Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Narrator

II. Dragonfall

Рекомендованные сообщения

II. DRAGONFALL

eGf93Sd.png

Дата: 25 Первопада, 9:42 Века Дракона
Место: горы Виммарк, неподалёку от Киркволла
Погода: холодно, ветренно
Участники: Corypheus, NPC
Вмешательство: ГМ
Описание: после захвата Тантерваля с небольшими потерями, Старший, на время отделившись от основного войска с относительно небольшим отрядом, отправляется в сторону драконьего гнезда неподалёку от Киркволла. Говорят, там Защитница сразилась с высшей драконицей несколько лет тому назад. Но взрослая драконица обычно не единственная самка в гнезде, не говоря уж о яйцах.

  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Горы помнят пораженье его, после пробужденья от сна же понесённое, храня молчаливо тайну позорную — но сам Корифей, едва оказавшись вблизи того града, что прежде имя Эмериус носил гордо, подлинной жемчужиной бывший, вспоминает всё: и смерть вторую свою, нежеланную и рукою лаэтанки принесённую, и скитания в ничтожном теле, искрой не одарённом, и агонию ежедневную, еженощную, от коей не скрыться, ибо она — в самой крови его, под коркой сознания, въелась, засела, впилась остриём. Мало что изменилось как здесь, среди скал и горных вершин каменистых, так и в нём — разве что ныне могущества больше кипит, но горы — помнят позор, и сам он не могущ от мысли навязчивой оторваться моментом единым. Не страшно ему — тошно лишь самую малость; не страшно ему — злостно не малость уж сущую. Гость непрошенный здесь, Корифей бдит за миром вокруг пристально, Музыку в голове пресекая тревогой насущною.

 

Если бы не драконы, то Корифей, уязвлённый памятью новой, нескоро ступил здесь бы. Бывал он прошлой жизнью в Эмериусе, но памятовал слабо былое, стиравшееся, занимавшееся новыми воспоминаниями — более яркими, чем покрытые эонами времени судорожные обрывки. Здесь положено когда-то начало всего — здесь, надеется он, конца не придёт. Иронично чрезвычайно, но не желалось совсем, пусть однажды шутить он умел.

 

Холод ощущает он слабо под ледяным зелёным Небом, разверзнувшимся на так, как планировалось.

 

Мыслить старается он логически: недалеко город, условной — и странной безмерно — стране принадлежащий, по коей ступало войско его, неся Свет потерянным во мраке слепцам и ранее покорив малой кровью покорных ему Тантерваль, что на реке Минантер стоит, встревожили они, несомненно, иные полисы вольные, должные быть присоединёнными к новому великому миру. Разведка должна была пройти вперёд них, проверяя: не должно оказаться навстречу нежданного вооружённого отряда под вражеским знаменем тех, кто противится истине отчаянно, мир новый и верный принимая не желая, пусть и хотел бы Корифей всколыхнуть магию свою, в последнем сражении яростно вспыхнувшую. Тантерваль — упрямец, совсем не ничтожный и стоивший обнажения единственно верного орудия Старшего — не только лишь магии, но Красной Драконицы.

Рубигиноза — так звать он хочет её. Правда, ей, со сломанной волей, всё равно.

 

Что память его хранит о драконах? Детёныш, драконлинг, дрэйк, дракон, зрелая, высшая, великая — редкость, если не легенда свирепая… Достаточно, чтобы настороже оставаться: охрана есть у гнезда всякой самки половозрелой — умная, коварная, могучая, дрэйками названная. В единственном числе редко сторожат кладку они, костяных наростов вместо крыльев могучих обладатели и охотники — именно их следы есть вероятность обнаружить. Соперники сильные, вечно враждующие меж собой за внимание драконицы — агрессии их опасаться бы стоило, а пасть от огня и когтя их — проще, чем к нерождённым детёнышам подобраться.

Свою группу, подстраховавшись, Корифей предупредил об образе жизни драконьем, пусть и могли его слова показаться нравоучением; однако — не все увлекались однажды драконологией и памятовали отдельные тонкости. Сам он когда-то воспринимал так инструктажи и правила сохранения жизни при занятиях тем, что потенциально опасно — и не только потенциально.

 

— Осмотритесь, внимания не привлекая излишне, — сипит поначалу он, остерегаясь благоразумно громкого говора, — мы можем быть здесь совсем не одни. Проверьте следы человеческие: коли известно, что драконы обитать здесь когда-то могли, то оказаться охотники на таковых не замедлят объявиться, как мы.

Уточняет спокойно:

— Остерегайтесь вражеских войск, коли есть здесь они, и сообщайте всем остальным, не заявляя о себе, насколько возможно это, открыто. Связь — свистом, как и раньше, — чуть кивает он головой, готовый в любой момент в слух обратиться. — Отыщите следы и драконьи: как лап отпечатки и трапезы падаль, так и бразды на камнях и стволах, если угодно им было когти чесать. Если найдутся не только их, то также сообщите, но не шумите.

 

Дерево копий опасно шатким смотрится; вглубь шахт вьются скрипучие рельсы, скрываясь в скользком удушливом мраке горы — он почти слышит вздохи вагонеток, сновавших некогда по ним, и живо воображает рабов, горбатящихся на тяжёлой, грязной, лёгкие поражающей работе. В прошлой жизни он слышал краем уха о тяготах жизни шахтёров, знал о некоторых опасностях раскидывания карьеров и работе в самом нутре гор, но не переживал то сам, слышал, что пауки любят забираться в самые непролазные ходы и поджидать жертв своих, укутывая их навек паутиной. Кажется, есть что-то общее между восьминогими чудищами и одетыми в железные перья драконами?

Пауков Корифей не любил. Как и комаров. Членистоногие — это несколько не его.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Как ни странно, несмотря на то, что место было буквально пропитано характерным драконьим запахом, да и на остатки трапез хищников попеременно с кучками экскрементов наткнуться можно было чуть ли не на каждом шагу, да вот самих ящеров что-то было не видать. Ни одного отпечатка лапы, ни одной чешуйки, ни даже гнёздышка, в котором могли ютиться подрастающие детёныши или же где находились отложенные драконицей яйца. По крайней мере, так это было на входе — никто не знает, что могло поджидать группу, если уйти глубже в заброшенные шахты.

 

Однако, несмотря на отсутствие следов драконьих, обнаружить удалось нечто иное… Один из шедших впереди разведчиков-венатори достаточно резко остановился у полуразвалившейся тачки, гружёной пронизанными золотой прожилкой камнями. Грязь и время сделали своё дело и сейчас золото заметить можно было с огромным трудом. Но не это интересовало разведчика. На и без того твёрдой утоптанной земле едва ли можно было что-то усмотреть. Но юнец молча поднял руку, подавая знак остальным: он нашёл след. Вопрос только в том, чей?

 

Несколько мгновений спустя разведчик повернулся к остальным и достаточно негромко произнёс:

 

— Человеческий след. Достаточно свежий.

 

Похоже, что Старший — не единственный, кто решился прийти в это давно заброшенное место. Не удивительно, что следов драконов не было — ящерицы, скорее всего, поспешно попрятались или же ушли глубже в пещеры во избежание столкновения. Сомнительно, что чужаки явились сюда по души молодых драконов — простой люд обычно действовал куда… проще и, скорее всего, отправились в заброшенные шахты в поисках уже извлечённых из горной породы самородков. Впрочем, стоило помнить ещё и о том, что кости и шкура драконов — да, обычно всё же взрослых — достаточно высоко ценилась не только в качестве трофеев, но и в деле оружейников и бронников.

 

— Прикажете осмотреться вокруг, господин? — С лёгким поклоном спросил один из разведчиков, подойдя поближе к Старшему, чтобы не кричать на весь карьер. — Или же отправимся вглубь немедля?

 

Понятное дело, что в случае удара в спину, самому Корифею, скорее всего, опасность не грозила. Да даже если на них выскочит половозрелая драконица, Серые Стражи были относительно недалеко и через определённый промежуток времени Старший сможет вернуться в этот мир. Нет, опасность тут определённо была скорее для тех, кто сопровождал магистра, решившего вознестись и избавить этот мир от невежества. Вопрос, в действительности, был лишь в том, пожелает ли Корифей поберечь верных ему бойцов… или же все они были для Старшего лишь стрелами в колчане.

 

В то же время, где-то из глубины шахты послышался неразборчивый звук, который вроде как напоминал чей-то вопль… или же возмущённый вскрик драконьего детёныша, напуганного чем-то. Разобрать было трудно из-за дистанции и того, что звук, донёсшийся до ушей Старшего, был, по сути, эхом. Быть может, это и вовсе скрип старого проржавевшего оборудования для ведения горных дорог… но готов ли был Старший полагаться лишь на домыслы и предположения?  

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Быть может, не драконьи вовсе то следы вокруг — не только ящеры крылатые едят, остатки трапезы лишь за собой оставляя, но исключать, что звери то дикие, а не драконы крылатые, тоже не стоило, ведь кто знает, как в округе много зверья?; быть может, таятся они глубже — во мраке сизом, что в нутре горы клубится, надёжно укрывая гнёзда и владельцев их, пристального внимания от внешнего мира не желающих избыточно получать. Охоту на драконов по многим причинам вели: те нападали, сжигали, скот поедали, особенно драконицы, что в поисках гнезда своего летают, далёкие круга осматривая; те — источник кости, чешуи, что для оружья иль доспеха использовать можно; то просто почётно — крылатую тварь погубить.

Корифей же убивать ящеров, в перо сильверитовое облачённых, не желал — только в крайнем случае, коли иначе не выйдет совсем тайно забрать то, что желал он всей душой.

Только обратить.

 

Проработать стоило обстановку — он то понимает даже слишком хорошо, памятуя о многих случаях былого, когда рвался впереди, ничуть не думая о том, что будет, ничуть не размышляя, ибо нёс ответственность за себя одного, не за других, что доверились ему; почти так Стражи давным-давно пленили его, порыву поддавшегося, но этого он помнить не желает. Удар в спину нарочный — неприятен; они здесь чужаки, толком местности не ведающие, в то время как таящиеся, если есть они, а сомнения в том нет уже, по крайней мере знают, где они находится.

Рисковать своими людьми нельзя. «Они же смертны», — напоминает он себе.

Раз смертные, то нуждаются в защите его почти божественной, надёжной настолько, насколько то возможно; кровь кипит внутри, кипит в нём сила, но не так, как прежде, когда колдует он уверенно сейчас, Скверну в себе воспламеняя, укутывая отряд свой небольшой — и сил не желает он ничуть, отдавая всё то, что мог, истощение чувствуя мгновения после. Не созидательную школу он учил усердно в годы минувшие свои, а в дух углублялся и памятовал, как заклинания её читать.

Смертные умирают, но не сейчас. Их Бог не одобряет.

 

По золоту скользит он взглядом равнодушным, едва его замечая поначалу и внимания не сосредотачивая, стараясь его не рассеивать и следить; но чуть погодя вспоминает: армии его уж точно есть надо, и помнить об армии нуждах простейших — ответственность его; пусть даже золото — не обработано, не вычищено, забило жилами тонкими камень малоприятный, блеском солнечным не отличным. Усилия потребуются, но чуть погодя; приказывать забрать сейчас же он не торопится — накладывает пока лишь щит, сил его собственных не подтачивающих — почти не ощущает магии дуновение, от самой Скверны идущей.

— Заберём на обратном пути, — решает он вслух.

 

— Как много людей могло здесь пройти? — он уточняет для начала. — Не господин я вам, а Старший, — напоминает лишь, журя ничуть. — Осмотритесь, не стоит торопиться. Доложите обо всём, что увидите.

Корифей выдыхает и накладывает барьер на проход в шахту на тот случай, если побежит оттуда кто или что-нибудь похуже; сверкает и искрится красным — не сине-серебристым уж, как раньше, а за ним — зажжённые воли мановением огни магического толка в потухших факелах. Не камнями заваливает, пускай и мог так грубо и очевидно — то чуть попроще было бы, но видеть, что там, во мраке гор, творится, всё-таки стоит.

Звук, из шахт идущий, ему не нравится, пусть может быть всем.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Разведчик хотел было что-то сказать, когда Старший поправил его по поводу обращения, но поспешил всё же промолчать, предпочтя поговорить на тему более насущную, чем расшаркивания перед непосредственным начальством и, демоны его подери, божеством, что сегодня столь благосклонно к нему.

 

— Понять количество будет невозможно, гос… — Он замялся, после чего тряхнул головой. — О, Старший. Слишком почва твёрдая, слишком каменистая, да ещё и убитая напрочь теми, кто здесь сновал, пока шахты были рабочими. Был бы здесь слой грязи побольше или хотя бы мягкий слой земли — можно было бы хотя бы предположить, что да как.

 

Разведчик склонился перед эмиссаром, предпочитая не поднимать на него взгляд, сверля глазами треклятую каменистую почву, из-за которой он подвёл своего господина, своё божество. Уж в фанатичности, в вере и лояльности большинство этих освобождённых рабов могли потягаться с большинством южного андрастианского жречества. И корить себя, посыпая голову пеплом, они были горазды при таких провалах.

 

— Я скромно молю прощения за свою некомпетентность, о Старший. Если вы сочтёте нужным покарать меня за мою слабость и невнимательность, да будет так. Я с радостью приму наказание. — Впрочем, от Корифея не укрылись нотки тревоги в голосе разведчика — он действительно беспокоился, что за невозможность обнаружить кого-либо его накажут. Правомерно, как он считал, но страх перед вполне вероятным наказанием это не умаляло.

 

В это же время, остальные последователи Старшего принялись исполнять отданный древним магистром приказ. Местность вокруг шахт выглядела обманчиво пустынной: казалось бы, как тут спрячешься, когда вокруг одни лишь голые камни да хиленькие деревца, которые каким-то чудом сумели уцепиться за каменистую почву и пустить корни, вытягивая самые крохи питательной влаги из породы? Когда самая обильная растительность, которая хоть как-то помогает скрыться — это кустики, изрядно пожухлые из-за холодного времени года? Но учитывая то, что бойцы через какое-то время вернулись несолоно хлебавши, практически дружно утверждая, что никого не нашли, вариантов было не так много: или Старший взял с собой не особо хороших и внимательных разведчиков, или здесь засели опытные мастера скрытности… или здесь действительно не было ни одной живой души, кроме эмиссара, его сподручных и вероятного драконьего выводка.

 

Наличие последнего, к слову, казалось, всё более реальным — звук из шахт достаточно скоро повторился, теперь уже более отчётливо, от части напоминая курлычущую нежную трель. И пускай звук слегка приглушался магическим барьером, в этом звуке уже проскальзывала некая дикость… которая в будущем могла переродиться в первородную звериную ярость на крыльях, если Корифею повезёт. Ведь не все детёныши драконов потом отращивали крылья, хотя и дрейков в случае чего можно было бы использовать.

 

Корифей, естественно, был не единственным, кто услышал исходивший из тоннелей звук. Бойцы венатори, насторожившись, поспешно заняли позицию: кто-то взял выход из пещер под прицел стрелкового оружия, бойцы ближнего боя приготовили щиты, мечи и копья. Понятное дело, что барьер не позволял пока что никому пройти внутрь или выйти из шахт, но осторожность, как и боеготовность, не помешала бы.

 

Особенно тогда, когда определённо чувствуешь, что за тобой следят.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Пустота, уныние, неодиночество — понять ему не так легко, что же вокруг навязчиво не так; быть может, буйное воображенье разыгралось и увело не в ту даль, отворачивая специально от того, за чем явились все они сюда? Он помышлять о многом честно постарался, опасаясь смерти допустить своих людей ошибкой иль просчётом, кои предупредить — то долг его первейший. Он — защитник их, и Бог, и пастырь, и иначе никогда не станет — лишь оставят веру если, решив, что обманом всё было страшным и не желают боле поклоняться божеству, что человеком было и монстром стало; то навсегда уж, он точно понимает.

Выдыхает он негромко, незаметно, чуть щурясь, глядя вниз. Deque nimio pallore corporis et assiduo suspiritu immo et ipsis marcentibus oculis1 — раскаивается венатори перед ним: страшится — очевидно, ибо наказания боится; рабы, как помнит он, хозяина и господина своего всегда хоть малость самую, да опасаются, как бы ни был таковой хорош, великодушен, понимающ, благосклонен лично к ним или ко всем же разом — сломить бы веру в то, что страх нужда есть необходимая, первейшая, во взаимодействии с ним. Надо ли…

И мысль свою он прерывает добровольно, не окончив толком. Не желает вновь вести её сейчас.

 

Конфликт то конструктивный, признает он. Но стоит обвинять ли, действительно ли вина в человеке, что перед ним? Решает Корифей, что нет: вины не видит он сейчас, внимая голосу того, кто изнутри трясётся и дрожит.

— Прощаю я тебя, Агмо, — кивает он степенно, имя вспоминая без заминки, считая, что знать он каждого в лицо обязан — или по крайней мере узнавать, как прежде было то, всякого, кто частит в Храм Тишины. Как иначе с ними всеми говорить и волю Бога им нести, истиною просвещая?

И помнит он, как прежде, во времена исчезнувшей, канувшей во мрак обмана, лжи несчастной и столь любимой им страны и мира, что погиб давным-давно по вине его, всех запоминал: проговаривал вслух имя и образ, вспоминая отличительные черты, часто пугая навязчивостью повторений домашних своих.

Ergo mihi ausculta: pone maerorem2, — слишком часто эту фразу произносит он прилюдно, чтобы не запомнили ничуть её значенья — или по крайней мере ощущенья утешенья, что вызывать должна она. — Не позволяй печали туманить разум твой, что чист сейчас быть должен: внимание себе ты возврати и страх пред наказанием свой немедля отпусти, — и не сказать, что не колдует малость самую сейчас, кровавой магией слова ненавязчиво вновь подкрепляя.

Страшиться стоит Бога?..

— Послушай Бога своего, а не обманное терзание души, — вкрадчиво он говорит. — Услышь меня сейчас ты, внемли мне — и смири страдание своё, — то не приказ — скорее, указание пути.

 

Звук повторяется — опять; не совпаденье то — и мяться в нерешительности уж не стоит, стоя перед магически запечатанным проходом. Но как будто смотрят в спину, взглядом прожигая. То Скверны голос, возможно, что под черепом засел и впился в суть саму, уже не как клещ или комар — как то, не выжить без чего? То отражение его боязни и заботы одновременно? Или всё же кто-то есть, притаился за спиной?

Решает он: придётся проследить самому, насколько то возможно.

На выдохе спускает он барьер, искрящийся супротив тьмы и кровью поднятый; накладывает чары на оружие сторонников своих, жалея коротко, что созиданьем в прошлом избыточно пренебрегал, предпочитая суть Тени и духа искажать или сражать стихией буйной напрямую; отмечает — исправить ту оплошности молодости, поспешной и горячной, стоит… как вернутся. Созидатели есть среди них — поучится немного.

— Проверьте ловушки, — указывает вновь коротко, ибо на входе оставить их бы стоило тем, кто атаки не желает, не распыляя повторно слов и предпочитая светом тьму шахт пронзить: он сам во мраке видит не столь плохо, как иные, о чём помнит. Не то Скверна, не то жизнь на Глубинных Тропах перед Мором — не ведает, что больше повлияло на особенность такую, но рассматривает варианта оба.

 

Вслед за барьером, что проломлен его волей был, он новый поднимает, от удара со спины оберегая, но и путь обратный отрезая — по крайней мере, на короткие мгновенья. Не столь обширную территорию способен охранить — метра два, не более того, диаметром выходит.

Кровь вновь болезненно кипит.

— Вперёд.

 

Скрытый текст

 

И по чрезвычайной бледности тела, и по частым вздохам, конечно, и по самим поблекшим глазам.

Так что меня послушай: оставь печаль.

 

 

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Некоторые служители венатори до сих пор не особо привыкли к тому, что Корифей порой действительно проявлял себя, как милостивый господин. Слишком глубоко в их разуме порой были посеяны семена рабского подчинения; слишком часто они ожидали наказания за малейший проступок, что мог бы показаться ошибкой или провалом их повелителю. И потому в ответ на слова Корифея ожидавший наказания Агмо несколько удивлённо воззрился на повелителя. Не долго, естественно — ведь тот вскоре отдал следующий приказ, который должно было исполнить как можно скорее, дабы не провиниться вновь. Но благосклонность, как знал Корифей, порой вызывала куда большую преданность, чем страх. Пускай боятся другие, а не те, кто жаждет служить.

 

Пройдя чуть вперёд, разведчики принялись тщательно осматривать путь и окружение, прощупывая на предмет скрытых пластин, растяжек, капканов и прочих неприятных сюрпризов, которые могли поджидать незваных гостей перед входом в шахты и внутри них. Непременно на входе в пещеру и чуть внутри неё вроде бы никаких подлянок обнаружено не было… однако, достаточно было чуть пройти внутрь, как в голове зазвенели тревожные колокольчики: изнутри лился свет. Если быть точнее, свет виднелся где-то за поворотом, сопровождаемый неверно плясавшими тенями — похоже, что на стене был закреплён факел. Огонь в светильнике, повесить который было бы в разы практичнее, учитывая ходившие по шахтам сквозняки, не отбрасывал бы столь пляшущую тень, как трепетавшее на воздушном потоке открытое пламя факела.

 

И сомнительно, что занимался установкой освещения здесь драконий выводок. Сомнений в том, что в шахтах кто-то был, не оставалось. Вопрос лишь в том, как давно… и сколько. Факел обычно горит минут пять, редко когда дольше, а значит, установили конкретно этот факел совсем недавно. Однако, даже когда шедшие впереди бойцы жестом передали просьбу остановиться, даже когда слуги Корифея замерли, вслушиваясь… они ничего не слышали. Никаких переговоров, ни лишнего шума, ничего кроме собственного дыхания, звучавшего необычайно громко в этих сводчатых залах.

 

Однако, звук пришёл оттуда, где вроде как должна была быть защита. Сначала — короткий жалобный звон разбивающегося о камень стекла, а после — жуткий громыхающий взрыв, сотрясший сами стены и своды шахты. Всё же, проход был несколько больше, чем два метра в диаметре, которые и перекрывал барьер. Сверху посыпались камни, как мелкие, так и куда более крупные валуны и бойцы венатори, прекрасно понимая, что от такого стоит бежать со всех ног, рванули в сторону света. Кому-то, правда, не повезло — несчастному Агмо упавший сверху огромный валун попросту размозжил голову. Его череп попросту лопнул от удара подобно переспелой вишне, забрызгивая всё вокруг… только совсем не соком.

 

Что же до Корифея… то Стражей поблизости не было, а значит, чтобы избежать тягот нахождения заражённого Скверной тела, ему пришлось поторопиться вместе со своими слугами. Да и… они попросту не дали бы ему остановиться и что-либо сделать. Как только началось обрушение, несколько воинов венатори поспешно схватили Корифея и потащили его вперёд, к безопасности, прикрывая себя и господина — по возможности, естественно — большими щитами. Лишь когда пыль осела, и группа оказалась в относительной безопасности, стоя у того самого злосчастного факела, свет от которого был виден практически от входа, воины позволили себе отпустить своего Бога.

 

Похоже, что их тут поджидали. И кто бы ни устроил подрыв с завалом, он очень хорошо подготовился, раз его не смогли обнаружить.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

«Quantis urguemur cladibus»1, — сам про себя он выдыхает. На верную смерть их послал? Пыль забила глаза, но слёз — столетья уж нет. Что сказал бы Самсон, зная о мысли простой: «Не стоило ли одному мне пойти?»…

Знает Старший, — Корифей, поправляет он себя опять, — как сказал бы.

 

— Отдохни сном спокойным ты и восстановись душою ты в мире, что от нас всех, живых и дышащих, сокрыт, — негромко он говорит, как выдыхает, словами шелестя едва слышно, но знает: ближайший — услышит. — Чёрным облечённый облаком смерти, отыщи ты покой, не задержись в зелёном эфире, что в Тени царит. Упокойся ты сердцем, — обманно спокойствие голоса, дико не бьющегося и не трясущегося, старательно плавного, как и положено на похоронах: не слышно в нём дрожи, но не мешает рваться от скорби, — не терзайся ты и не витай настойчиво призраком буйным, как словно места навек не сыскав: долг, отданный кровью, пускай уж не тронет, уйти тебе без остатка позволит в тот мир, что всякого ждёт, кто смерти покорен быть может, — он замолкает на миг. Слова подбирать не желает: сами льются они, тенью из прошлой жизни опять поднимаясь. — Но Свет ждёт нас всех впереди. А горе… горе пусть уйдёт от тех, кто остался. Exsequere nauiter voluntatem meam, cetera egomet video2.

От горя не убежать ему внутри — сохранит его вновь в себе, впитает; сохранит он через века, как и всегда, кровью в памяти пронеся. «Pone maerorem»3, — себе то не предлагает.

Молитва смолкает: слова не нужны боле. Останки им не достать, огню, как и положено, не предать — разве что завал разобрать, но времени столь много на то всё уйдёт, столь шума много создаст то, пусть и магию он применил бы — нельзя рисковать теми, кто выжил под грохотом диким. Стоило бы кровью останки постараться сыскать да огнём неровным их скоро объять — да опасается запаха плоти палёной, что отвратно влияет на дух боевой и привлечь могущ хищников. Но они ли проблема сейчас?

Скорбь — его то могила. Верить осталось, что не общая их.

 

— Не ранен никто? — всё так же негромко он уточняет, обводя взглядом тех, кто выбраться сумел из-под обвала. Крови живой, не мертвеца, что отпет торопливо, он не чует, если забыть на миг о руках когтистых своих.

Взгляд замирает. На полу — мусор и инструменты, шахтёрами, должно быть, оставленные когда-то давно; ниже его — мнутся венатори. Он помнит: говорить, служить, гореть он обязан, никогда не смолкая, не покидая и не догорая.

— Благодарю, — божество благосклонно им кивает. Очевидно: запомнит; имена вновь в памяти он воскрешает, напоминает, перед взором мысленным ставит.

 

«Ждать могли не нас», — он понимает. Не единственные венатори и тронутые алым храмовники во всей Марке; не единственный он, кто интересуется драконами активно настолько, чтобы рискнуть как собой, так и паствой своей. Стараться отчаянно столько о предательстве не мыслить — глупо то, наивно избыточно ведь; себя одёргивает он коротко, к разумности своей же вновь взывая. Могли предать — то понимает слишком ясно; могли же рассказать, куда направился отряд, и с кем, да зачем, когда добраться могут до места назначенья: врагов немало окружает Старшего и тех, кто уверовал в него.

А он — не защитил, подвёл он их вновь, оставил позади, как в тот самый день, о котором пожалеть почти готов. Гнев жжётся изнутри, он яростью пылает, что ослепляет, логично мыслить вновь мешая; страсть душит, невидимые руки на горле его беспощадно сжимая. «Я их без мести не оставлю, какой бы ни была она, чьих бы рук ни был этот труд», — то обещает сам себе, вслух произносить не смея: звон разлететься вокруг способен слишком ярко, пускай же и без того понятно, где искать.

Каменьев грохот упустить — глухим ведь надо быть.

Глухим надо и к себе быть, чтобы ненависть, столь яркую, вдруг упустить.

 

На факел, что горит дальше во мраке, он смотрит — и не моргает, в злости своей вновь пылая ярче любого огня, даже того, что искрится под кожей, смолкнуть не желая; на свод из каменьев взгляд переводит. Становится ему вновь тревожно — не за себя, а за вернейших своих. Не рассчитал он, ошибся. Его то вина.

— Нас ждут, — он утверждает, голоса не повышая. Не выдыхает тревожно, пусть мог бы: положение их очевидно и незавидно, стоит учесть. — Осторожнее, я вас прошу, произносит он негромко, потерь не вынося, пусть и принимая их: знает, сколько погибает, ибо не скрыть то от него; знает — и запоминает.

Назад дороги вновь нет. «Как и всегда», — он отстранённо помышляет, взглядом местность изучая. Пахнет скверно, отчего-то привычно; старается он образы в памяти не воскрешать. Удушливость Троп, темнота, звон тысяч и тысяч ног, лязг доспехов, клинков песнь, рычание под ногами, крики тех, кто погибает, противное хлюпанье, рыданье натужное, но оно так далеко, на задворках самых сокрыто, что думать о том он не хочет совсем, — и Музыка в голове, что прекраснее всех; Думат как вновь лично с ним говорит, призывает, повелевает — сотни лет несут они Свет, что чёрным отчего-то давно обратился — до того, как явились они, на зов отозвавшись. Пахнет и кровью, столь свежей, что тошно; драконами пахнет, жизнью их.

Они говорят — их не слышат.

 

Кровь кипит внутри со злостью пополам; Корифей оставить, рискнув собой, права не имеет: назад дороги нет, и нет гарантии, что люди выберутся его без помощи, если с ним что-то ненароком случится. Он ощупывает потолок, его не касаясь, паутиной магической покрывает — сколько-то камней выдержит, если вновь их взрывом порвутся убить. Вопрос лишь в том, знают ли, что погибли не все, в том ли был смысл.

Кто-то знал. Кто-то ждал.

Взглядом обводит он вновь паству свою. Верить он должен и доверять — за мысль эту держится усилием воли.

 

На сей раз Корифей идёт впереди — неслышно почти, во мраке глядя: то ведь привычно. Как вновь зверем стал — как будто бы не переставал.

 

Скрытый текст

 

Сколькими мы преследуемся бедами.

Исполни прилежно, за остальным я присмотрю.

Оставь печаль.

 

 

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Судя по тому, какое выражение Корифей узрел на лицах своих последователей, они явно не ожидали подобного сострадания к одному из погибших. Каждый из бойцов венатори знал, что он, по сути, очередная пешка, очередной третий лучник в десятом ряду, если только речь не заходила о действительно выдающихся личностях или тех, кто сейчас рассиживался на верхушке организации. Но после той небольшой молитвы в глазах людей Корифей видел… удивление? Благодарность? Благоговейный трепет? Возможно, это была смесь всего и сразу, а может и вовсе нечто совершенно новое.

 

Но вот погребённый под камнями товарищ кое-как получил последние прощальные слова. Куда он отправится и как скоро — не знал никто из присутствовавших, но задерживаться здесь и выяснять это дело явно никто не собирался. Мёртвые оставались лежать, а живым нужно было продолжать двигаться… ну, живым и древнему порождению тьмы, что возложило на свои плечи обязанность и долг вести их. Идя вперёд по каменистому коридору шахты, свод которого был подпёрт порядком обветшавшими, но всё ещё крепкими деревянными балками, Корифей не чувствовал ничего нового. То ли нюх его несколько притупился за время неиспользования, то ли попросту драконья вонь заполняла собой весь воздух настолько, что остальные запахи попросту тонули в ней. Какое-то время группа, не торопясь и двигаясь крайне осторожно, ничего не слышала кроме собственных шагов и тяжёлого дыхания, перемежавшегося порой с лёгким покашливанием — в воздухе было изрядно пыли, чтобы глаза довольно быстро забивались ею, не говоря уж о дыхании. Закрытые шлемы кое-как спасали своих владельцев — без этой части снаряжения было бы определённо хуже, но полностью от грязи спасти они не могли.

 

Но вот, после нескольких минут тишины очередной звук, напоминавший то ли рык, то ли визг какого-то животного. Звучал он уже куда громче и, вероятно, ближе, но в то же время стоило понимать, что шахты здесь были весьма давно разработаны. Ответвлений, коридоров и тупиков здесь было достаточно много, чтобы в них напрочь запутаться и заплутать, как в лабиринте. Идеальным вариантом было бы предварительно найти шахтёра, что здесь работал ранее — уж такой человек за годы труда наверняка научился разбираться в запутанных тропинках, зная чуть ли не каждый камешек и свод. Однако, на это потребовалось бы слишком много времени, да и пришлось бы завернуть в ненавистный Киркволл, в котором ни венатори, ни уж тем более Старшего привечать не собирались. Были там, конечно, несколько агентов, но занимались они несколько иным делом — город сам себя красным лириумом не заразит.

 

Впереди ждала небольшая развилка. Два длинных прохода вели направо и налево, правый при этом дополнительно разветвлялся ещё на два хода. Определить, откуда конкретно слышался звук представлялось невозможным — отскакивая от стен и сводов шахт он, казалось, окружал группу со всех сторон. Лишь громкость звука свидетельствовала о вероятном приближении к источнику, до сих пор неизвестному — это действительно могли быть молодые дракончики… а могло быть и логово гигантских пауков. Однако, Корифей мог уловить, что со стороны правого прохода воздух шёл несколько более затхлый и зловонный — словно бы там где-то было нечто вроде склада, нужника или чего-то ещё столь же отвратительного. Возможно даже, что там был схрон костей и останков несчастных жертв того, что здесь обитало. Со стороны левого прохода же воздух был чуть-чуть более свежим, однако лёгкий сквозняк, говоривший о проходе наружу где-то впереди, шёл с обеих сторон.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Чудом только и личной выдержкой, совокуплённой с неестественно ростом высоким, не закашлявшись мучительно от забивающей дыхание пыли, Корифей закономерно начинает злиться внутри себя, как любящий чистоту человек; невольно вспоминает он блестящие каменные полы Храма Тишины, вычищенные безукоризненно, собственный дом, где не водилось избыточного мусора и где не приходилось существовать сквозь пыль — и мысленно вздыхает, взгляд опуская: «Как же здесь грязно». Не то чтобы его человеческое происхождение не казалось ему же — и окружению ближайшему — неочевидным; он никогда напрямую не вещал о том, ибо никто не задавал вполне прозрачного вопроса, пускай и подозревал, что кое-кто наверняка успел догадаться — в частности, ничуть он не сомневался, что по крайней мере ruber generalis практически не обманывал себя верой в то, что в стародавние времена Бог его не носил обличье категорически иное, будучи не всё существование своё не более, чем скверной тварью.

Но почему-то же никто не спрашивает?

Неоднократно Корифей напарывался на самовопрос этот — простой, казалось бы; решает, что однажды выяснит то непременно. Не связан ли ответ как-то с наружностью его? Какой страх на самом деле внушают порождения тьмы, в силах ли сам он понять? Однако не то время сейчас, чтобы у венатори беспокойно вопрошать, страшит ли их тот, кого Богом сами выбрали.

Он их любил — столь многих, что не перечесть за день, другой; он полюбит их всех вновь — то обещает.

Вновь выдох; пыль забивает дыхание само. Заклинание — простое, как вдох, и бытовое; уже забыл, быть может, когда в последний раз нечто такое применял. Становится чуть чище — исчезает, может быть, нечто ещё, что магия сама приняла за грязь — и, пожалуй, наверняка права была.

 

Начать решает он с инструкций, средних тоном между просьбой настоятельной, что во благо лишь произносима, и приказом непреклонным, что оспаривать запрещено, очевидных, проговорить которые повторно стоит:

— Не разделяться ни в коем случае, лишь только если то не будет зависеть от непреодолимых обстоятельств, как, к примеру, неожиданный обвал, — пример то актуальный, пусть и печальный, звенящий до сих пор навязчиво в душе: судя по выраженью, что коротко на обезображенном каменьями красными застыло, душа — или что имелось у порождений тьмы, согласно общим представленьям? — болела до сих пор, — и предлагать члененье нашей группы вынужден я запретить заранее, чтобы не тратить время после на разъясненья.

Он знает: чем меньше группа, тем больше шансов умереть. Давным-давно не то чтобы военный опыт был — скорее на правах жреца Думата приставляли к армии его, ибо нести божественную волю обязан некто и для тех, кто вдали от величайшего из храмов, что зрел однажды мир, принадлежащего подлинному, могущественнейшему Богу землей, что узреть только можно. Звон как в небе немом, тёмно-красный пол, багровый туман, камень, магию хранящий и ей будто дышащий; колонны — строго вверх, в тишь, в священную скорбь. В дыме курений, при пламени свечи, руки горят от чужой крови, от шрамов своих… Отвлекает себя от зыбкой картины.

Его собственный храм — на крови, на ней, и крови — океан.

Он помнил, чем несвоевременное разделенье в землях дикарей кончилось для всех и с тех пор шрамы на себе влачил. Сталью память звенит и заклинаньем кричит; ошибку повторить нельзя: Старший не готов к потерям вновь. Паства не должна — зазря? — страдать.

 

Корифей ведёт взглядом по проходам недр гор, где не чёрная тишь царит; принюхивается по-звериному, рот приоткрыв и зубы оскалив, но сведений — позорно мало. Насколько же полезно быть чадом тьмы? Насколько полезней быть человеком? Зверь рычит внутри.

Вновь искру разжигает, что давно на крови и лишь на ней одной, и карту нитью составляет.

— Следуем по ней, — указывает Корифей.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Понятное дело, что особого выбора у венатори не было — куда ещё идти, кроме как вперёд, за их божеством? Просто кто-то своё согласие со словами Корифея проявил коротким кивком и словами «Да, Старший», кто-то не произнёс ни звука, а кто-то и вовсе продолжал стоять, не двигаясь и не говоря, готовясь продолжить путь. В конце концов, путь назад был отсечён и куда безопасней оставаться рядом с могущественным чародеем. Разделение смерти подобно.

 

Рассыпавшееся множество искр разбежалось в разные стороны, но вернулась лишь одна — та, что сначала убежала в один из самых длинных коридоров, игнорируя ответвления и тупички. И следуя за ней, Корифей замечал всё больше и больше обглоданных костей, всё сильнее становился характерный запах драконьей жизнедеятельности. И всё крепче в воздухе становился железистый аромат крови. Когда же один из венатори по неосторожности наступил на старые обглоданные кости, на что и он сам выругался, и его товарищи замерли, послышался короткий мурлыкающий рык, звук которого многократно усилился, отскакивая от каменных сводов пещеры.

 

Впереди, за небольшим поворотом, группу ждала достаточно большая пещера, выдолбленная в своё время усердными шахтёрами, искавшими здесь залежи золота и прочих полезных металлов. Однако сейчас оставленное снаряжение пылилось и частично развалилось — новым обитателям не было дела до человеческих игрушек… в отличие от самих людей — одним из них сейчас как раз лакомилась троица драгонлингов. Судя по тому, что характерного трупного запаха совершенно не ощущалось, труп был достаточно свежий, хотя куда вероятней было то, что здесь слишком сильно пахло драконами.

 

К слову, похоже что хруст столь неудачно попавшейся под ноги кости встревожил не только не ожидавших подобного события венатори, но и дракончиков, поскольку стоило только группе на пару шагов войти в пещерку, как один из драконлингов прервал свою трапезу и, увидев чужаков на своей территории, издал звук. Вновь тот же мурлычащий рык, только несколько более тревожный, предупреждающий, на что остальные дракончики так же оторвались от еды. И как один маленькие создания тут же сиганули куда-то дальше, в сторону другого выхода из пещеры и прочь от чужаков, порыкивая так, что слышно было, кажется, на все копи.

 

— Похоже, драконы тут всё-таки есть, мессир. — Пробормотал один из венатори. — Но если здесь есть драконлинги… то где-то есть и их мать.

 

Если с ней ещё не расправились — сожранный человек явно был не единственным в этом месте, поскольку лезть в такое место одному было чистым самоубийством на грани с безумием. Если же пришедшим до венатори гостям тотально не повезло, то они ровно так же стали кормом для хищников… а хищники, вестимо, и перекусили, и силы пополнили, а теперь ещё и были предупреждены сородичами о приближении новой группы вторженцев.

 

Если же нет, то драконы — не единственная и не последняя опасность, поджидавшая Корифея и его последователей в этих тоннелях. В равной степени они могли быть как готовы к бою и полны сил, так и несколько потрёпаны — драконы явно не из тех тварей, что позволят чужакам спокойно разгуливать по их логову.

 

Драконлинги-то нырнули только в один из проходов, что вели дальше, но так-то их было несколько. Возможно, что один из них позволил бы обойти вероятное логово или зайти в него сбоку. А возможно, что вели они лишь в тупик.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Порождения тьмы не хоронили павших — они поедали порою мёртвые тела вурдалаков, пусть и не нуждались в пище; серо-зелёная, нездоровая плоть, покрытая язвами кожа — пахнут, как все, но всё же не спутать, кого можно пожевать, когда отсутствующий голод, мучительный недуг, направит по оглушительному аромату гнилого тела. Лицо — в крови; Корифей старается не облизаться, вслушиваясь жадно в звук трапезы. Слюна — тяжёлая и вязкая; он почти уверен, что она не бежит по подбородку.

Он хочет есть, вдруг понимает, на чужое пиршество глядя.

Сомни плотней пустые очи и тлей скорей, мертвец; тот запах мёртвой плоти не привлечёт так сильно, как живой.

Они грызли, жевали, отрывали, клыками мяли, плоть перетирали острейшими зубами, щетинились довольно, скалились, рычали. Из чёрного рта — истошный рык, за рыком — кислый, жёлчный запах, лёгкое головокруженье, непонятное удушье, сжимающийся судорожно пищевод, разодранная, как кислотой, ротовая полость. Зубы — ноют, от запаха мутит, но остатки этой рвоты тяготят живот. Мучительно кашляет, изрыгая из себя очередной комок — тёплая масса на языке вдруг сменяется жидкой желчью, от которой сводит зубы.

Не невинный позор; Корифей неслышно возносит молитву. Становится тише в его голове, вечно поющей стозвоньем не своих голосов, но сейчас — уж слишком своими словами, своими желаньями. Дышит тленье, вихрь — смолк; только кости звон мгновеньем память пробудил.

Кость скрипит. Он помнит этот звук.

И он всё ещё помнит вкус еды.

И той, другой, тоже.

 

Нравилась ли ему логичная мысль, изречённая другим, о матери драконов, что непременно здесь должна водиться, коли дети есть?.. Быть может, и у Рубигинозы когда-то, в прошлой, ещё не ало-красной, жизни были дети. Он часто об этом думал, и чувство возникало крайне странное. Как будто бы сиротами детей оставил?

— Спасибо, Линед, — негромко произносит он, опасаясь громко говорить в месте, что столь потрясающую акустику более громким звукам и речам создаст. — Они вернутся.

Конечно, они вернутся. Они знают, что здесь чужаки. Разве станут драконы такое терпеть?

Как можно не вернуться за своей законной едой?

— Не идти в тоннели: местность известна им лучше, чем нам. И лучше оставить пространство для манёвра.

Перед глазами на миг встаёт лицо его генерала. Да, кажется, именно таким тоном он и говорил, когда объяснял своему Богу некоторые чисто военные вещи, в которых само самозваное божество не разбиралось категорически. Секунда уходит на сожаление, что его нет рядом.

В его представлениях логично, что открытая пещера лучше подходит для боя — с одной стороны; с другой — взрослой драконице манёвра здесь явно больше и вполне даст воспользоваться при желании полётом.

— Укрытие — абсолютно любое, хоть рабочий инструмент — или возвышенность даст преимущество. Займите удобные позиции. Ждите и будьте готовы.

 

За спиной — два прохода, об этом помнит. Не совсем хорошо, если разъярённые драконы нападут на них со спины; заваливать ходы ему не хочется — ассоциация всё ещё неприятна и звенит раскалывающимся черепом в его голове, а потому он выбирает более привычное синее сверкание магических барьеров с заметной красной искрой.

Четыре — впереди. Дать ли им лишь один выход — тот самый, в который ускользнули? Мысль кажется ему хорошей — потому и приводит незамедлительно в исполнение. Что сверх того он мог сделать для них?

На выдохе — руна паралича к единственному оставленному выходу.

На вдохе — руны отталкивания; он точно помнит, кто из его отряда ответственны за дальний бой.

Кровь в насквозь чёрных венах мучительно болит, но Старший не показывает этого: скованные в лицо красные камни мешают привычной яркой мимике былого существования своего.

 

А ещё здесь были — или до сих пор есть, если всех сожрать не успели? — люди. Насколько они враждебно настроены, Корифей не знал, но в смерти одного из своей паствы заочно подозревал, что его личного положительного отношения добавляло крайне мало.

Стоило об этом помнить.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В едином порыве повинуясь приказу Старшего, его верные венатори шустро принялись занимать позиции. По большей части укрытиями служили отваленные и не вывезенные из шахт валуны, запылившиеся тачки с породой и давно позабытые ящики с инвентарём. Парочка магов наложили магическую защиту на своих собратьев по вере, готовясь к поистине яростной схватке с дикими тварями из пещер — драконы не зря славились своей яростью и неутомимостью, сравнимой лишь с необузданной дикостью пламени, изрыгаемого ими.

 

Понятное дело, что сразу эти твари не прибегут — шахты, по слухам, были достаточно велики, чтобы в них можно было заплутать, а само логово наверняка располагалось куда глубже как раз на тот случай, чтобы незваные чужаки не обнаружили кладку сразу и чтобы у самих драконов было достаточно пространства для манёвра и охоты, если на то будет желание и необходимость. Потому, венатори готовы были ждать столько, сколько понадобится.

 

… правда, никто не ожидал, что придётся ждать как минимум несколько часов. И дело было вовсе не в ощущениях — да, чувство времени в полумраке заметно терялось и даже пара минут могли показаться вечностью, но когда маги с явными признаками утомления перестали накладывать на товарищей барьеры и предпочли присесть где-нибудь в уголке за спинами других, чтобы восстановить силы, можно было как минимум предположить, что времени прошло не мало.

 

Через какое-то время и бойцы стали терять сосредоточенность и терпение — постоянно сидеть в засаде тоже было весьма утомительно, не говоря уже о том, чтобы стоять на ногах постоянно. Конечно, они опасливо оглядывались на Старшего в ожидании упрёка или, что ещё хуже, какого-нибудь наказания, однако самозваный бог мог видеть, как некоторые ослабили стойку, как другие встали несколько более расслабленно, а кто-то и вовсе аккуратно отложил оружие в сторону, оставив его в зоне досягаемости, но стремясь дать рукам отдых.

 

Периодически откуда-то из глубин пещеры всё же доносились уже знакомые мурлычаще-рычащие звуки, заставлявшие венатори встрепенуться и вновь встать на изготовку. Но происходило это так редко за весь промежуток времени ожидания и разносился этот звук из столь далёких уголков, что на третий раз, когда эхо пронеслось по пещерам и достигло засады, бойцы даже не стали особо сильно дёргаться — лишь обернулись на звук несколько лениво, после чего вернулись к ожиданию, полному скуки.

 

— Господин… — Один из магов всё же рискнул подойти к Старшему поближе и, слегка склонившись в поклоне, обеспокоено продолжил. — Вы уверены, что нам стоит здесь ждать? Прошло уже больше часа, а то и больше двух. Мы начинаем уставать, а припасов для долговременного пребывания здесь у нас с собой нет. Быть может, нам стоит продолжить путь? Мы понимаем, что вы опасаетесь, что твари застанут нас врасплох, но мы не можем долго быть в пещерах… к тому же, нам нужно найти другой выход, учитывая завал…

 

Маг был робок, но в целом говорил верно — люди были не столь выносливы, как порождения тьмы. Им нужен был отдых и еда, а находиться так долго в темноте, без действия и прочего для них было во многом утомительнее полноценного марш-броска по поверхности.

  • Like 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

В смерти познавать особо нечего, но, как ни странно, размышления именно о ней — занятие философа, и истинные философы помышляют о ней для взращивания в себе мудрости. Корифей всю жизнь думал о смерти; накладывалось и жреческое бытие, необходимость работы с теми, кто умер, и теми, кто остался — теми, кто потерян отчасти и оставлен эйдосом эфемерным в чужой памяти жить, и теми, кто потерял и приобрёл одновременно. Безысходность перед лицом смерти ощущается постоянно и по существу, а не только в те моменты, когда сталкиваешься с ней напрямую, из раза в раз оказываясь бессилен… Вновь звук разбивающейся камнями плоти трезвонит в голове, напоминая о первой потере. Он и правда бессилен.

Иные твердили: со смертью конец приходит не только лишь телу — душе тоже, что распадётся на части и рассеется в пустоте — той самой, которых не терпит природа; тогда пропадёт ощущение всякое, а значит, она есть ничто, но страх — остаётся, он знал это. Смерть — презирать надо, вид сделать, что таковое вовсе возможно; в его время позиция не убоись была популярна; но за пафосом крылся извечный бессильный кошмар пред тем, что есть из зол всяких ужасное самое.

Она не могла не иметь отношения, пусть когда есть люди, смерти нет, но когда смерть приходит, то людей уже нет.

 

Отнюдь. Так оно не работает. Они не сожалели о жизни, они слабо смерть принимали. Он не винил: сам был таким, но не теперь; смерть — это предсостояние, которое он мог получать теперь только от других. Даже смерть ему не принадлежала. Отчего же не принять её, какая есть? Отчего же нет, отчего же до сих пор непринятие есть?

Корифей наблюдает за паствой своей и слышит почти треск искры звёздной природы. Вот почему нет.

Человек и смертный — всегда синонимы. Бессмертны лишь Боги; Корифей не показывает, что видит иронию в том. Если бессмертны лишь Боги, то откуда мёртвая чёрная кровь?

Смерть — зло? Не мог он презреть категорично её, не мог сам устрашиться: не столкнётся уже, пережил тот момент, когда осознал, что эйдоса нет. Не некромант толком — священнослужитель и жрец верховного Бога мёртвой империи, бестолково покоящейся на руинах былого величия, им же самим и обращённого в пепел и пыль, Корифей онемевшего хора, лишённого слуха давно, лишённого плоти, лишённого звука любого, работал не только с живыми людьми.

Закрой усопшему рот и глаза, накрой голову ткани куском или лик его скрой за маской из фольги золотой. Тело обмой, умасть благовониями — касием, ладаном, миррой. Светильники искрятся вокруг тела немого, бальзамарий — запах смерти заглушит. Мирт, виноград — и прощание.

Ветвь кипариса щиплет глаза.

День третий — окликни по имени, вынеси тело ещё до рассвета. Посмертная речь пусть прозвучит, пусть жертва кровью над телом прольёт; лишь после — сожги.

Он достаточно крови пролил, чтобы проститься со всеми, кто был?

 

Здесь — всех вещей предел, здесь мир кончается.

Недвижим воздух, неба свод ленивого

Всегда во тьме. Здесь всё гнетет унынием;

Страшней, чем смерть, обители посмертные.

 

Изменяется всё, но не гибнет ничто? Корифей вдруг понимает: не знает ответ, вернее — сейчас уже нет. Рождённые жить, обречённые умереть, они оставляют детей, что не жизнь, а новая смерть. От смерти иссякая, вдруг вспыхнет жизнь и в неизбежности телесного блаженства медленно сгорит — последний всех восторгов, что в жизни дан им всем — кроме тех, что и на смерть права лишён. Не умереть и не сбежать, не отказаться, не отринуть — осталось существовать без права на покинуть. Блуждания и безрассудство, страхи, вожделения да человечьи все золы — он сам не очистится больше от них; отягощённый жуткой телесностью, отрезанный от мира Тени, он не избавится от оков.

У всех есть шанс отринуть мирское.

Запрет за бессмертие — это запрет именно на пребывание самим собой при одновременном становлении иным, а не вечное пребывание самим собой. В чём его суть как данности? Похоже, он начинает постепенно понимать. Быть может, однажды и руководствовался некто нежеланием делить жизнь вековечную с иными (или иные не желали делиться с иными), но сейчас Корифей видит причину совершенно другую и сознаёт слишком ясно: сам бы тоже воздвигнул запрет таковой. Жадность то разве и ревность?

Отнюдь.

 

В последние годы жизни его человеческой, жреческой, ересь цвела необычная в сердце Тевинтера самом. Бог, что до воплощения, и человек, что после воплощения; из того следовала, согласно взглядам его, непокорно сожжённого и до конца утверждавшего, что он, изгнанник из мест лучших, где только Боги право имели существовать хоть раз за бесконечную жизнь, что смерть не властна над ним, что он — всё и ничто, мысль: Боги — это бессмертные люди, а люди — это смертные Боги.

 

Если нет понимания, то можно страшиться?

Хмурится заметно едва. Понимание — есть, и порой даже слишком уж много. Он сознаёт: все, кто сейчас с ним, вновь умрут; он вновь потеряет всё то, что с таким трудом добывал и вокруг себя собирал. Как семью всю свою, как паству всю ту, что Думату дары приносила да молитвы читала; вновь их не станет, опять — всех тех, к кому привязаться успел, как бы дико то ни звучало. Мёртвые шумно метались вокруг, как мечутся в страхе птицы по воздуху; кто пред ними виновен? Боги не безразличны к тем, кто многих убил; не безразличны к тем, чьи руки — в алой крови. Он сам убедился: только так и бывало; он сам жертвы им возносил, сам жил уж не по локоть — побольше — в крови, своей и чужой.

Не изменилось ничто. Он снова дышит кровью самой — чёрной только, гнилой; он снова в крови и чужой: убить ради веры, ради себя и других — своих в том числе, отправив на верную смерть.

Они все — его. И они все — умрут, вырвав клок из души неизбежной потерей. Тотальная смерть, неотвратимая, за исключением лишь частностей редких и чаще безынтересных.

 

Опять и опять всё потерять.

Опять. И опять. И опять.

Ничто не меняется и никогда.

 

Вы опасаетесь.

Как же он прав.

Выдох неровный.

Как же он прав. Неужели видно настолько? Впрочем, быть может, венатори имел в виду и нечто иное — более приземлённое, стратегическое. Хотелось бы надеяться. Стоит ли пастве знать, что о них порой даже избыточно беспокоятся, страшась их гибели? Корифей Хора Тишины в те времена, когда голос звучал, а шёпот — проникал из Тени в разум его, беседовал однажды на эту тему с Думатом.

 

Взгляд Старшего внимателен. Он кивает, признавая:

— Ты прав, Темистоклес, — без заминки имя вспоминает. Смугловатая кожа, серые глаза — он точно помнит.

Дело ведь не в сложности с принятием решений и даже не в сложности вынести последствия решения.

Дело в том, что его паства должна уже, наконец, перестать постоянно страдать, особенно из-за его ошибок и недочётов. Сколько умерло при захвате Убежища, сколько — в позорной битве с Тевинтером? Сколько гибло во Внутренних землях? Сколько агентов они потеряли за всё это время? Сколько в мучениях обращалось в красные статуи или вовсе не выносило изменения? Сколько жизни лишилось от причин более прозаичны? Сколько можно уже их подводить?

Этот отряд потерять он не должен.

Он точно помнит, куда ушли драконы, да и только один выход не искрился барьером. Почему они не вернулись — действительно важный вопрос. Что могло привлечь их больше, чем чужаки? Быть может, они повели себя недостаточно агрессивно? Быть может, им особо некого оберегать?

Корифей хмурится. Не нравится ему эта мысль — ни в одном из возможных ответов. Молчит коротко. Люди и правда устанут: им может стать ещё хуже, чем от драконов, сколь дико бы то ни звучало.

«Вы не должны умирать», — он не говорит, но подразумевает явно — взглядом в первую очередь. Это война, несомненно, и жертвы — неизбежны. В его время война — быстрый разгром чужих войск, не могущих противиться тевинтерской мощи, или же мучительные схватки на чужих территориях, где не пройти толком; цель — победа, но не преследование до полного уничтожения врага. Пусть даже и варваров можно притеснять: так было всегда.

 

Но Мор что-то в нём изменил неумолимо. Трофеи, дикие, жуткие, на месте первого обращения противника в бегстве остались; появилось и желание разодрать до конца. Нет и не будет просьб больше забрать павших для похорон.

Добить и убить.

Догнать и загнать.

Отнять, отобрать, покорить.

Скверна искрится вместо крови.

 

— В таком случае нам стоит идти. Выход открыт только один.

И правда — люди же устают. За всё время пребывания порождением тьмы он стремительно забывал о многих вещах: о важности сна, о боли в конечностях после похода, о жажде воды, о необходимости пищи. Память неторопливо его подводила и вытирала всё то, что больше не нужно ему — и не потребуется уж в жизни хоть раз.

А порождения тьмы, как верно подмечено мысленно, нет. На короткий миг ему… странно весьма.

 

Корифей отправляет путеводную искру опять; разлетаются нити, расползаясь во мраке незримо, спустя время — подтягиваются обратно к нему. Карта местности — вновь в его голове стоит весьма ясно, пусть и дальность не столь уж большая.

Корифей отдаёт приказ громко, спокойно и ясно: пора идти дальше.

Корифей идёт первым, раз уж карта в его голове.

 

И всё-таки.

Да что не так с этими драконами?

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Карта показывала, что дальнейший путь, как ни странно, был весьма и весьма прямолинеен: одна длинная «кишка» копей с небольшими ответвлениями, которые и пещерами-то назвать было нельзя — так, скорее уж шибко глубокие альковы, не более. Похоже, что несмотря на многочисленное количество выходов из той крупной пещеры, в которой до этого венатори пытались устроить засаду, вглубь шахты вёл действительно только один и наплыва тварей со всех сторон можно было не опасаться. Вроде бы.

 

Шедший в полумраке отряд, уходя всё глубже, натыкался на всё больше и больше «последствий» обитания в этих пещерах драконов: количество обглоданных костей и характерно пахнувших экскрементов, где-то полностью уже высохших, становилось всё больше. Вот в углу, у вагонетки, лежит относительно свежий, в сравнении с остальными останками, труп: этот ещё даже не высох, источал мерзкий сладковатый аромат гнилой плоти, по которой ползали жирные белёсые черви, и красовался частично обглоданной ногой и рукой, на которой не хватало трёх пальцев.

 

Ещё какое-то время путь венатори и их живое Божество продолжали без происшествий, если не считать периодически ссыпавшегося со свода песка и мелких камней да разносившихся из глубин пещер характерных мурлыкающих звуков. Но вот, после очередного узкого прохода, где венатори пришлось идти по цепочке, а не парами или тройками, драконий запах стал для многих попросту невыносим — зверям-то тут было нормально и привычно, а некоторые из бойцов достаточно поспешно принялись прикрывать носы и рты, при этом сдерживая кашель и пытаясь сморгнуть наворачивавшегося от едкого запаха слёзы. Старший видел очередную достаточно свободную пещеру, но была она заметно больше предыдущей — во многом потому, что уходила несколько вниз и вширь. Здесь были всё те же небольшие альковы, были и ответвления в небольшие пещерки, прекрасно просматривавшиеся из основной крупной. Но было и два ответвления, уводивших дальше вглубь; достаточно больших, чтобы там пробралась взрослая драконица — не высшая, конечно же, но всё ж. Света там не было. Весь свет заканчивался здесь, в большой пещере, где на холодных камнях лежало около десятка свежерастерзанных тел. Кто бы ни пришёл сюда в поисках драконов ли или же желая поживиться крохами добычи, что оставили после себя шахтёры… судьбе их не позавидуешь. Тел драконов, как больших, так и маленьких, видно не было и вовсе.

 

Однако, кроме мрачной картины, расстилавшейся перед взором Старшего и его венатори, было и нечто хорошее: всё ещё слабо, но ощущалась здесь лёгкая прохлада, что шла откуда-то из глубин тоннелей, уводивших дальше. Поток свежего воздуха особенно остро ощущался во всей той вони, что стояла в драконьем логове… и ровно так же остро слышны был весьма явный и чистый женский голос, эхом переливавшийся в сонме характерного драконьего мурлыканья.

 

— В поле спят мотыльки,

Уж свернулся у реки.

Лишь дракончик не спит, из пещеры глядит.
Кто от вурдалака его защитит..?

 

Пение, да ещё столь ласковое, словно бы пропитанное материнской любовью к своему чаду, напоминало колыбельную… и это явно были не те звуки, что должны были издавать люди в драконьем логове, от чего вроде как красивый слог и звучание становились жутковатыми — Корифей мог буквально чувствовать, что у его венатори того и гляди поджилки затрясутся.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Возможно, это был не самый лучший его план. Возможно, это был, наоборот, самый отвратный из всех планов, что посещали его голову — даже хуже, чем вломиться в Чёрный Город в крайне интересной компании, принеся для того громадные жертвы и понеся ещё более страшные — уже со своей стороны, после всего. Возможно, стоило остановиться (пусть даже он стоял сейчас) и немного поразмыслить о всём том, что придумалось спонтанно; стоило остановиться и немного выпустить пар от того, что его настолько грубо, похоже, назвали вурдалаком; стоило остановиться и самую малость хотя бы помыслить детальнее, о тонкостях всех…

Но нет. Нет же. Вспыхнувшее чувство душит его: задели за живое.

Вурдалаки — это еда, а он — не еда. Пока что, поскольку он категорически не представляет себе, что же там таится такое и могуще умиротворённо настолько напевать нежные слова мурлычущим драконам; в мыслях его — красноречивый фонтан эпитетов для ситуации в целом и личных намерений на ближайшее время, но…

Говорил же Самсон: «Ебанутый». Корифей уже даже внутренне не пытается оспорить данный тезис.

Он, видно, в ссоре с головою; видно, сам себе он враг. Надо ж выдумать такое, но это — дело принципа уже.

«Да разве это стихи?», — думает оскорблённо он. Сейчас покажет, что такое стихи.

 

Старший глядит на паству свою; он-то оскорблён отчасти — а они напуганы кошмарно, он видит то отчётливо, он ощущает, слышит, чует гулкий страх их, но отчего-то полагает: в полный голос вести речь сейчас — дурная идея. Что бы там, впереди, ни сидело, оно могло среагировать на речь — и шёпот в том числе, сколь тих бы ни был таковой — не так, как хотелось.

Решить эту проблему он способен.

Чудовище с человеческим лицом поворачивается лицом к людям своим и прикладывает алый коготь, и знак тот прост: «Постарайтесь не издать ни звука». Ему приходится постараться, чтобы не застонать тихо: меняется стремительно тело, уменьшаясь, как от Скверны очищаясь, пока человек — не монстр визуально уж, пускай страшат метаморфозы его порою больше сверкающих кристаллов Скверны на лице — не ведёт правым плечом устало: последняя травма очередного тела давала знать о себе до сих пор.

И точно: не в ладах он с головой. Пусть назовут ему безумцем они потом, пусть обсудят, что наделал их Бог — пускай, лишь бы выжили.

Писать когтями он не способен — руки человечьи для того нужны; и пергамент, что носил с собою Старший в этом теле.  Коротким мановеньем воли он зажигает себе свет — и пишет то, что после — передаст на прочтенье венатори.

Лучше так, чем привлекать внимание напевающего существа излишне.

 

«Ужас перед неизвестностью — это часть человеческого естества, и я не корю вас — никого из вас — за этот страх. Что бы ни таилось там, я намерен с ним или ней поговорить — и прошу не издавать по возможности ни звука: неизвестно, как оно способно среагировать на чужую речь и любые иные звуки, так что лучше не рисковать. Держитесь позади, старайтесь не привлекать внимания к себе ничем, смотрите под ноги и по сторонам.

Я не имею права заявлять, что страшиться нечего и некого — то было бы откровенной ложью. Я не скажу, что не будет страшно — это та же ложь, но в ином обличье. Я не прикажу не бояться: у вас не получится выполнить этот приказ при всём желании.

Страшно будет, но это — нормально, и страх можно контролировать. Вы не одни — ни сейчас, ни после.

Но заверяю: я защищу».

 

Не должно Богу пугать паству свою — он знает о том, но, когда открывает рот, уже ничто не могуще прервать этот поток стихосложенья. Он тоже хочет высказаться, раз уж нечто позволило себе назвать его — да вурдалаком. Если высказываться можно всем, то почему бы не перехватить эстафету стихотворений? Старший разворачивается лицом к гроту дурному и набирает в лёгкие воздух. Слова льются до невыносимого легко.

Не того назвали большим мистралем, не того…

 

— От вялых стен дух тлена исходил,

Стесняя грудь предчувствием беды,

А я направил шаг в глухую ночь,

Не ведая, что значил этот крик.

С волнением шагнул под низкий свод.

И с первых слов меня швырнуло в пот,

Как если бы я принял сильный яд.

Я в страхе огляделся — грот был пуст.

И только смех слетал с незримых уст.

Зловещий смех по-прежнему звучал

В моём воображении больном,

И, думая о песне, я гадал,

Какие бездны зла таятся в нём.

 

Коротко Старший выдыхает, первый дух переводя после стиха. Он шагает вперёд, в грота мглу, от коего короткое движение их отделяло всех; но страха — нет, он знает: защитить себя и, как верит, их, что важнее, он сумеет. Лица его не видно никому, и то — к лучшему.

Мерцает бесшумно щит вместе с освещающим огнём.

 

— Я всё никак опомниться не мог

От странных слов, чей тон был столь суров.

Он быстро и бессвязно бормотал

Какие-то глухие заклинанья

И сонм крылатых бестий укрощал.

Прорубленный сквозь грубый доломит

И уходящий в бездну, что хранит

Знак Древних и запретных знаний свод.

И мы б наверняка в неё сошли,

Когда б не гром шагов из-под земли!

Какие подземелья их плодят —

Рогатых чёрных тварей, чьи тела

Влачат два перепончатых крыла,

А хвост — двуострый шип, в котором яд?

 

Тишина царит недолго между частями. Шепчет гулко:

 

— …твои молитвы преисполены тоски.

Напугать ты вздумала меня? Гораздо

Пострашнее вещи мне доводилось зреть.

 

«Сейчас скажу о том я», — не заканчивает, а безмолвно обещает.

Готовится к повествованью о том, что страшнее, чем всё то, что разверзлось вокруг него, он немного нервно — ощутимо то. Обещанье очевидно и без слов: сейчас поведает той, что пела совсем не для него, о том. Желает напугать их? Пускай же знает, кто страшнее здесь.

 

— В плену у грёз, я с детства жил мечтой —

Узнать, какой секрет хранит тот град.

В моих руках был ключ к стране видений —

Закатных шпилей, сумеречных рощ,

Таящихся за гранью измерений,

Земных законов презирая мощь. Кругом

Тьма куполов и башен, но пером

Живописать всё это — кто рискнёт?

Там время начинало свой отсчёт,

Туда от века избранных влечёт

Из земных сфер, что созданы для черни.

Влечёт неудержимо, но увы!

Туда не попадём ни я, ни вы.

Поверив искусителя речам,

Я вслед за ним поплыл через закат

Рекой огня вдоль золотых палат

Богов, душимых страхом по ночам.

Потом — сплошная ночь и моря плач.

Нарушив сорока веков запрет,

Мы свой трофей из праха извлекли

И к тёмным каплям пламя поднесли,

Гадая, вспыхнет масло или нет.

Лампада занялась — и сонм теней

Возник в дрожащем зареве пред ней!

Вдали простёрся город — море крыш,

Но странно — в нём царили мрак и тишь.

Я помнил этот город с давних пор —

Очаг заразы, где безродный сброд

Колотит в гонги и молитвы шлёт

Чужим богам из чрева смрадных нор.

Меж стен гнилых я крался, точно вор,

Животным с человеческим лицом!

Приблизившись, я встретил мёртвый взгляд.

Зачем я пил надежд напрасных яд?!

 

Гулом восклицанье, что закрыло новую часть стихотворенья, отлетает.

Отчанье сквозит в последних строках, столь живое, что потрогать можно:

 

— Так думал я, наивно веря снам,

В которых уж не раз случалось мне

Приблизиться к внушительным вратам

В той исполинской каменной стене.

И вот я у стены — но где же вход?

Вы мне солгали, сны! В ней нет ворот!

 

…и тишина.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


 

Мгновения спустя, когда Старший наконец закончил свою стихоплётную тираду, тишина действительно повисла в гротоподобной пещере — кажется, даже звуки жизнедеятельности драконов затихли, а венатори и вовсе решили задержать дыхание, пока их божество говорило. Впрочем, венатори, наверное, попросту не понимали, зачем была вообще эта тирада — они готовы были ринуться в бой по приказу Старшего, а вместо этого стояли и слушали, что тот говорил буквально в воздух, в ответ голосу, обладательница которого пока что так и не явила себя.

 

Прошло ещё несколько болезненно затянутых мгновений практически полной тишины, прежде чем голос её вновь разнёсся по пещерам, эхом отскакивая от каменных сводов и оттого звуча отовсюду сразу:

 

— Видать, мне правду говорили — заносчивость тебя воистину слепит, о Старший. — Даже несмотря на искажение из-за пространства, женский голос, звучавший столь чисто и ясно, казался Корифею насмешливым, словно говорившая едва сдерживала смех. — Всего строки четыре мною было сказано, а ты на такую тираду разразился! Клишейно, честно говоря.

 

Венатори тут же заняли боевую позицию, встав вокруг Старшего, чтобы в случае чего первый удар принять по возможности на себя. Не то чтобы это помогало — голос по-прежнему доносился отовсюду и даже несмотря на то, что входов-выходов в эту огромную пещеру было не так уж и много, бойцы были достаточно взвинчены, чтобы ожидать удара с любой стороны.

 

— Жаль Инквизиция подобной тактики решила не придерживаться в Убежище. Раз так легко тебя задеть да на тираду развести, быть может, победили бы они тогда, лишь задержись ты на разговор немного. Но что со смертных взять… — По пещере раскатился новый звук — оглушительный грохот камней, где-то впереди, насколько мог судить Корифей. Где как раз и были два ответвления, из которых до этого вроде как доносилось драконье урчание. И лишь тогда, когда грохот наконец-то поутих, до ушей Старшего донёсся новый звук, а именно — мерное постукивание, как если бы кто-то в хороших подбитых сталью сапогах да на посох опираясь шёл по каменистым проходам шахт. — Впрочем, помешать тебе и я сама могу.

 

Корифей мог видеть, как из правого ответвления не торопясь вышла фигура. Она действительно опиралась на посох, украшенный вроде бы бараньим черепом, если судить по витиеватым рогам. Впрочем, рогами увенчана была и голова самой фигуры, но куда более крупными и длинными, да ещё и, ко всему прочему, рога были задвоены. За её спиной развевался несколько потрёпанный алый плащ, чей цвет Корифей едва способен был различить в сумраке пещеры. Но он вполне явно видел, как на него уставилась пара янтарно-жёлтых глаз… и смотрела она на него с победной и самодовольной усмешкой.

 

— Я дам тебе возможность угадать. Быть может, ты даже ответ верный дашь. Ну же, о Старший, владеющий познаньями веков. Ответь мне, кто я, раз так поговорить ты любишь. У нас есть время… у нас есть время всего мира… в особенности пока мы здесь. — Женщина чуть склонила голову на бок, ленивым взглядом обведя присутствовавших венатори. — Иль может, хочешь ты меня убить? Пытались многие, не раз. Одному даже удалось недавно.
 

Скрытый текст

32Xny.png

  • Like 1
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

— Не жрица Разикаль ты, хоть на неё ужасно ты похожа, — со странной скорбью в голосе и на лице он произносит, скрыть стараясь этот тон. — Уж слишком часто думал я о том, что с ней случилось после всего того, в чём виноват я, — звенит вдруг остро стыд, режет потеря голос. Он понимал, предполагал, он точно представлял и воображал живо настолько, что страшно становилось до ледяного пота: Корифей видел достаточно на Тропах, узрел столь многое в бездонной общей мысли порождений тьмы, что… Он хмурится, кривится, опускает ненадолго взгляд, в молчании уважительном скорбя. — Я помню, как драконов она любила — мы все любили, но она… особенно совсем, как будто бы их мать.

«Авгурия», — застывает одно слово-имя на губах. Её лицо он помнит, как если б встретил намедни иль совсем вчера, как глядит она — единственная женщина средь них, что внимала гласу Разикаль, что сматывала мудрости клубок, что даровала верным своим глаза, дабы презрели они тьму, что дарила души, дабы возвыситься над терзаньем в Её лабиринте; он помнит маску о чёрной чешуе, что скрывала за звериным — человечий лик; он помнит пламень на её руках — и тьму вокруг. Всепоглощающая тишина… Это не то, что он хотел для них; назвать друзьями сложно их всех, семерых: склоки были между них, споры до хрипоты, желанье обладать тем, что предлагали из Тени, но он заботился о них, как Думат — о братьях и сестре своих.

 

И Элювия над головой блестит, как над ним самим — Силентир.

Звёзды вечно смотрят вниз, вот только стало резко меньше их.

 

Слёзы наворачиваются на глаза: он слишком многих потерял. И было ли Убедище победой? Старший точно помнит всё. Он знает имена, он помнит лица, даже те, что лириумом извращены до самой смерти, до алого конца, когда кристалл мощь наберёт и прорастёт, разрывая безумным красным плоть, и он позорно рад, что ему давно уж ничего не снится.

Вопрос о сущности хорош и ум мой занимал всегда, навязчиво не отпускал, особенно сейчас. Человек есть мера всех вещей — и то означает, что бытие вещей зависит от деятельности человека как создателя вещей, что бытие самих понятий зависит от деятельности человека как создателя этих самых понятий. Кто создаёт понятие, как не сам человек? Кто наделяет его смыслом, как не сам человек? Через кого познавать этот мир, как не через себя? Вопрос о сущности вещей, — вновь он повторяет, вновь мыслям своим вторит. — Я всегда считал, что основы у него всего лишь две: кто ты и зачем живёшь.

 

Вопрос о сущности вещей! А у тебя-то самого есть тот самый, твой, ответ? Что тебя определяет?

Паства или Бог — вот вопрос и ужас нынешнего его дня.

Всё чаще размышлял он, что во главе: паства или Бог; что осталось у него сейчас, коли Бог — молчит и презрел его, вернейшего, в тишине Своей великой, как будто бы недоволен Он, как будто бы всё отвратно мало. Быть может, недостойным счёл? Быть может… быть может, Старший не ошибся, новое имя себе избрав, но сама мысль — мерзка, противна сущности его.

Что поставить во главе, что важнее в Боге — происхождение его или то, чем занят ныне? Что, если Семеро были не более чем могущественными демонами — умаляло ли то их роль в жизни Древнего Тевинтера и всякого истинно верующего? Как влияет сущность на последующие поступки? Как влияют поступки на сущность?

Что есть он сам — порождение тьмы или человек? Противоречат ли друг другу две эти сущности, как соотносились между собой — противоречием, непротиворечием? Можно ли быть одновременно и тем, и другим — или вновь необходимо выбирать? Что вовсе означает быть человеком, а чадом тьмы?

Вопрос тревожит тот уж слишком сильно иной раз, особенно — сейчас.

Всё чаще размышлял он, что есть он сам. Ответ неутешителен всякий раз: вероотступничества так много в нём, что мысли беспощадно запирал.

 

— Желаешь коли ты, чтоб имя твоё я угадал… — он разводит руками, выражая растерянность подобным требованием, диким и неразумным, издевательским почти для него совсем, — я признаю, что имена не бесполезны: в них смысл есть. Имя — это ответ на то, кем я себя определяю, даже если не сам выбрал это имя, даже если его дали за меня. Мне всегда казалось, что имя отражает происхождение, культурную среду, в которой вырос человек — разве это может быть бессмысленно? Бессмысленно ли знать, что некто вырос в Орлее или средь болот? Культура влияет на любого, кто в ней рос или жил… А в случае избрания имени самостоятельно всё даже проще: тогда имя значит больше, чем когда-либо, и заявит громче о том, кто есть его носитель, — недолго он молчит, но вовсе не дыхания переводя и не мысль хватая: всё ещё горит внутри она и звонко бьётся. — Но мне не хватит времени, чтобы перебрать варианты всех женских имён, что существовали и существуют, и нет ответа у меня, я готов признать то. Да и не того желаешь от меня ты, я надеюсь. Могу предположить я, что человек ты — по крайней мере в моих глазах уж точно. Могу предположить, что ты искрою наделена и с Тенью могуща связаться — но то лишь часть вопроса, не настолько уж важна сейчас.

 

Разница в том, что окружает. Он помнит свято то; он точно знает, в чём различье между Сетием, Корифеем и Старшим. Об этом может он поговорить.

— Всё, что видно мне, — то, кем ты окружена. Всё, что слышал я, — то, что пела им, драконам, ты. Я слышал, как пропела ты защитить, назвав меня при этом вурдалаком, — сложно с тем не согласиться, если это так. — Мы есть те, кто рядом с нами, те, кого выбрали мы сами, те, за кем последовали мы — разница меж нами всегда в том, что окружает.

Подле Сетия Амладариса были паства, Думат и семья его. Корифей потерял семью, уйдя вслед за Думатом. Старший… Корифей старается не думать о нём сейчас, даже если зудит в воспалённой голове.

— Вернее будет определить тебя через них — защитница ты их, мать в любом из смыслов, что есть.

 

Недолго он молчит, прежде чем сказать:

— Уж прошу меня простить, — принятие иронии заметно, — я действительно люблю поговорить.

Всю жизнь он говорил.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Корифей не мог в точности разглядеть стоявшую вдалеке женщину, что даже с места не шевелилась, выслушивая его размышления в попытке ответить на вопрос, но что-то подсказывало Старшему, что она улыбалась. Такой улыбкой, которая вроде как изящна, кротка и в какой-то степени кокетлива, но носительнице её приходилось усердно сдерживаться, чтобы не улыбнуться широко, злорадно и почти что триумфально. Она стояла, молча взирая на того, кто величал себя Старшим, опираясь на посох, словно бы после утомительной прогулки и уперев свободную руку кулаком в бок. Того и гляди притопывать ножкой начнёт или головой покачает, с усмешкой бормоча что-то про древних вурдалаков.

 

— Попытки твои, воистину, достойны восхищения, как и логические выводы, основанные всего на паре строк да внешности моей. Похвально, похвально… — Насмешка в её голосе теперь уже была столь явной теперь, что складывалось ощущение, будто бы каждое слово, произнесённое этой таинственной женщиной, сказано было с неприятной усмешкой на губах. — Да, драконов я действительно защищаю. От тех, в особенности, кто поработить желает их. Навроде вурдалаков, что любят поболтать…

 

Один из венатори — Линед, как запомнил его Старший, — всё же не выдержал и подошёл поближе к своему господину, говорить при этом стараясь как можно тише… что не особо помогало, учитывая то, что акустика в этом подземном зале была весьма и весьма неплохая. Если раньше она широко и мощно разносила глас стоявшей внизу женщины, когда та пела песню, то теперь шёпот Линеда, пусть и не особо разборчиво, но разносился по заброшенной шахте.

 

— Господин, она нас задерживает. Тянет время. Я сомневаюсь, что она просто хочет поболтать с Вами лишь со скуки… — Говорил мужчина спокойно, тихо, как можно более вкрадчиво и осторожно, если так можно сказать, но от него буквально веяло тревогой и нетерпением. Сколь бы этот венатори ни был готов следовать за своим божеством, выслушивать кого-то, кто явно тянет время он считал, как минимум, нецелесообразным. — Мы последуем за вами в любом случае, господин. Но мешкать тоже не стоит. Тем более, что драконов я не слышу с момента того жуткого грохота…

 

И то ли таинственная женщина всё же услышала слова, что прошептал Линед, то ли просто решила в очередной раз отвлечь внимание на себя и, возможно, потрепать нервы живого божества, но… она рассмеялась. Тихо так, сдержанно, словно бы услышав хорошую шутку, но из-за приличного общества вокруг не имея возможности и права расхохотаться во всю глотку.

 

— Я сделала всё зависящее от меня, чтобы драконов ты здесь не нашёл, о Старший. Цель моя, что исполняю я уже не первый год — защита и спасенье древней крови мира, которую смертные так жаждут истребить. — Всякая улыбка резко исчезла из её голоса, и Корифей мог поклясться, что сейчас пронзительный взгляд янтарных глаз буквально сиял во мраке. Если бы взглядом можно было убивать, наверное, сейчас от того, что из себя сейчас представлял Сетий Амладарис, осталась бы лишь горстка пепла, а то и вовсе только шёпот в темноте. — Их ты не найдёшь, даже будь у тебя под боком искалеченная тобою драконица. А коли искать ты попытаешься, то знай, что за каждый шаг твой тебя опережать я буду на два. Ты время тратишь попусту… пусть это и на руку мне.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Он всегда был человеком эмоциональным и плохо скрывавшим свои переживания; он не стеснялся чувств, захватывавших его с головой, и переживал с достоинством, насколько мог — не тонул, не захлёбывался, не ломался под ними, не возвышал сверх здравой меры. Не так важно, чем они были — неописуемой скорбью, кою пережить не пожелаешь никому, или же пламенной страстью к своему Богу, готовностью следовать восторженно-слепо за Ним, куда бы Он ни указал в великой милости Своей, или же счастьем таким, как в день избрания его Корифеем Хора Тишины, или же заботливой любовью — к Богу, к пастве, к семье, к стране, или же божественный восторг, или же ужас от гнёта собственных ошибок, или же страх одиночества и искренняя уверенность в том, что лишён жизни.

Он всегда был человеком эмоциональным — и остался настолько же эмоциональным, будучи вурдалаком… Эмоциональный и любящий поговорить вурдалак. Звучало ужасно и почти диагнозом по короткому размышлению, но Корифей пообещал себе сделать это чуточку позже — всё-таки место и ситуация сейчас не очень подходящие для сложной рефлексии.

— Спасибо, что не гарлок, вдруг говорит Корифей, которого, похоже, чужой сарказм не тревожил.

 

Кем бы ни была она на самом деле, она — опасна, пусть не для него (не столь уж страшно умереть, будучи бессмертным, право слово), и Старший слышит обращённые к нему Линедом слова — разумнейший совет, последовать коему стоило незамедлительно, но Корифей оставался неизменно любопытен, ибо любопытство тождественно стремлению к познанию; он был любопытен аудиально, жаден до звука, как тот, кто происходит из Древнего Тевинтера, и тот, кто посвятил жизнь равно Музыке и Тишине; он желал слушать, говорить и получать ответы на те вопросы, что готовились сорваться с его губ — и намерение вступить в очень долгий диалог явственно читалось на его лице.

Он желал знать и чрезмерно любил поговорить — должно быть, когда-нибудь любопытство и разговоры его и погубят.

 

И как же она… о, этот взгляд. Есть ряд вещей, рождающих такое чувство, будто бы вот-вот одно из тех чудес произойдёт, которые бывают лишь в давно забытом сне…

И всякий полис давних времён — город речей; после уж — город разглядываний. Природное стремление к знанию подтверждалось стремлением к зрению, пусть даже Корифей ставил зрение после слуха и речи: должно быть, несколько сказывалась специфика самой сути его бытия в минувшую эпоху, покрытую слоем эонов времени столь густым, что не смахнуть уж никогда. Есть ряд вещей, что упрямо напоминали — о чужих жёлтых глазах своим невыносимым блеском в грота темноте; о ребёнке, что видел сон, но не сновидец; о матери, что дала имя Киран и требовала матерью звать себя; о том, что Вы чудовище, но чудовищ не бывало; о восхвалении всеобщих и удивлении; о Морриган, что защитит их всех; о пении, что помощь и прозренье; о стреле огня; о слове, что острей клинка.

Как будто жизнью прошлой и не столь давно минувшей в лицо ударило — опять, пусть и в обличье странном, не таком, как он привык то зреть и ощущать. Однажды люди возносили молитвы тем Богам, что чешуйчато-крылатые обличья принимали; однажды люди возносили молитвы тем Богам, кои отраженья находили в каменных драконьих статуях, грозно взиравших на паству горящим взглядом. Всё было то однажды — не теперь; теперь — они их убивали. Теперь дракон — уж не защитник вечный, что направит, а неразумный враг, что должно уничтожить; животное он, зверь обычный, а не отраженье Бога.

Совсем как мечталось сопротивляющейся стороне изничтожить Рубигинозу.

 

 

— Не господин я вам, — свистяще шепчет, — а Старший.

Господином именовали его рабы в былом.

Старший проглатывает неприятно вязкую слюну. Он смотрит коротко на венатори; всегда есть что-то поважнее. Даже важней того, за чем они пришли.

 

— Я понимаю тебя, — вдруг он говорит, вынеся спокойной взгляд, что жёг страшнее Бездны самой: мысли собственные извечно обжигали посильнее ярости чужой. — Мне всегда… чуть-чуть кривит душой, решив солгать и не погружаться в рефлексии после пробуждения в неизвестном мире, что напугал его и с толку сбил.

Пустой и тихий, слепой, немой и искажённый, дремуч и страшен он без путеводного огня, и обитатели его — бледны, усталы, с нависшей над ними злостной тенью. А мир, что помнил и любил!.. Но как-то обитатели, всего лишь семеро избранников Богов, мира дивного того, всё тяжелевшего день ото дня и гаснувшего в агоньи заблужденья и отреченья, взошли на небо по эфирным ступеням и в небе сотворили волшебство. Прекрасный город — в бесподобном стиле, какого не видели они вовек: взлетали ввысь величественно шпили и засверкали, словно снег. Недолго длилось то, и вот — чудесный город навсегда исчез, и в сумерках дрожащего рассвета стоял, как прежде, страшный тёмный лес, где господин один — и имя страх ему.

— …было и есть, что терять и защищать.

Не защитил и сам он погубил всё, что дорого однажды было. В слепоте гибель таится, в отсутствии светоча — зреет ужас ночи; и молитвы не могут разогнать этот мрак… «За что молчишь Ты, Думат? За что погиб Ты и оставил, за что Ты недостойными нас, не меня лишь одного счёл?», — обречённо вздыхает, и тяжёлая скорбь вновь на лице застывает.

Людям в ослеплённые лица уже не бьют погасшего солнца лучи.

— Необычно всё же в мире Моров, где искажённые драконы-Боги терзают твердь и небеса, узреть того, кто защищает их, не боится, почитает… говорит. Mana veris dracona, скажут они сейчас, пусть язык тот — непривычный. Важнее, что слова те — насквозь лживы.

 

Недолго Корифей молчит.

Он помнит, как торопился.

Тропа вела меж серых валунов, пересекая сумрачный простор, где из земли бил затхлый запах, миазм смрадный, ядовитый, тлен незримого невнятного потока, что не разобрать. Там скалистые вершины тревожно штурмовали небосвод, а с приходом ночи — встало зарево гневного огня, срывающегося испуганно с отвратных лап, и мчался он тогда, озирая и дрожа, но вместо алтаря — отравленная кровью поверженного Бога земля, скелет и прах, коих не узреть обычным глазом никогда.

Жизни пришёл тогда конец — с Его смертью не мог жить дальше жрец жрецом, собой, но мог, приблизившись, встретить злостный Стражей взгляд и убить, крича потери болью, всех тех, на кого сил хватит. Безумная война, что он не помнил; безумная война, что кипит в самой его крови — по памяти других вспомнил Мор, который и принёс.

Он помнит, как не успел.

Вина и стыд — ничего же боле не осталось.

 

— Никто Его не защитил, и я не зрел падения Его, но кровь — отвратительно мертва, и запах падали трепыхался над горами, где ждала только лишь тюрьма — и немой ужас, какой не описать пристойно. Отвратная печать проклятья мира самого как будто бы зияла над нами, не видевшими и не слышавшими ничего иного, кроме отчаянной песни мертвеца. Он, с придыханьем, — был мёртв, сомнения в том нет давно — и проклят жрец навек, что Бога своего не защитил, и ничто не осветит больные небеса теперь над ним.

«Кроме того огня, какой зажечь мог сам зловонною своею лапой — изувеченный, уродливый, больной, со всеми кошмарами, что пережил».

Они кровь Его пролили, и рядом не оказалось служителя почти такого же, что жизни ради дракона положил на холодный каменный алтарь, что больше не ответит никогда.

Он подвёл Думата.

— Жаль, что рядом с Ним не было кого-то наподобие тебя, — и то — не комплимент ничуть, не пахнет лестью, подхалимством. То — констатация своей вины.

Верховный жрец рядом должен быть всегда, что бы ни случилось.

 

— И у той, о которой говоришь, есть имя, Корифей не уточняет: и без того понятно, о ком речь. Её зовут Рубигиноза.

Поработить? Разве он поработил её, драгоценную свою Рубигинозу, приведя в единство Скверны, а не освободил?

 

— Я хочу всё же задать один вопрос, прежде чем мы уйдём. Не то чтобы я не хотел задать их по крайней мере в сто раз больше, ибо так вышло, что я очень разговорчивый вурдалак, падкий на всё интересное, он не кривит душой и выяснить хотел бы страшно много, но, похоже, Старший прислушался к совету члена своей паствы больше, чем к жажде выяснить тысячу и более деталей. — Совершенно случайно у тебя нет сестры по имени Морриган и племянника по имени Киран?

Конечно, он помнит ребёнка из Тени — и не только из неё.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах



 

Казалось, что как только Корифей закончил говорить, воздух резко наполнился звенящим напряжением, но в самом деле появилось оно скорее после слов Старшего о том, что у его драконицы было имя. Глаза женщины, стоявшей в другом конце грота, действительно полыхнули и даже венатори, у которых не было возможности видеть её силуэт нормально в полумраке заметили два зловещих янтарно-золотистых огонька.

 

— Как смеешь ты сравнивать себя со мной, гарлок? — Её голос, исполненный холодной злобы, вновь заполонил грот, звуча отовсюду и ниоткуда одновременно. И тут даже Старший ощутил характерное удушающую хватку магии энтропии, но скорее вокруг себя, нежели на самом себе. — Как смеешь говорить о почитании крови мира, когда её ты осквернил? Как посмел ты наречь это несчастное создание, словно зверушку, что на коленях у тебя сидит? Глупец.

 

Грот в мгновение ока озарился тошнотворно-зелёным сиянием, столь схожим с Разрывами и Брешью, что сейчас угрожали большей части мира. Однако, пещера оставалась спокойной… если это так можно было сказать — теперь там был достаточно явный источник света в виде зелёного пламени, что сейчас фактически обволакивало стоявшую внизу женщину, являя её как Старшему, так и венатори во всей её красе и ужасающем величии. Пламя служило ей и короной, и роскошно жутким живым плащом, потрескивая и создавая ореол… который, тем не менее, делал женщину достаточно хорошей целью для вероятных стрелков.

 

— Одним своим касанием осквернивший дитя, что несёт в себе кровь мира. О спасении ты говоришь… и в то же время ровно так же, как и все люди, уничтожаешь, не понимая.

 

И пока женщина говорила, Корифей стал замечать, что стоявшие рядом с ним венатори стали вести себя… немного странно. Его ноздрей достиг характерный запах пота, хотя в гроте явно было не особо жарко; он слышал размеренный стук зубов от лютого озноба, который некоторые пытались усердно скрыть; он слышал и хриплое дыхание, за которым последовал совершенно раздирающий горло кашель. И в то же время, сам Корифей стоял спокойно. Нетронутым.

 

— Ты словно дитя. Слепое, неразумное и капризное. Ты играешь в доброго божка, желая возвышения, желая наставить всех на путь истинный, как ты его зовёшь. Глупец, обладающий могуществом и желающий лишь больше власти. И этим ты несёшь разруху миру, что уже на грани. Гибель крови, что ты посмел осквернить. — Женщина протянула руку вперёд, указывая то ли на Корифея, то ли на его приспешников, а то и вовсе на всех и сразу. — Твои солдатики в жестяной броне. Твои звери, что воют о твоём возвышении. Все они… не вечны. И ты будешь один. Без ответов, что ты так ищешь.

 

Зелёное пламя взвилось под своды пещеры угрожающе рычащим столбом, разливаясь по стенкам и направляясь прямиком в сторону Корифея и его сподвижников. И пока стремительный огонь, голодный, желавший пожрать всё на своём пути, кроме несъедобных камней направлялся к возвышенности, на которой располагался Старший и его сподвижники, древний магистр смутно услышал громкое карканье и хлопки крыльев где-то там, за пламенем…

 

А огонь был всё ближе. Маг уже ощущал на себе исходивший от него смертоносный жар и видел, как некоторые венатори пытались скрыться — кто-то за щитами, кто-то за магическими барьерами. Но Старший понимал: они не успеют. Они не смогут сами. Не сейчас, когда насланное до этого колдовство заставляло их сгибаться в три погибели, хрипеть и кашлять, роняя оружие и падая наземь в знобливых судорогах.

 

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Что бы ни думали и ни говорили мать драконов и абсолютное большинство из окружения (особенно с той стороны, которая всенепременно вознамерилась отчего-то его уничтожить) Корифея, что-то истинно человеческое в нём оставалось — гораздо больше, чем можно предположить при первом взгляде на трёхметровую скверную тварь, искренне полагающую себя Богом (возможно, в слишком альтернативном смысле, просто закрытым от современного существа, не жившего в те лучшие времена, когда жил он сам) и привычно говорящую с частью паствы через Скверну, ибо Скверна во многом оставалась единственным способом его общения.

Конечно, Думат не ругался приземлённым матом, подцепленным от собственного же алого генерала, но… Но, с другой стороны, Думат — это сугубо частный случай проявления божественности, а отнюдь не общее правило. И если Думат — это древний и несравненно более могущественный Бог, коронованный истинной властью средь Семерых, то Старший, как минимум, был в каком-то смысле один — отчасти мать драконов права. Единственное, наверняка имела в виду категорически другое. И, пожалуй, больше хотела уколоть; но что это за манеры — напоминать о серьёзном личностном кризисе так не вовремя?

Да и не ругаться матом в критерии божественности не входило, к слову. Мог себе позволить. Особенно ругаться хотелось от непонимания: право же, почему интересные личности вокруг полагали, что Бог непременно сводится к его силе? Почему не смотрели на религию сквозь призму общества, паствы, если во главе — она?

Кстати, паства.

 

Он успевает среагировать быстрее, чем обдумать. Сетий Амладарис никогда не был исключительно талантливым, сильнейшим в минувшую эпоху боевым магом; всё-таки его интересы, занятия и склонности лежали в плоскости иной, однако по современным меркам он внезапно для себя оказался крайне недурным бойцом. Не наглядная ли это демонстрация деградации понимания искусства магического боя?

Сила матери драконов смотрит в лицо — во всех смыслах.

Что это — гибельная порча, зрелищная вариация смертельного проклятья или их умелое сочетание? Он ощущает дыханье заклинанья — чисто энтропийное; короткое мгновение восторга сменяется кипящей от заклинанья кровью. Это уже не щит — это полноценный антимагический барьер, воспламенивший, как масло, Скверную кровь и плотной сферой надёжно окутавший его самого и его паству от огня, пусть Старший не сомневался: уж он-то точно не умрёт окончательно от такой мелочи, как магический огонь какой-то лаэтанки; он отчётливо ощущает, как собственная кровь льётся по лицу и попадает в рот, когда он кричит:

— МЕНЯ ПРОСТО ПИЗДЕЦ КАК ЗАТРАХАЛИ ЧУЖИЕ ВЫЕБОНЫ И ПОПЫТКИ УБИТЬ К ХУЯМ МОЮ ПАСТВУ, БЛЯТЬ!

Конечно, Старший мог бы сказать гораздо больше (он, кажется, всегда мог сказать больше), даже несмотря на малый запас современной ругани и слабое понимание таковой, особенно когда речь заходила о приставках и внезапной смене значения, но дыхания впервые в жизни не хватило на длительную речь — самое последнее, злобное блять получилось сухим, свистящим и хриплым, как будто горло пересохло, а язык отказался подчиняться.

 

Он переходит на шёпот — знакомое сплетенье слов.

Следующий ход — рассеивание магии, сдирающее и щиты, что старательно пытались поставить венатори (деликатничать особо некогда сейчас) оберегом: бессмысленно, не спасло бы, а вот разрушить чужое заклинание у Старшего более чем выходит.

Губы — липкие от крови.

Последний ход — изморозь. Дышать тяжело: сам воздух хранит отпечаток занавесного пламени и раздирает на каждом вдохе жаром; на кончиках пальцев — звенит магия вновь, и грот стремительно холодеет — вскоре изо рта всякого вырывается пар раскалённого в сравнении с обледеневшим камнем, кое-где покрывшимся корочкой льда, дыхания. Снег падает на голову, но быстро тает, не задерживаясь надолго в волосах, или на капюшонах, или на шлемах — не столь важно; да и под ногами образовывались мелкие лужицы. Старший на мгновение поднимает голову вверх: под каменным сводом нависли паровые облака.

Потом он понимает, что активно шевелить звенящей от напряжения головой, особенно при носовом кровотечении — это, определённо, не самая гениальная его идея. Алая жидкость, полная Скверны, щиплет где-то в носоглотке и жжётся, и он начинает судорожно кашлять. Он кашляет — почти надрывно, лающе, заливисто, до раздирающей боли в верхней части лёгких, словно ещё одно усилие — и Старший исторгнет наружу кусочки чужих внутренностей, порвав попутно пищевод и трахею; и точно знает, что кашель с кровью — плохая примета, был бы он только в полной мере человеком.

 

Гнилое горло раздирает, и он кашляет громче и влажнее — кровь остаётся на сгибе локтя, оседая на мантии разводами. Вот так всегда: только обзаведёшься чем-то, как испортишь.

А заодно и лишишься драконов.

И возможности вести дискуссию с лаэтанкой, которая, похоже, обратилась вороной и радостно укаркала.

Просто восхитительно.

— Что за пиздопроёбищный день, — сипит устало, даже не вопрошая. Скорее уж констатация факта, чем риторический вопрос в немую пустоту, уже не хранившую в себе и легчайший отголосок былого жара зелёного огня. — Какие все лаэтане злые стали, просто пиздец.

Он всё ещё помнит фиолетовые глаза своей первой смерти.

 

Впрочем, может быть и хуже; Старший испуганно оборачивается.

Выдох даётся тяжело, но Старший кое-как переводит дыхание. Ноги его ещё держат: он просто не может позволить себе упасть сейчас, не может показать, сколь многих усилий стоило ему избавиться от яростного огня и мучительного проклятья.

— Все живы? Никто не ранен? — осведомляется он, усилив несколько магией собственный голос. Антимагический щит он всё ещё поддерживает и не отдаёт моментальный приказ уходить: сначала надо понять, насколько всё плохо, и если есть раненые или убитые, то уделить внимание им.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Надо было отдать должное древнему магистру — у Корифея как минимум было достаточно сил для того, чтобы защитить себя и своих прислужников от наступающего пламени. Это не был стандартный огненный шар, который влетая в толпу противников попросту разбрасывал их во все стороны силой взрыва, прожаривая при этом до хрустящей корочки. Нет, это пламя жило подобно распалившемуся лесному пожару. И ровно так же оно не собиралось сразу утихать — казалось, что под напором полыхающей энергии защитный барьер, возведённый Старшим, того и гляди треснет. Мир разделился надвое — то, что полыхало за барьером и то, что было им укрыто. Эдакое око бури посреди огненного смерча, в котором бранные слова, сорвавшиеся с уст живого божества, звучали особенно звонко. Только у большинства венатори не было ни сил, ни желания реагировать на столь нехарактерный для манерного древнего создания выброс негативных эмоций.

 

Огонь постепенно утих, оставляя после себя лишь раскалённый до тяжёлого жара воздух, покрытые копотью камни пещеры и магический след, который вполне можно было спутать с запахом гари. Магический барьер с похожим на печальное пение стекла звоном исчез. Впрочем… он и так не защитил некоторых. Обведя взглядом своих приспешников, Корифей мог своими глазами убедиться в скоропостижной гибельности насланного защитницей драконов проклятия — около трети пришедших с ним венатори неподвижно лежали на камнях пещеры. Кто-то тоже лежал, но подавал признаки жизни, продолжая громко кашлять и едва успевая глотать воздух повреждёнными лёгкими. Кому-то всё же повезло чуть больше, и они хотя бы способны были стоять на ногах.

 

— Боюсь, Старший, речь тут не о ранениях… — Линед тяжело выдохнул, после чего так же сильно закашлялся, прикрывая рот локтем, — Эта магия… против такой силы мы бы не выстояли сами.

 

В глазах Линеда Старший мог усмотреть неподдельное восхищение, которое, впрочем, долго там не продержалось — бедолагу скрутило очередным приступом кашля и на сей раз, когда венатори убрал локоть от лица, на белоснежных одеждах на сгибе локтя осталось кровавое пятно. Что бы ни сотворила исчезнувшая чародейка, это имело куда более продолжительный и вредоносный эффект.

 

— Наш целитель… он мёртв, повелитель. Вам нужно уходить… мы… мы лишь будем мёртвым грузом. В прямом смысле.

 

И в чём-то слова Линеда были правдой — Корифей понимал, что самостоятельно выбраться отсюда и дойти до основных сил сумеют всего несколько человек из его сегодняшнего антуража. Даже если они будут делать регулярные перерывы на то, чтобы отдохнуть и кое-как подлатать при помощи магии наиболее искалеченных товарищей, у них попросту закончится провизия. И перемещаться они будут с такой скоростью, что скорее Самсон обрастёт красным лириумом, чем они успеют все добраться до остальных сил, даже с учётом лошадей.

 

И Старший понимал, что на этот раз его магия будет бессильна. Созидание — капризная школа магии, которая, к сожалению для Корифея, с момента пробуждения в этом странном новом мире была ему неподвластна. Раньше он способен был вытянуть хотя бы кроху энергии Тени, чтобы залатать с её помощью раны. Теперь же…

 

Похоже, что даже боги не всесильны. Или же нет? Быть может, выход был...? Или же стоило отправить славных венатори на покой, что они заслужили своей верной службой?

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость Corypheus

Гнев давал сил — гнев, раздражение, запальчивость, обжигающе горячие эмоции, что душили сильнее магического пламени желтоглазой женщины. Месть всегда сопрягалась с гневом; месть была успокоением от гнева — своего рода лечение, исцеление: люди страдали, гневаясь, а месть — должна доставлять наслаждение, пускай Корифей и знал: будет им казнь, только легче не станет. Руки мелко дрожат; он кривится, как от боли. Совершаемое намеренно — да совершается добровольно, ибо человек не находится в неведении относительно того, что делает с намерением; мотивы же — порок, невоздержанность.

«Человек вспыльчивый поступал несправедливо под влиянием гнева, — старается напомнить себе Корифей, но терпит сокрушительное фиаско. — Обладая пороками, ты оказываешься несправедливым к объекту своего порока».

Он понимает: не может найти в себе успокоения.

«Если слышишь, — оглушают собственные мысли, — Думат… Благослови моё возмездие, благослови мой гнев, каким бы ни были они, ибо месть есть мой ответ, а возмездие — выражение высшей справедливости, законное утоление страсти, пронзённое слепой яростью плетение разумных раздражения и злости. Не дай же забыть мне об этом, не дай забыть мне разницу между местью и наказанием по справедливости, ибо первое — ради мстящего, что утолит страшнейший голод своих чувств, а второе — ради наказуемого, должное помочь».

Но нет ответа. Нет ничего — даже малейшего колыхания на периферии сознания. Тишина, оставшаяся после короткой молитвы, болезненно оглушала — печалила.

Надежда отомстить стирала печаль. Надежда наказать соразмерно давала сил.

Руки всё ещё мелко дрожат.

Uti vindices quot mihi furti factum est, шепчет, как заклиная. Почти defixio из забытых времён. — Hoc donum non redemat nessi sanguine suo. Aspira intentiones meas.

Он мог говорить на изысканном, но истлевшем, полузабытом стародавнем языке, что ныне — свидетельство происхожденья и образованья, но на губах Корифея он звучал неистовым проклятием, особенно — сейчас.

 

Корифей смотрит на это — и снова злостно матерится. Хоть и мысленно, но всё, что он подумал об этом существе, кем бы она ни была, какие бы цели она ни преследовала, как бы ни были они похожи, и всё, что ей в кровавых красках пожелал, явно проступило на его лице. Не то чтобы он был склонен разрушать категорически всё, что видел, и всё, что ему нравилось, пусть даже примеры Древнего Тевинтера и веры в Древних Богов красноречиво доказывали обратное, но эту женщину он всенепременно отыщет — и сделает с ней всё то же самое, что сделала и она, не имея на то прав: он был Богом этих людей, он решал их жизни и смерти, а она — отобрала его законное право, ибо жизнь не принадлежит человеку — жизнью людей распоряжаются Боги.

Она могла сколько угодно жить в пещерах, говорить с драконами, напевать свои песни, но лезть в сферу его влияния, в жизни его людей права не имела, равно как и все остальные. В конце концов, Думат же не лез в паству Уртемиэля. Вот своих пусть и заводит, вот с ними пусть и делает то, что пожелает.

…или сделать что-то даже похуже, чем решилась сотворить она: фантазии и мстительности ему хватит. Корифей низко, злобно, устало рычит, как порождение тьмы, выражая этим взгоревшую жажду мести и обещание отплатить сполна за смерти, которые у него отобрали — опять. Хотя почему как?

Нет, Линед, — только коротко и свистяще-сипло говорит.

Это он решал, кому жить, а кому — умереть. Это его воле должно подчиняться. Это не какие-то случайные женщины с магическими способностями имели право решать, что станет с его паствой. Это его паства, а не чья-то ещё — и уж точно не этой vacca stulta fututa.

«Заебало», — думает он, вспоминая опять слова Самсона. Чего бы они ни желали, как бы себя ни ставили — всякий раз одно и то же. Каждый раз — и желание убить. Каждый раз — и смерти. Он не отправлял их на смерть сейчас — не то планировал в этот раз, и его возмущало, что на его территорию столь грубо посягали — и посягнули крайне успешно.

«Заебись», — думает он, спешно осматривая оставшихся в живых. Ему придётся хоронить — и перед глазами опять стоит смерть, которой он не желал; смерть, которой не должно было случиться вот так; смерть, право на которую у него отняли — на его право посягнули, зашли за черту. Какая-то часть внутри всё равно оставалась порождением тьмы — территориальным хищным животным, недовольным вторжением — и вторжением успешным.

 

Старший в тяжёлом молчании ищет в себе гневливые силы; Скверна медленно бурлит, но подчиняется. Часть его сути, она не могла отказать; не магия крови, она не могла утомить настолько, чтобы он, мучительно болезненно воспринимавший поражения, лёг лицом вниз, да и не мог себе позволить просто так сдаться.

«Сильно же тебе достанется, Сетий Амладарис», — говорили ему наставники, когда он упрямился, как будто не видя, что проиграл. Люди терпели неудачи, но он слишком не желал их и слишком отрицал; быть может, это проблема, но не сейчас — не сейчас, когда злости много настолько, что уже больно её выносить. — «Много горя хлебнёшь ты с характером таким своим».

Корифей снова рычит. Он чувствует мёртвую кровь и слышит живую; этого достаточно, чтобы понять, кому ещё можно помочь, а кого — только хоронить. Сначала он думает заразить их красным лириумом — тогда можно поработить тела, и какое-то время пугающе красно смотрит на Линеда, как будто примеряясь мысленно не иначе как к его трепещущей глотке, исторгавшей потоки крови; мысли бросить не возникает: это противоречит всем его убеждениям, которые он столь долгий срок пытался выстрадать. Сколько-то он и правда всерьёз рассматривает этот вариант, но венатори — это не храмовники; венатори, обычные люди, не привыкли к такому лириуму; венатори, как полагает он не без оснований, вывернутся наизнанку в красных чудовищ и растеряют себя.

Не то чтобы Корифей относился к красным чудовищам как-то не так, но почему-то ему кажется, что стоило бы согласовать данный вопрос с Самсоном. В конце концов, это его алому генералу придётся иметь с ними дело в дальнейшем.

Затем он ругается на созидание и клянётся себе выучить эту школу, чего бы ему это ни стоило.

Лишь в конце, спустя несколько минут тревожных и судорожных размышлений, он понимает.

 

В древние незапамятные времена, когда цвела эльфийская культура, существовало занимательное направление магии; не сказать, что Сетий Амладарис во время своей жизни фанатично посвящал себя эльфийскому фольклору, но такое использование магии не могло пройти мимо него. Он не становился боевым магом: личное предназначение видел в другом, но общую мысль уловил.

Обычный магический щит защищал от внешних воздействий — этого мерзкого огня, к примеру; то если вывернуть его внутрь тела, как делали то эльфы, то может получиться дать время. Даже если на это уйдут остатки его гневных сил; даже если он отнюдь не божественно свалится.

Старший начинает с тех, у кого времени — меньше; где больше крови — в того и сворачивается первый щит, сторожащий изнутри, от всего того, что эта тварь вложила в его людей. Он сам с трудом шевелит ногами, но ненависть, нежелание делиться своей паствой придают сил; злостное рычание разносится после каждого заклинания, но оно — глухое, пусть и дышит насквозь жаждой догнать, разорвать, растерзать, вывернуть наизнанку, сделать так, чтобы не вернулась боле, ибо говорила сама, что уже умирала; он чётко ощущает, как горят его силы, но упрямится — лучше упасть потом, чем сейчас.

Старший тихо считает вслух оставшихся в живых, и этот шипящий отсчёт — единственное человеческое, что срывается с его искажённых кровью и злостью губ.

 

Последним щит получает Линед на правах того, кто ещё стоит сам на ногах и даже способен говорить.

— Это даст время, — хрипит Старший, не справляясь с клокочущей яростью внутри. Он явно бросился бы сейчас на эту тварь, принявшую женское обличье, но сначала — паства, а потом уже кровавая месть. — Да, всё ещё отравлены этой… женщиной. Да, это не исцеление, — признаёт отрывисто. — Но по крайней мере временная защита от распространения этой заразы внутри тела обеспечена.

Старший обводит взглядом тех, кто притих навсегда.

— Трахнутая, — свистит, и перед глазами — Самсон.Quantis urguemur cladibus,повторяет тише, злее мысль, что уже витала в голове, и эти пять слов обещают больше, чем он говорит и способен вовсе выразить сейчас.

Дёргается веко; Старший шумно выдыхает, но успокоить нервный тик не может сразу так легко.

— Отдохните немного. Я похороню павших.

Быть может, стоило сначала выдать магическую карту выжившим, но Старший понимает: нельзя оставлять без защиты. Не здесь. Не сейчас.

 

Лучами своими Солнце на них никогда не взирает, восходит на небо иль сходит с него; вера — не столько о посмертии, сколько о сейчас, не об ожидании десерта за жизненным столом, а о том, чтобы держаться прямо. Богатые и знатные неварранцы могли начинать возводить себе гробницы с молодости, продолжить разрастание пакостного места, где надругаются над самой смертью; андрастиане могли следить за тем, насколько чисты их помыслы, дабы оказаться у трона своего Бога в лучшем же обличье: они исправно молились, как словно только ожидая награды, что в посмертьи, быть может (скорее, нет), обнаружится, возводили взгляды к золотым статуям в просторных церквях — порой у Корифея создавалось впечатленье, что люди нынче жили не сегодня, а в завтра — в завтра в отдалённой и туманной перспективе, в завтра, что окружено унылым туманом и мороком, что обыденно и должно быть принято по всем правилам.

Мёртвых ждала одинаково беспросветная судьба — это то, в чём он был категорически уверен; однако могло стать ещё серее, могло больше напугать, чем небытие посмертия — могло стать, если не захоронить умерших, как подобает. Однажды Сетий Амладарис видел, как казнили военачальника, что не выполнил священный долг, что не отдал простой приказ — собрать тела погибших и предать огню; он отметил себя нечестивым проступком, и Корифей не мог позволить себе того же.

Древний Тевинтер в нём был почти неискореним.

 

Он навязчиво подсчитывает тела. Конечно, Корифей встречался со смертью на протяжении всей своей жизни, но никогда доверившиеся ему люди не умирали глубоко под землёй потому, что он сказал что-то не то случайной незнакомке, до того даже объяснив несколько, пусть и кратко своё особо трепетное отношение к феномену личного имени.

Это совсем не то, к чему он привычен.

Вина ложится на плечи привычно.

Гнев давал сил — гнев, раздражение, запальчивость, обжигающе горячие эмоции, что душили сильнее магического пламени желтоглазой женщины. Его руки до сих пор мелко дрожат, почти холодеют; он по-человечески на миг прижимает их к лицу и согревает тёплым дыханием мокрые ладони — контраст даже мерзок.

Даже нечем помыть руки. Нечем покрыть голову.

Кощунство.

 

И жертвенники для услуженья установили блаженным Богам, но не в мраке подгорья — нет ничего, кроме тлена, и пыли, и смерти, и остатка проклятья. Нет Богов боле, что склонят, наконец, благословенный Свой слух на моленье земное.

— Долг, отданный кровью, пускай уж не тронет, уйти вам без остатка позволит в тот мир, что всякого ждёт, кто смерти покорен быть может, — повторяет он вновь. Долг, отданный кровью, звенит в голове. Тот, кто не отдал, да отдаст; оголённая ярость — слепит, оголённая ярость — знобит. — Без жалоб терпеть подобает утрату, дабы не привязать ненароком дух к миру живых, где нет места боле, ибо порочно погибшего вынуждать блуждать бестелесно и скорбно. Оставайтесь безмолвны, словно оцепенелые — забудьте речи тревоги душевной, отвергайте, дабы не поднялись те, не должно кому восстать из мёртвого мрака. Пусть пролегает через загробные тени, но не нужно страшиться: всё позади. Сердце скорбящее пусть да получит своё избавление.

Не горюй же о смерти. Ты ропщешь — к чему?

Время всесильно: порой изменяют немногие годы

Имя и облик вещей, их естество, судьбу.

— Милость проявлена будет к тем, кто сегодня почил, там, где души таятся после гибели тела. Всё, что мы видим вокруг, пожрёт ненасытное время, всё низвергает во прах, краток предел бытия. Сохнут потоки, мелеют моря, от брегов отступая, рухнут утесы, падёт горных хребтов крутизна. Что говорю я о малом? Прекрасную сень небосвода, вспыхнув внезапно, сожжёт свой же небесный огонь.

Корифей вдруг запинается. Огонь и правда сожрал небеса.

— Всё пожирается смертью, ведь гибель — закон, а не кара.

Кару нетрудно стерпеть, если её заслужил.

Стремительно горящие тела пахнут очень сильно и малоприятно — и нет кипариса, чтобы было, как полагается.

Смотрит, пока не начинает щипать глаза — совсем не от дыма и не от гари, которые не без помощи магии быстро взвивались под каменный свод.

 

— Линед, — коротко он подзывает. — Как ты?

Старший помнит кровь в сгибе локтя.

— Кто способен подняться и идти самостоятельно?

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Нельзя сказать, что боевой дух венатори воспрял после деяний их господина — в конце концов, им предстояло не только вернуться к товарищам ни с чем, но ещё и оплакать погибших, пускай в сравнении с основной массой последователей Старшего сегодняшние потери были лишь песчинкой в пустыне. Но тот факт, что им всё-таки удалось банально выжить уже в какой-то мере казался чудом. Древняя магия эффективно поддерживала тела оставшихся, не позволяя травмам, нанесённым проклятием таинственной колдуньи окончательно убить их.

 

Пока Корифей читал погребальные слова над костром, венатори молча смотрели на тела своих менее удачливых товарищей. Нельзя было сказать, что эти люди приходились друг другу чуть ли не семьёй — всё же, причины, по которым каждый из них пришёл на поклон Старшему, были разными. Но сейчас те, кто видел этот погребальный ритуал объединены были не столько общей идеей, сколько пониманием — они и сами могли оказаться на костре, если бы судьба не смилостивилась над ними. Или то было дело рук их живого божества? Никто из них не смог бы ответить на этот вопрос с уверенностью, но такова уж человеческая натура — приятно надеяться, что о тебе хоть кто-то позаботился. Даже если это разумное порождение тьмы, которому ты теперь по-хорошему обязан не просто потому, что он благоволит, но жизнью, что он сумел спасти.

 

Постепенно, Корифей мог слышать, как надрывный кашель стихал — изодранные проклятием лёгкие были защищены от готовой просочиться в них крови, как и прочие органы. Не было никакой гарантии, что лекари действительно сумеют — и, что немаловажно, успеют — спасти пострадавших от цепких лап смерти, что лишь временно перестали тянуться к их душам. Но это хотя бы был шанс. Надежда, дарованная весьма… неординарным существом. Милостивым божеством ли, властным чудовищем ли — всё это зависело во многом от восприятия каждого конкретного человека.

 

Венатори выглядели бледными, уставшими и измученными, но они хотя бы не падали на холодный пол пещеры.

 

— Я… пока ещё не умер, повелитель, — негромко ответил Линед на заданный ему вопрос. Его дыхание всё ещё было довольно тяжёлым, но в нём хотя бы не слышалось того бульканья и хрипа, что свидетельствовал бы о причине нехватки воздуха и невозможности дышать. — Разве что… в груди горит и давит, как после длительного быстрого бега. Но я, наверное, идти смогу и сам.

 

Поддержало его ещё несколько человек. Выглядели они не сильно лучше самого Линеда: руки некоторых были запачканы ещё свежей кровью, которой они не так давно харкали, но они хотя бы не лежали на полу, их не кинули в костёр, как тех, кто был слабее и кто скоропостижно отправился на тот свет — возможно, в небытие, а возможно, что и за пазуху к Создателю. Ведь их бог был здесь, перед ними, во всём своём осквернённом величии. К неудовольствию Корифея, не все выжившие могли идти самостоятельно — голоса, ответившие на его вопрос, были далеки от стройности, а уж численность их оставляла желать лучшего. Корифей понимал, что в принципе, он сможет защищать их тела до тех пор, пока они не доберутся до лекарей, но в то же время… путь этот будет явно достаточно долгий.

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость
Эта тема закрыта. В ней нельзя оставлять ответы.

×
×
  • Создать...