Like 1
  • Ломай меня полностью 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Один остался все-таки — Самсон не заметил в горячке, что один из этих собак дышит еще и смотрит испуганным глазом, и до него — всего три широких шага, которых хватит, чтоб взять за голову и...

Но «стой» — приказ вполне понятный.

И руки, уже готовые обхватить лоб и впиться большими пальцами в виски с тем, чтоб резким (или даже нет?) движением крутнуть в сторону и услышать громкий, влажный хруст, позволяющий по одному пересчитать ломающиеся позвонки, опускаются нервно — одна вцепляется в другую.
Броган. Он смотрит в глаза этому человеку. Пристально, не моргая — и алость взгляда создает такой контраст со взглядом Корифея. Но Самсон-то знает, каков этот спокойный, сдержанно-гневный взгляд на самом деле, насколько хищный красный блеск в нем разгорается порой и как не могут вынести его храмовники.
Он сам — мог. Не так уж долго, но все-таки.

Предплечье жжет чесучей болью — а еще правое плечо, куда чиркнул арбалетный болт, ребра с левой стороны, куда пришелся укол, не успевший пробить дублет, и голень, которую то ли пнули, то ли резанули — неясно, но это всего лишь легкие царапинки, что заживут совсем скоро. Лириум съест боль, оставит ее себе про запас, чтоб самому потом нанести еще.
Пожар застревает в глотке и не хочет уходить и остывать.

«Нищета не порочна сама по себе, но толкает порою на страшнейший порок даже хороших людей, и ужасно смотреть, до каких низов она могуща довести человека».
«До каких низов».
Ралей еще более нервно сжимает пальцы — перебегают с одной перчатки на другую, и обвиняющие слова разносятся у него в голове явным ненемеющим укором. Он тоже воровал, как и этот бедный (обреченный, конечно) парень. И не раз. И не несколько. Что тебе остается, если ты нищ, гол и ничего не умеешь, кроме убийства магов и чтения Песни Света, а жажда слишком сильна, чтобы ее можно было успокоить двумя каплями, на которые хватило бы жалования? Убивать невинных людей — это было слишком даже для Самсона, но вот лишить кого-то малой части собственности... К тому же, некоторым эта собственность уже была не нужна. Мертвым, например.

Вы были жрицей Церкви?

У Самсона почти вырывается смешок, даже несмотря на то, что он уже почти что сочувствует неудачливому мародеру.

Остолоп...

Броган пятится лежа — и весьма верно пятится, вот только абсолютно бесполезно — убежать он уже не сможет, — и почти тут же начинает задыхаться — это прекрасно видно по выпученным глазам и судорожно сжимающемуся горлу.
Это тоже верно. Задыхайся, блять, пока Бог говорит.
Не ему же одному все-таки.

Знаешь, как я вымаливал прощение у Думата за свое несовершенство?

А вот это уже интересно.
Самсон осторожно находит взглядом свой меч, застрявший у кого-то в груди — пузыри кровавой пены, медленно лопаясь, облепили его, — но достать вполне можно, если...

Рты зашивают не только аколитам.

Вот теперь становится понятно, откуда эти шрамы на губах у того Корифея, который настоящий. Не кто-то их специально вырезал кривым ножом, как сошедший с ума, а чинно и культурно зашивал в чистом и просторном храме. Всегда бы так.
Ага. А потом еще и разрывать приходилось.
Прекрасный и высокоморальный Тевинтер, оплот культуры и нравственности.

Паренек хрипит просто страшно — Ралей удерживается от того, чтобы самому закрыть рот рукой, хотя прекрасно знает, что заклинания распространяются только на то, на что захочет Старший, и наказывать своего храмовника так же, скорее всего, в его планы пока что не входило.
Или?..

Корифей — необходимость снова напомнить себе, что перед ним именно он, жжет виски — выкрикивает слова-обещания-клятвы-оправдания, и становится жутко за его рассудок — впервые он видит их лидера в таком состоянии, — хотя, кто знает, что происходит в его покоях, когда стражи нет?
Самсон подходит ближе и почти протягивает руку, обманутый другим обликом, наваждением, контролируемым скверной. Но следит завороженно, не отрываясь, и происходящее похоже на танец без движения, без музыки и пения.
Как будто Корифей свернул время в узел.

И кровь, которой собралось уже очень немало в этом зале, ползет по лицу мародера, как скользкая змея, но только змея — холодна, а кровь — кипит от ужаса, которым его отравили.
И вдруг — завороженный, Самсон не успевает осознать, когда — нож скользит в глазницу, и глаз влажно всчавкивает, жженой раной отекая, за ним — второй, оставляя кровавые, зияющие раны две, как провалы у демонов — две пустые, ужасные глазницы.
Крики Брогана тонут за умелым движением лезвия — полукруговым, и кровь наполняет чужой рот. Самсон, не склонный к тому, чтобы проявлять сочувствие, отворачивается, почувствовав привкус металла на языке.

Больше никогда — клянется он себе.
Больше никогда.

Когда крик и бульканье заканчивается, его сменяет пение — молитва? — но он уже не смотрит. Лучше отойти подальше и достать свой меч — когда рука выдергивает клинок, то тут же тянется к чему-то блестящему у ворота мертвеца, совсем машинально, но Ралей одергивает себя так же быстро, как понимает, что собирался нарушить данное только что обещание. Нет, нет, ну его нахуй.
Меч — самое дорогое, что у него есть сейчас — он тщательно вытирает об одежду поверженных и снова вкладывает в полуножны. Потом почистить и заточить, иначе ржавчина, зародившись у дола, постепенно сожрет сталь.

...и все существо его требует снова вытащить меч, когда Корифей — окровавлен — подходит ближе. Храмовник замирает в напряжении, сжимает челюсти и смотрит не в глаза, а в точку шеи, чтобы было точно видно все движения, чтобы успеть хотя бы предупредить удар.
Но этот шепот — что-то странное и не такое, как недавно, что-то легкое, и не осуждение слышится в голосе — совсем наоборот... одобрение и похвала? Незнакомый язык обволакивает растянутыми словами, струится по губам, и что-то скручивает в животе от этого странного тона — и приходится заставлять себя оставаться на месте. Страх щемит в глотке, и поток слов причудливой спиралью струится по рукам — в ритме немолчной красной музыки это почти что видно. Он переводит взгляд в глаза — зеленые, но алеющая тень все еще там, не делась никуда.
И касание холодных губ — девичьих губ сейчас, не покрытых шрамами от зашивания ради Думата — отзывается дрожью в руках. Страшно двинуться — и страшно хочется, и страшно грезится что-то совсем уже невозможное, и черные волосы снова совсем близко, и можно схватить за руку — и прижать к холодным камням.
Стыда нет, есть только страх — почти ужас, — и страшно представлять дальше, хотя Самсон и так вполне себе знает, что могло бы быть дальше. Дыхание сдержать сложно.

Он не сдерживается и рычит чуть слышно — разочарованно, — когда Корифей отстраняется, он втягивает воздух, как учуявший добычу зверь, хотя в воздухе сейчас — только копоть и ужасающий смрад паленой плоти.
Ну зачем так делать?..

Что ты сказал? — шепчет, глядя вслед, но слишком тихо, чтобы расслышать даже самому. Старший уже не смотрит в его сторону, но этот короткий миг одобрения — как масло на скрипящий наплеч. Самсон вдруг отчетливо понимает, что хочет заслужить еще.

Когда-то здесь жили и работали люди. А сейчас...

«А сейчас какая-то срака» — мысленно соглашается Ралей, перебирая ремни на груди — на такого Корифея не смотрит, опасаясь. Заброшенность помещения абсолютна — здесь нет даже паутины, здесь нет почти ничего, кроме векового слоя белесой пыли, обломков и серой сажи, покрывающей стены сверху донизу. Логично, что сейчас здесь никто ни жить, ни работать не будет — и даже если разобрать завалы, поставить мебель, повесить лампады и запустить людей — Клоака остается Клоакой, ужасом Киркволла, загадочным и зловонным. Станет ли когда-нибудь таким же Нижний Город — сердце с литейными? Может быть.

Что было здесь до того, как все погибло?

Самсон молчит. Он и сам помнил, как барыги хвастались «уловом» на рынке, демонстрируя «редчайшие товары по эту сторону Недремлющего моря», среди которых — множество тевинтерского. Самсон молчит о том, что однажды и сам нашел когда-то подобную штучку — драконью статуэтку, от которой почти что несло магией, но ее у него отобрали, пока он спал — слишком подозрительно крепко в тот раз.
Горечь на лице Корифея и слезы в его глазах — он слишком хорошо знал, что это такое. Не скорбь утраты, не печаль о том, чего не вернуть — нет, это совсем другие слезы и другая злость, о которой лучше не разговаривать вслух.

Прежде чем мы пойдем дальше, я хочу кое-что узнать. Что ты ощущаешь, когда применяешь свои храмовнические способности?

Самсон смотрит.

Это... — мнется, не ожидав подобного вопроса. — Это сложно описать. Как будто из-за Завесы протянуты... нити. К каждому магу. И если сконцентрироваться и напрячь волю, эти нити можно... сдавить. Или оборвать, если они слишком слабые. Если маг слишком ослаблен или на что-то отвлечен, например, на других храмовников. Красный лириум в этом плане дает намного меньше сил, чем церковный, зато... — сжимает и разжимает ладонь. — Физических куда больше.

Самодовольная, почти победная усмешка. Нет, красным храмовникам не нужны шутовские фокусы церковных. Им нужно только подойти поближе — и в их силах будет просто переломить даже самого опасного мага напополам.
Давление на слово «ты» он улавливает. Чуть молчит, раздумывая.

Не знаю, как чувствуют остальные. Возможно, для многих это индивидуальное ощущение. Один из моих со... служивцев рассказывал, что развеяние для него как для мага — конус мороза, и все, что туда попадает, «замолкает» в магическом плане.

Корифей режет руку — и храмовник резко затихает, пораженный таким явным проявлением магии крови. Отступает на шаг. Еще на один. Как будто сейчас этот древний магистр вызовет демона, чтобы тот просто вынес дверь к херам собачьим!
Но дверь даже не движется с места. Не светится ничего, кроме ладоней, но вот далекий всплеск магии будто отвечает на кровавый, режущий зов.
Гудит пространство — и гул — не звуком — нарастает. Шорох легкий щебня и праха.

Зазавесные вопли, стоны и вой — Ралей знал, как это называется, — он до сих пор помнил всех демонов наперечет, хотя уже много лет прошло с тех пор, как закончились уроки в Казематах.
Наперечет... Но только холодные улицы обдуваемого всеми ветрами Нижнего и хранили загадку, чем же все-таки были те бесшумные, кажущиеся занавесками тени, шныряющие по ночам. Самсон не узнавал их — ни Гнев, ни Отчаяние, ни даже вездесущее Желание не могли повторить такого облика. Лучше бы было знать, кто это, лучше бы было иметь возможность угадать... тогда страх не заставлял бы вжиматься в стену покрепче и шептать молитвы Создателю, в которые уже не веришь — так, привычка вдолбленная в язык. Возможно, было бы легче, если бы у него достало силы взглянуть на них поближе, разглядеть лица, узнать — но, что возможнее, из тех, кто так делал, не выжил ни один.
У многих бедняков были свои догадки — кто говорил, что это погибшие рабы, кто — что идиоты в масках, кто — что ночные воры, из тех, что беззастенчиво забираются в дома. Но то, что выходили они всенепременно из Клоаки, оттуда же, откуда строем выходят крысы, что рождаются из старого тряпья, не оставляло ни капельки сомнений.

Дрожит зыбкое марево — и Самсон делает шаг к потенциальной опасности, вытягивая меч — уклейка коротко ведет острием, вычерчивает в воздухе, полунамеком напоминая, как бить, чтоб демона сразить. Количество воплей и то, что Завеса дрожит да невидимым эхом по стенам катится, кажется, совсем его не пугает — не это заставляет сжать пальцы на рукояти чуть сильней. Он не вполне уверен, что может вспомнить, как сражаться против порождений магии — с магами-то не бился уже давно (хотя привычка держать щит чуть под наклоном остается у каждого храмовника), не то что с демонами — попросту забыл, как это делается и чего остерегаться нужно прежде всего. Но первым принять удар готов — уже сейчас пытается свернуть Завесу, схватить в тиски, закрыть и оборвать. Но демоны — не маги которых можно запросто заткнуть, они другого толка, и кажется, что пол под ногами идет рябью. И удержаться на ногах сложнее.
Но лириум кипит.
И Ралей стоит прямо.

Может, этих хватит хотя бы на два зуба?


picasion.com_3be40c0460291d1b7d5fb90e7555f893.gif

К утру —
Клянусь так и было —
Росла во мне сила. И ни к

Кому
Не знал я пощады,

И он все прощал мне... зверства…

Ему
Плевать на рыданья,
Чем больше страданья — тем выше

Храм!

picasion.com_24c7d6591ba56b0594e31a53db4f0a62.gif