Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Darius Morante

Too easy to lose your way

Рекомендованные сообщения

Too easy to lose your way

https://i.imgur.com/8yGmFWR.png


Дата: 9.38 ВД
Место: Тевинтер, Минратос
Погода: Шторм
Участники: Darius Morante, Amariel Mirs
Вмешательство: Нет
Описание: Даже самому яркому огню суждено потухнуть. И когда это случится, тьма вернётся. Вы можете пытаться подготовиться к этому, построить памятники так называемому «свободному миру», но остерегайтесь — одной силой победы не достичь. Возможно, победа — в более простых, давно забытых вещах. Вещах, для которых необходима скромная, честная душа/


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Если верить чутью, то прошло не более четырех часов с тех пор, как венатори совершили нападение на Моранте, однако на улице было темно как в бочке и утренний рассвет даже не проклюнулся через пелену черных туч. Шторм надвигался на Минратос так же, как я неумолимо надвигался на последнего оставшегося в живых убийцу. Труса, бросившего своих товарищей раньше всех и пустившегося наутек в надежде затеряться на улицах столицы. Я чуял его страх, шлейфом тянущийся за беглецом. Где-то вдалеке звонил колокол и кричали люди, спешившие тушить пожар, оставшийся после моего восстания. Зарево окрашивало тучи в алый цвет, и люди шептались о дурном знамении. Я оскалился словно хищник, увидев свою цель, неспешно продвигаясь вперед. Несколько секунд, короткий вскрик и все закончилось. Эти венатори были мертвы.

В свете первых молний я заметил свое отражение в окнах и это отвлекло меня. Я не узнавал того, кого видел. Некогда голубые глаза заволокла тьма, волосы слипшиеся и взлохмаченные, нет ни одного чистого кусочка кожи — все покрыто копотью, грязью и кровью, своей и чужой — некогда прекрасная и дорогая одежда превратилась в лохмотья, рубашка порвана, открывая взгляду отвратительную рану на груди, оставленную кинжалом. Сложно было сказать, было ли кровотечение под этими слоями запекшейся крови и грязи или моя магия остановила все это. Края раны быстро рубцевались и у меня совершенно не было времени привести ее в божеский вид. Мне нужно было тихое и безопасное место, чтобы все обдумать. Существо в отражении склонило голову набок, словно обдумывая варианты.

Единственным безопасным местом был дом.
Дом Дариуса.

Погода бесновалась. Пробираться через город в кромешной тьме было возможно только под вспышки молний с оглушающими раскатами грома. Ветер грозился сбить его с ног, а дождь быстро сделал мокрым не хуже бобра в реке. Ему бы забиться в темный угол и зализывать раны, а он вопреки шторму ползет в гору, упрямо поднимая голову на возвышающееся вдалеке поместье Моранте. К моменту как он добрался до расписных ворот фамильного гнездышка сил у него оставалось разве что аккуратно стечь по стенке вниз. К ногам словно прицепили по паре гирь и каждый шаг болью разносился по телу. Из-за дождя он почти ничего не видел, но этот же треклятый дождь хоть немного смыл грязь с его головы и теперь вместо непонятной пакли на макушке выбивалась мокро-серебристая каша из волос.

— Господин!..
Слуга, первым опознавший в пошатывающемся и покрытом непонятно чем человеке Дариуса Моранте, бросился на помощь альтусу, но был остановлен поднятой рукой в элементарном предупреждении «не приближайся». Тьма все еще властвовала над ним, не позволяя трезво мыслить. Меньше всего Авелану хотелось навредить тем, кто мог быть его союзниками в дальнейшем. Он пришел домой к Дариусу, сочтя родовое гнездо Моранте безопасным местом, но слишком поздно вспомнил о целой армии его обитателей, которые из шкуры вон вылезут и не оставят в покое его несчастное тело. Вот и сейчас слуга проигнорировал его жест, стремительно приближаясь и совершенно не ведая, сколько усилий запертому и разгневанному духу стоит не обращать внимания на инстинкты, вопящие о вторжении в личное пространство.

— Дыхание Создателя, да как же так!
Слуга что-то причитает, в то время как Дариус морщится от прикосновения к пребывающему в плачевном состоянии сосуду. Ему помогают дойти до главных дверей, которые уже распахиваются и им навстречу спешит Феликс с кучкой помощников. На его слабые протесты никто не обращает внимание, и Авелан удивляется, что действительно чувствует себя изможденным. Неожиданное открытие ошарашивает духа. Он спотыкается, но заботливые руки дворецкого не дают ему упасть лицом в каменные плиты пола, одновременно попадая на не заживший еще до конца рубец. Авелан шипит и дергается, с его языка срываются проклятья на нескольких языках вперемешку и он вновь чуть не падает.
— Боги, милорд!
Феликс замечает рану и выдержка этого невозмутимого человека трещит по швам, его глаза округляются в не скрываемом ужасе.
— Все.. в порядке. Мне нужна ванна.
— Вам нужен лекарь, милорд, срочно!
— Не... надо...
Язык еле ворочается, а глаза так и тянет закрыть. Авелан пытается взбодриться, наполняя сосуд своей энергией, но делает только хуже: неожиданный прилив сил все-таки сбивает его с ног и некогда могучее тело Дариуса Моранте безвольно повисает на руках у слуг. Феликс криками раздает приказы, вокруг суетятся эльфы и люди. Это тело потеряло много крови и он измотал его в конец, потратив совершенно все резервы организма. Еще немного и его сосуд от смерти не спасет никакая магия, а он, Авелан, останется куковать в ходячем трупе, что начнет разлагаться со временем. «Нет!» Авелан вновь пытается магией заставить организм работать как надо, а не как получается. Его взгляд становится более осмысленным и через минуту он даже почти выпрямляется, пусть все еще его и поддерживают чужие руки.

Он смотрит вперед, уже заранее слыша шорох ее одежды и топот маленьких ножек, когда на лестницу выскакивает Эли. Он знает, что именно она видит сейчас перед собой — его, Авелана, в теле ее любимого Дариуса — но лишь один взгляд золотистых глаз наполняет светом и уверенностью. Она поможет ему.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Какое вкусное стекло 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Воздух в лаборатории Амадеуса пахнет грозой, хотя окна плотно заперты оставляя буйство стихии извне; прошивающие небо молнии освещают комнату ярче свечей. Тень пляшет вокруг опустившейся на колени эльфийки, закрывшей глаза, сжавшей кулачки, не замечая, как ноготки впиваются в нежные ладони. Чувствует только извечный пульс-ритм эфира, проникающий под саму кожу, шелестящий шепоток демонов не способных перешагнуть начерченные и закрепленные наставником руны-защиту вплавленные магией в мрамор пола; они нашептывают то, что лучше бы не слушать. Пойманные духи рвутся из силков — не имеющие ни имени, ни толковой осознанности, стремящиеся только обрести отнятую смертной свободу, не пожелав прийти по доброй воле, — Эли сильнее сплетает узы, натягивает плети, приказывает: ищите.
Внизу, этажом ниже, посланец Архонта, прибывший с час назад, незаурядный маг и признанный хитрец, и ей до дикости все равно, что может почувствовать, если защита ослабнет, плеснув отзвуками буйствующей Тени за грань защиты. Все предосторожности кажутся пустыми и никчемными, когда знакомый мир, не знающий прежде ни настоящего страха, ни истинного горя, безнадежно трещит по швам и исцелить его, хоть досуха себя изведи, не выйдет.
Знала, неведомым способом знала, словно пророческим даром в довесок обзавелась: случилось что-то непоправимое, непомерно ужасное. Знала еще до того, как окончательно изведенная тревогой не пленила сущностей щедро и безжалостно плеснувших в сознание то, что могли узнать, заставив не просто со стороны смотреть без возможности отвернуться — ощутить все каждой клеточкой разума и тела.

Это она видела смерть своего отца и слышала его последний вскрик.
Это в ее сердце вошел клинок венатори, напавших стаей нижайших шакалов.
Это ее руки жгло всепоглощающим пламенем, сравниться с которым могло лишь пламя Тота.

Тень изменчива и непостоянна, духи способны дать возможность смотреть их глазами, но зерна от плевел отделять только ей — этому учил Амадеус свою ученицу. Все могло быть не так. Все было не так. Авелан должен был спасти его, увести от опасности. Защитить. Дариус Моранте не мог погибнуть, разделив участь с отцом.

Почему тогда духи не могут найти его ни в яви, ни в Тени?

Лаэтан сухо всхлипывает, поддавшись чувствам, глотая воздух сквозь сомкнутые зубы. Опирается ладонями в пол и плети, сотканные волей, слабнут; искушающий шепот непрекращающимся гулом становиться и ужасно хочется забыться в нем. Ей едва удается перехватить, возобновить контроль, направив сущностей в Тень из которой вышли, не позволяя остаться в недремлющем мире, надеясь, что сумела не исказить их. В горечи кривит губы: ее плата им, любопытным к чувствам смертных — знание оглушающей до ломоты боли. Хочется криком зайтись от бессилия, выпустить клокочущее под ребрами, непостижимое, незнакомое; как вообще возможно пережить подобное? Убеждает себя, что Авелан просто закрыл их, что Дариус вернется, как всегда возвращался.
Потому что поверить в иное, даже с неоспоримыми доводами рассудка и ответами духов, слишком страшно.
Эли поднимается тяжело, утратив легкость и мягкость движений, покидает лабораторию наставника, еще звенящую магией Тени, зная, что защита, созданная им, развеет остатки: у нее сил нет даже на подобную мелочь. Находит опору стены, делая несколько неверных шагов к покоям Амадеуса.
И замирает нерешительно.
Она была рядом с матерью, когда доверенные слуги, выпровоженные мало что соображающей от горя эльфийкой, вернулись с печальной ношей — когда это было? Два часа назад? Две бесконечности? — видела наяву, что сделали с ним, видела бледные губы наставника, в строгости которого улыбка на них казалась еще ценней, искривленные последней болью и отчаяньем, видела кровь багрянцем залившую вышитый золотом родовой герб на мантии.
Там, за дверью плотно закрыты тяжелые портьеры, зажжены живым огнем свечи. Там, омываемый от крови руками матери на массивном ложе тот, кто дал двум эльфийкам больше, чем осмеливались ожидать, больше, чем ждала бы от родного отца. Эли думает, что еще немного и собственное сердце тоже остановиться. Что если увидит его — сознание снова затопит брошенное духами видение, — кинжал прошивающий плоть, знакомые до внутреннего воя руки, охваченные пламенем; багрянец крови и золото огня, — отнимая последние крохи надежды.
Наверное, так было бы легче, если бы сердце остановилось.
Если бы верила, как иные, если бы умела искренне молиться — на коленях у алтаря просила бы всех богов, бросала бы любые дары к их ногам, оплатила бы любой жертвой, лишь бы дали возможность переиграть все, изменить на правильное, верное: там где живы, где возвращаются, привычно сетуя, что в поздний час не спит, дожидаясь. Отдала бы любому демону себя, будь малейший шанс на чудо.
Богов нет, демон подарит только ничтожную и дешевую иллюзию.
Под горлом колючий ком и проглотить его не получается как не старайся.
— Амариэль, вам дурно?
Шаги посланца Архонта легки и невесомы. А может и тяжки, бьют набойками сапог плиты, гремят раскатами эха по анфиладам опустевших комнат, только она уже и не слышит ничего, кроме своего отчаянья. Эли оборачивается к участливо рассматривающему ее мужчине, старается держать спину прямо, отпрянув от стены, сложив руки в замок перед собой; беспокойные пальцы терзают долийское колечко, бездумно царапают костяшки, не находя покоя.
— Не стоит беспокоиться. Есть вести от красной стражи?
Посланец — как его зовут? Она должна знать, помнить все их имена. Сейчас помнит только одно, отголосками грома за стенами звучащее в сознании, только внутреннюю мольбу: вернись, — собран и тверд, коротко ведет головой и не прячет спокойного взгляда, когда отвечает банальностью, возведенной в абсурд:
— Они делают все возможное. Примете мои соболезнования. Утрата наставника должно быть большой удар для вас.
Эли хочется броситься на него с бранью, выплеснуть все клокочущее в клети ребер, страшное и удушающее, проклясть в ответ на сочувствие: он не знает как это, не понимает, что сумела бы справиться утратой наставника, но потерять еще и Его выше любых сил. Прикусывает краюшек губы, закрывая глаза и отворачиваясь. Тихо шепчет такие же банальные слова благодарности, намеренная вернуться назад в лабораторию, потратить остатки сил лишь бы не сойти с ума от бездействия и неизвестности.
Когда пальцы ложатся на резную ручку двери, снизу доносятся крики слуг и от этого захлебывающегося "Господин!.." голосом Феликса ее попросту с места срывает, несмотря на слабость и сердце заходится от всколыхнувшейся с новой силой надежды; коридор и лестница кажется непостижимо огромными, ужасно мешающейся юбка платья, когда летит по ним, боясь, что ослышалась.
Слуги мельтешат в холле, обступили, не дают увидеть. Под высокие своды потолков взлетают панические ноты голосов, слова Песни старой кухарки, требования лекаря, плачь горничной.
Под ногами заканчиваются ненавистные ступени и все расступаются, позволяя ученице Моранте пройти к заботливо поддерживаемому их руками господину, а она против ожидания, словно на стену налетает останавливаясь.
Эли кажется, что в бездну проваливается и мир не то, чтобы по швам трещит — взорвался напрочь, выдирая воздух из легких.
Что приглушенный ладонью вскрик совершенно не ее, потому как она так больно и напугано просто не умеет.
Сквозь голубые глаза Дариуса на нее устремлен пламенный взгляд Авелана, больше не возвышающегося за его спиной.

Ее Дарса больше нет.

Осознание прошивает насквозь и исчезает, не успевшее толком закрепиться, поддавшись слетевшему с его губ вздоху-стону, знакомому теплу взгляда, пробившегося сквозь пламя: только Он так и умел смотреть, чтобы все разом забывалось. Эли одним рывком выдирается из рук подоспевшего посланника, решившего должно быть, что эльфийка сейчас не иначе как чувств лишится в лучших традициях изнеженных дев, и в пару шагов оказывается рядом.
А на нем крови столько, словно искупан в ней был, разводами смешавшаяся с грязью, под лохмотьями одежды с которой вода уже лужей под ногами накапала кожа до крайности серая.  Пальцы взметаются к алому рубцу и замирают, не осмелившись коснуться, только подмечает, что с такими ранами в живых ходить не каждый смог бы. Вместо этого обхватывает ладонями лицо, отводит мокрые пряди, шепчет что-то невразумительно-горячное о "вернулся" и почти молитвенное "живой" более всего желая обнять, увести, спрятать от всех. Есть ли разница что да как, когда в его взгляде боль в которой в пору захлебнуться, против которой ее собственная становиться ничтожной и блеклой?
— Пусть сюда немедленно явиться целитель Архонта, пошлите птицу! — выбивает в спину посланник, подходя ближе, вынуждая девушку суетливо оттолкнуть одного из слуг чтобы самой поднырнуть под руку Дариуса, аккуратно ладонью сводя края рубахи, скрывая свежий рубец, — Милорд, Великий Архонт…
И бывает ведь так, что между двумя ударами сердца успеваешь подумать слишком многое: что чужих к нему подпускать никак нельзя и уж подавно — целителей Архонта и вообще кого-либо из его свиты. Что объяснить, как выжил без чужой помощи с такой-то раной будет непросто, а правду никто не должен знать, чего бы это не стоило. Что недремлющий мир с подобного ракурса может здорово сбить с толку даже духа-хранителя и это первостепенная проблема.
Подумать и принять решение, не зная толком к чему приведет. А Дариус как на злобу на ногах укореняется крепче чем, когда летела к нему по лестнице; эльфийка дергает плечиком, чуть тянет ткань рубахи надеясь, что поймет намек и прикинется, что вовсе обессилен и если не делать ничего ожидая чужой помощи, то прям тут отправится к праотцам.
— Некогда ждать целителя, — обрывает посланца с беспрекословной твердостью, уже ведя Моранте на пару со слугой к лестнице, — Феликс, все снадобья в покои господина.
— При всем уважении, Амариэль, я не уверен, что у вас достаточно сил и знаний, чтобы заниматься подобным!
Уважение в его тоне последнее, что отыскать можно и Эли не утруждает себя ответом, только бросает зашоренный взгляд бледной матери, застывшей на верху ступеней молитвенно сложив руки при виде процессии. Шепчет обескровленными губами: займи его. Ашари хмурится, но понимает все — спешит вниз, перехватить и успокоить следующего за ними по пятам посланника; когда лаэтан оглядывается мать что-то вкрадчиво толкует пышущему раздражением мужчине. И забывает о самом их существовании, как только вваливаются в покои Дариуса.
Они стараются бережно уложить на постель, но на деле едва не уронили; от его стона обрывается внутри и руки дрожат так, что никак не может успокоить тремор. К Дариусу прикасаться — страшно. Потому что кажется, что весь сплошная рана, потому что понятия не имеет как может отреагировать дух, давно не чувствовавший ни боли, ни слабости, ни прикосновений, которыми уже сверх меры наградили. Эли опускается на край постели рядом, поджав под себя ноги, склоняется, загораживая от всех; слуги позади наполняют ванну, разжигают свечи и камин под отрывистые распоряжения Феликса и все кажется раздражающе медленным. Аккуратно отводит края рубахи, борясь с желанием трусливо зажмуриться, когда бережно стирает запекшуюся кровь смоченной в терпко пахнущем снадобье тряпицей; рана уже не кровоточит, но вид такой словно ему не просто кинжалом под сердце угодили — вырвать пытались.
Ладонь Эли находит его, невесомо касается костяшек чужих-родных пальцев своими, ждет отклика и только тогда аккуратно сжимает в безмолвном "я рядом. Потерпи чуть-чуть".
— Феликс, подойди, — бросает изгвазданную тряпицу, оборачиваясь, все еще прикрывая собой Дариуса от чужого взгляда; ловит рукав дворецкого, вынуждая склониться к ней, торопливо нашептывая, — Выпроводи всех в другое крыло. Прикажи страже запереть ворота и никого пока не пускать, пусть даже сам Радонис со всей свитой явиться.
Феликс смотрит на нее почти в вящем ужасе, потому как оба понимают — запрещать что-либо Архонту и его приближенным вернейший способ впасть в немилость от которой даже имя Моранте не то чтобы великая защита. И что кто-то да явиться. Эли только надеется, что удастся задержать подольше.
Феликс — что эльфийка не помешалась окончательно.
— Не пустить Архонта? Ты с ума сошла! Господину нужен целитель. Он…
Невысказанное тяжело зависает в воздухе между ними. Пальцы эльфийки на ладони Дариуса сжимаются чуть сильнее: молчи.
— Даже думать о подобном не смей, — шипит, раздраженно дернув многострадальный рукав дворецкого и отталкивает, кивнув на дверь, — Феликс, миленький, всего пара часов, придумай что-то. Позже сама объяснюсь, если кто явится, тебя кара не постигнет. Делай, что говорят.
Дворецкий отшатывается, мешкает лишь мгновенье бросив взгляд на ложе господина, словно желая у него испросить позволения, но доверяется один из немногих зная правду об ученице старшего Моранте: вдруг и получится. Эли нетерпеливо ждет пока останутся одни, и с хлопком двери снова склоняется над Дариусом, чтобы неверными движениями помочь избавиться от остатков одежды, боясь что под ними могут быть незамеченные раны.
— Что мне сделать для тебя, хороший мой? Холодно? Сейчас ванну согрею, и смоем с тебя все это. Прах Андрасте, сколько же ты крови потерял… — голос подло срывается, Эли заставляет себя улыбнутся, говорить спокойно и ласково, хотя реветь было бы уместней, — Мы все уладим. Не знаю как, но обещаю — уладим. Я не могла тебя найти. Почему ты сразу не вернулся?

Отредактировано Amariel Mirs (2018-10-18 21:24:50)

  • Ломай меня полностью 1
  • WAT (°ロ°) 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Он смотрит, он ждет, считывая ее реакцию, эхом бьющую по оголенным нервам. Его окутывает ее страх и Авелан чуть склоняет голову набок, внимательно глядя ей прямо в глаза. Там, где-то в глубине, полыхает пламя Бездны, но его глаза все те же — кристально голубые, столь яркие, что кажутся нереальными. Он делает шаг вперед на ватных ногах, останавливаясь и заходясь кашлем с кровью, оставляя на белом мраморе красные брызги. У него нет времени на посланника Радониса, у него нет времени на препирания с Феликсом. Дариус касается руки дворецкого, привлекая к себе внимание.
— Она... справится.
Феликс собирается возразить, действуя из лучших побуждений и действительно переживая за жизнь последнего Моранте, но все же угрюмо кивает, соглашаясь с его решением.

Лестница становится невыносимым испытанием для упрямца, пожелавшего дойти до спальни на своих двоих. В конце он все же сдается, позволяя унести свое тело, чтобы не тратить остатки драгоценной жизненной энергии. Чудо, что его магия работает и не позволяет остановиться  сердцу, одновременно с жизнью даруя ему слабость и боль. Он не привык быть уязвимым. Даже во времена Эльгар'нана, в худшие дни, когда настроение эвануриса было наиболее мерзким, он не чувствовал себя настолько больным. В голове отчаянно пульсирует мысль бросить идиотскую затею с исцелением сосуда, вернуться в Тень и оправиться от потрясения дома... Но свет, идущий от медиума, прогоняет его тьму. Он не может бросить Эли. Дариус бы не бросил. Этот мальчишка любил ее и оберегал, и теперь Авелан обязан защитить эльфийку от жестокой реальности и позаботиться о ней.

Тело Дариуса — теперь его тело — содрогается от легкого прикосновения мокрой ткани и ему приходится стиснуть зубы, чтобы демонический рык не вырвался из глотки. Он мелко дрожит от накатывающих волн боли, стараясь удержаться на плаву, когда хочется закрыть глаза и отдаться на волю манящей Тени. Нельзя, пока нельзя. Закроет глаза и оставленное тело погибнет, сердце без поддержки не справится. Слишком большая кровопотеря, слишком много не до конца залеченных ран, слишком мало сил. Человек не пережил бы такое, потеряв сознание от болевого шока еще в момент погружения кинжала в грудь. Авелан перехватывает пальцы Эли, слегка сжимая их, принимая ее поддержку.

Он слегка приподнимает голову, встречаясь с направленным на него взглядом Феликса, в глазах которого застыл плохо скрываемый страх. Авелан молча кивает, насколько позволяет ему лежачее положение, подтверждая просьбу Эли задержать всех и выиграть время. Дворецкий нервно дергает уголком губ, неодобрительно качая головой, но повинуется.
— Эли, — стоило двери закрыться, как на него обрушился словесный ужас, — успокойся.
Авелан чуть сжимает ее пальцы, пытаясь привлечь внимание, отвлечь, не дать впасть в панику. На его губах появляется подобие кривоватой улыбки, которое быстро сменяется гримассой боли.
— Ванна... позже, — он с присвистом дышит, пытаясь справиться с непривычными ощущениями. — Я.. выслеживал... их. Охотился. Мстил.

Татуировки на руках под слоем грязи ярко вспыхивают, в глазах появляется потустороннее свечение, когда Авелан, напрягая остатки сил, садится на кровати. Его грудь тяжело вздымается, пока он очухивается, а магическая вспышка сходит на «нет», оставляя после себя чувство опустошенности.
— Помоги мне, Эли.
Его ранее никогда не трясущиеся руки тянутся к ноге, разрывая и без того пострадавшую ткань на штанине, за которой красуется багровый рубец. В отличии от остальных ран, в спешке затянутых мощной магией, эта выглядит жутко — рубец вспух как огромный отвратительный нарост, готовый вот-вот взорваться.
— В меня стреляли из арбалета. Обломал болт, чтобы не мешал. Моя магия... затянула раны. Кусок болта так и остался в ноге. Его нужно... вытащить.
Кто бы мог подумать, что это еще и так больно, и так тяжело ворочать языком. У него не было другого варианта, кроме как вскрывать зарубцевавшуюся рану, пока не началось заражение у отторгавшего инородную деталь тела. Остаться без ноги ему совсем не хотелось.
— Принеси кинжал, первый ящик в столе. И.. нужны тряпки. Будет много крови... не хочу.. все залить.

Выдержит ли тело еще одну кровопотерю? Магия не панацея, даже в его руках. Магические законы сильно отличались от законов материального мира, по которым существует все живое в Тедасе. Ему оставалось лишь надеяться, что тело Дариуса окажется достаточно выносливым, чтобы пережить этот день, а Эли вынесет вид свежей крови и не потеряет сознание в процессе вскрытия заживающей раны. Ее помощь как целителя была бы очень кстати, пока он будет занят. Имел ли он право подвергать девушку такому испытанию? К сожалению, выбора у него не было.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Like 1
  • Какое вкусное стекло 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Он успокаивает ее.
Видевший смерть отца, стоящий на пороге смерти — успокаивает ту, от которой в праве ждать помощи. Худшего не придумаешь. На девичей ладони сжимаются чуть огрубевшие от рукояти меча пальцы, вымученная улыбка на его губах сменяется гримасой боли и чувство собственной никчемности затапливает так, что дышать становится трудно. Эли вгоняет в легкие воздух глубоким судорожным вдохом, пряча фальшь под опущенными ресницами:
— Прости… Я спокойна, правда.
Спокойствие — последнее, что можно отыскать среди разодранного вороха мыслей и выкрученных чувств и первое, что необходимо если уж вознамерилась помочь. Решает: непременно даст волю всему непрошенному, поддастся горю и страху, забьется в самый темный из всех углов осознавать и переживать утрату в слезах и истерике, но позже. Мимолетное облегчение, когда Дариус сумел шагнуть к ней, почти не опираясь на чужие руки, когда поняла, что вот он — рядом, вернулся, как и молилась, испаряется. Теперь бы суметь удержать на этом свете.
Эли поднимает на него взгляд, слыша слова о мести, а видит Амадеуса на скорбном ложе и беззвучно, оттого вдвое страшней ревущую мать; ей дурно и зло, ей отвратительно, что сама желала бы вырвать из них последние крохи жизни в отместку. Сколько их было? Сколько еще придет, не сумев довершить начатое? Сплетенные с его пальцы вздрагивают, сжимаются сильней в бестолковой сейчас тревоге: сколько бы не явилось — не отнимут.
— Я… — с губ едва не срывается откровенное "видела", запинается, понимая, что Дариусу вовсе не к чему об этом знать сейчас. Перекрывает невысказанное нелепым, — Боялась, что не вернешься.
Кожу ощутимо покалывает от пульсации вспыхнувшей в нем энергии, поглотившей голубую радужку глаз; Эли тянется ближе, хотя хочется инстинктивно заслониться, помогает подняться и даже когда Дариус тяжело усаживается опасается отпустить, придерживая за плечи, пока приходит в себя. Под ладонями — короста засохшей крови, грязь, под которыми блекнет вязь татуировок и это паршиво до невозможности, что ради небольшого усилия ему приходится вот так вот загораться.
Раскаты грома за окном звучат аккомпанементом его словам, вбивая в хребет стальные колья. Болт... Вытащить... Не залить кровью. И такое простое “помоги мне, Эли” от которого готова саму Тень вывернуть на изнанку, и себя заодно. Эльфийка соскальзывает с постели, опускается на колени, склоняясь к ране. Старается не обращать внимания как дрожат его руки, которые еще недавно без лишних усилий удерживали поднявшегося на дыбы норовистого имперца.
Потому что тогда, вертит, последние крохи самообладания в Бездну канут.
Она не знает помнит ли, как едва решила стать целителем приведенная в лагерь Амадеусом помогала местному чародею и старательно бледнела при перевязке раздробленной молотом руки, заботливо собранной в лубки; как до самого дома опиралась на ладонь приставленного провожатого, покидая лазарет при гладиаторских ямах, только внутренним упорством не лишившись чувств от вида изувеченных бойцов.
Тогда смеялась с себя, говоря, что привыкнет даже плоть резать если понадобится и уж подавно с видом крови свыкнется, не зная, что привыкать придется на том, кому причинить боль страшней всего.
Эли бледнеет еще сильнее, хотя казалось бы куда больше и отрывисто кивает, пытаясь вспомнить все, что касалось анатомии и нескольких операций на которых ассистировала, внутренне пожалев, что поставила запрет на пропуск более опытных целителей. Под исходящими мягким отбликом магии пальцами, замерших в дюймах над раной — тонкая розовая кожица, скрывающая безобразный кровяной нарыв и обломок внутри. Прикрывает глаза, прислушивается. Едва приметно прикусывает краюшек губы.
Хорошо, что кость чудом не задета — болт остановился в мягких тканях, ни трещин, ни осколков. Плохо, что слишком близко к пульсирующей артерии, и любое неверное движение сократит отпущенное время к нескольким минутам. И совсем уж за гранью дурного, что осмотреть магией рану сейчас единственное допустимое колдовство и мысли о попытках уменьшить боль и временно парализовать, замещая тех, кто должен был бы держать, приходится отбросить — от него так разит энергией, что любое заклинание заведомо провальное.
— Ох, Дарс, ради всего… Сейчас только и думать о том, чтобы не залить кровью, — делано беспечно отзывается, скроив на губах блеклое подобие улыбки, вскакивая на ноги, — Вытащим, конечно, вытащим. Плевое дело после того как ты сумел добраться с куском болта через весь Минратос.
Она смотрит на себя словно со стороны: как спешно находит кинжал, прокалив над пламенем и тщательно отерев дезинфицирующей настойкой, как рвет на полосы лен найденной рубашки и наволочки, радуясь, что не додумалась шелком застелить, как в рассыпанных склянках находит нужные, выкладывая все на краю ложа, чтобы под рукой было и вымывает испачканные ладони в теплой воде наполненной ванны.
Когда к постели возвращается в ее руках кожаный плащ с драконами — единственное, чем может утолить сейчас его желание не залить все, — и расстелив его на постели, эльфийка мягко давит на плечи Дариуса, вынуждая лечь:
— Ты ведь не собирался сам этим заниматься? Дарс, послушай, я не смогу наложить на тебя никакого заклинания, а эффект любого зелья проявиться не сразу. Некогда ждать. Болт слишком близко от артерии, если ты дернешься… — запинается, хмуриться, тяжело сглатывает, продолжая, —  Выдержишь? Только не смей отключаться. Пожалуйста, оставайся со мной.
Эли судорожно выдыхает, мановением руки зажигая магический огонек, зависший над ними ради большего света — пламени свечей и зарождающейся серости грозового рассвета слишком мало.  Наложить временный жгут, чтобы уменьшить кровопотерю, обеззаразить рану и собственные руки заново спиртовой настойкой трав, чтобы не занести в процессе заражение, и подготовка будет завершена.
Лжет самой себе, говоря, что нисколько не боится, затягивая чуть выше раны свернутые полосы ткани. Что отсутствие необходимых инструментов и должного опыта совершеннейшая мелочь, если он уже объявил Феликсу, что справиться.

  • Ор выше гор 1
  • Какое вкусное стекло 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Он внимательно следит за ее действиями, порой слишком торопливыми, словно спешка не даст пробиться панике наружу. Он чувствует, знает, что еще немного и слезы водопадом покатятся из ее глаз, сотрясая хрупкое тело в рыданиях. Малышка Эли. Единственной, которой позволено называть его Дарсом. Тепло разливается в груди и он нахмуривается, озадаченный. Память сосуда работает как часы, ему даже не надо искать в Тени чужие воспоминания, чтобы знать все о прошлом и чувствах реципиента к этой милой девчушке.

— Я его не чувствовал, — он вымученно улыбнулся, словно оправдываясь. — Ненависть не хуже опиума.
А еще он просто не привык к этому телу и не мог нормально оценить масштаб повреждений, пока был опьянен погоней и убийствами обидчиков. Как понять, где у тебя болит, если ты не чувствовал физической боли тысячи лет? Однако сейчас эта боль раздирала его на кусочки — когда Эли все подготовила он уже держался в сознании из чистого упрямства. Мысль бросить хрупкое тело билась в голове как никогда громко, стоило девчушке приблизиться с кинжалом. Мысль о том, чтобы добровольно позволить ей себя резать вызывала неприятные воспоминания об эванурисе, что мог кромсать его на куски ножами просто от плохого настроения. Дариус тяжело сглотнул, его глаза были прикованы к раскаленному лезвию и где-то в синеватой глубине мелькнула ненависть.

Помешкав, он все же подчинился легкому нажиму маленьких ладошек, что просят его лечь. Он пристально смотрит на Эли, взвешивая шансы, но даже тени сомнения нет на его лице. Он должен верить в нее. Он должен верить ей.
— Действуй.
Дариус коротко кивнул и закрыл глаза, готовясь к боли. Ему придется ослабить защиту и оставаться неподвижным, стать уязвимым, как и тогда, тысячи лет назад... Он стиснул зубы, но не шелохнулся, когда острое лезвие вскрыло наспех залеченную рану. Абстрагироваться, абстрагироваться... почему так больно? Волна энергии поднялась в нем, и ему пришлось направить ее на собственное исцеление, чтобы случайно не атаковать свою юную помощницу. Стоит ли ей сказать, как мало у нее времени до того, как рана вновь закроется? Из-под закрытых век призрачной дымкой струился свет, заявлявший о присутствии духа.

Дариус четко ощутил момент, когда все закончилось и ткани сосуда были свободны от постороннего предмета, он резко отодвинул от себя девушку. Ослабив контроль, он позволил магии окутать его плотным коконом, пока шло исцеление. Защитное поле практически полностью скрывало его в тумане белого света — чтобы пробиться к нему сейчас потребовались бы очень сильные маги. Минута... пять... десять... Он резко распахнул глаза, из которых уже исчезал потусторонний отсвет, возвращая им привычную голубизну весеннего неба. Его грудь вздымалась спокойно и размеренно, дыхание было ровным и глубоким, боль отступала, оставляя неприятные воспоминание в копилку памяти. Кокон растворился в воздухе, и резкие контраст в освещении резанул по глазам. Но даже в полумраке спальни он видел ее. От исходившего от нее ужаса демон страха мог растолстеть на два размера за пару минут.

— Эли? — язык ворочался куда охотнее, чем до этого, хотя горло першило от сухости. — Прости, я не хотел тебя пугать. Некоторую магию сложно... остановить.
Kaffas, ну и денек он ей устроил. Вынудил смотреть на истерзанное тело ее любимого, прекрасно зная, что краем сознания она поняла, что Дариус не вернулся. Будет ли она винить его за это? Он бы винил и проклинал. Но что хуже, он заставил ее намеренно ранить столь любимое ею тело, после чего без предупреждения закрылся и отсутствовал... сколько он восстанавливал себя?
— Тшш, милая, — он приподнялся, потянувшись к ней и провел подушечкой пальца по щеке, смахивая влажный след. Она плакала? — Ты справилась. Все хорошо. Ну же, Эли, я больше не умираю.
Если вообще можно было считать его живым.

Он приподнимается, обхватывая ее лицо руками. Какая же она маленькая, какая хрупкая, какая нежная. Чувства Дариуса пульсируют в нем, но он не имеет на них права так же, как не имеет прав на эту девушку. Его взгляд падает на губы, которые она явно кусала от страха и безнадежности. Ему хочется, чтобы она улыбалась, хочется стереть эти маленькие ранки-трещинки, что свидетельствуют о ее боли.
— Посмотри на меня.
В его глазах небо и океан, пламя Бездны и жар. Он знает, сколь многое может сказать один взгляд для смертных. И он говорит ей «ты восхитительна», когда хочет сказать, что она для него солнце и звезды в его непроглядной тьме.
— Видишь? Все кончилось, у тебя все получилось.
И он говорит ей «ты молодец», когда должен молить о прощении, которое он не заслуживал.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • WAT (°ロ°) 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Тонкие пальцы на рукояти остывшего кинжала сжимаются неловко, до побелевших костяшек; перебирают, ослабляя хватку, перехватывают удобней, вроде как даже правильно. Сердце колотиться так, что ощущает его где-то под горлом, и короткий взгляд Дариуса на острие проходится лезвиями ровно по нему, едва не выдрав с корнями решительность.
Потому и склоняется поскорее, пока окончательно не сдалась.
Отчетливо выверенное движение, кинжал пропарывает тонкую кожу уходя глубже — треклятая регенерация срастила мышцы, раневой канал приходится восстанавливать варварским методом, по сути — наугад. Желудок сводит спазмами, но Дариус — молчит. Только дыхание слишком тяжелым становиться, и Эли даже не знает, что лучше: слышать крик, подтверждающий, что еще с ней или вот так вот полагаться на вдохи, не смея отвести взгляд от распахнувшейся раны.
Крови слишком много. Стекает ярко-багряными ручейками на расстеленный плащ, окрашивает бледные ладони эльфийки. Горячо, липко. И страшно до одури. Тряпка, которой пытается хоть как-то осушить рану промокает насквозь, затянутый жгут помогает слабо. Медно-соленый запах оседает на языке и она думает, что если лишиться чувств, то сейчас.
Держится. Чудом, прикушенной до крови губой, горящим в сознании "справиться", "должна" и боги весть какими силами.
Заставляет себя не торопиться слишком, спешка сейчас опасна. Крови все больше, из растрепанного узла волос падает прядь и мешается невероятно, но времени убрать нет. Хоть немного бы магии, совсем капельку, чтобы облегчить боль. Запускает пальцы в рану, даже не помедлив; кровь и плоть жжется, его стон-рык словно душу выдирает. Обломок приходится тащить медленно, дыхание затаив, непонятно кому молясь о том, чтобы не зацепить гранями артерию, не выскользнул из хватки, чтобы все закончилось поскорее.
— Почти все, ma vhenan… — он в пучине боли наверняка не слышит, что говорит, она же и вовсе не соображает, что слова срываются с языка, — Почти все… Еще немного…
Если бы все. Энергия бьет в нем оглушающе, эльфийка силой заставляет не поддаться инстинктам и не вскинуть над собой барьер, защищаясь. Толку-то? Смело бы играючи, если бы чуть больше. Хаос бьет по нервам, отзывается в ней призывая плеснуть магией, и Тень исходит вокруг обрывками эманации чужой нестерпимой боли. Бросить, остановиться, все равно не успеет. Чужая сила по нарастающей, плоть под пальцами сходиться, стягивается краями.
Рано.
Возможно остались обрывки тканей и щеп, это все достать необходимо, на второй заход ее просто не хватит.
Он не откликается на призывы остановить исцеление, повременить. Дарс — Дарс ли? — там, куда не пробьются никакие слова. Остатки втянутого болтом выдирает уже бесхитростно-жестко чарами в последний момент прежде чем отталкивает прочь и магия вспыхивает яркой взвесью.
Минуты становятся вязкими и тягучими, каждая  — маленькая бесконечность до верха набитая мучительной беспомощностью ожидания. Тень отступает, забирая с собой чужие эмоции, больше не поет тревожно-яростно. Все что чувствует — тепло исходящее от кокона. Почти мирное, изводяще не просматриваемое. Все, что может — ждать, сжавшись на краю ложа, обхватив плечи руками, сотрясаемая крупной дрожью.
За окном затихает даже треклятая буря, перестав бить ветром в окна и грохотать молниями. В воцарившейся тишине она почти слышит как готово остановиться сердце, считая каждый удар последним.
Кокон исчезает, когда уже готова подняться и искать помощи, отчаявшись ждать. Эли облегченно-судорожно выдыхает впервые за всю ночь полной грудью, нетерпеливо подаваясь вперед. Он, похоже в порядке, может чуть слаб, только голос хриплый. Эльфийка почти вскакивает, чтобы принести воды, наверняка же с такой кровопотерей жажда, дергается и замирает, когда тянется к ней.
Влагу на его пальце, коснувшегося щеки щемяще-нежным жестом Эли встречает недоуменно, с трудом осознавая, что все же дала волю слезам. Тянется ладонями чтобы стереть слабость, но они дрожат несусветно и еще сильнее пробивает, когда видит сколько на них крови. Вместо эльфийки их стирает он, обхватывает, заставляя не опускать голову, когда неудержимо хочется прям сейчас куда-нибудь спрятаться от всего. Только когда просит посмотреть, все же послушно поднимает подернутый поволокой взгляд.
Сквозь голубые радужки глаз, кристально-ясные, не замутненные ни болью, ни страданиями, только ласковыми бесконечно, заставляющими чувствовать себя много больше чем изломанной напрочь свалившимся в одночасье, уже не видно пламени.
Но она видит и Его, второго, того кто был рядом все это время, чувствует каждой клеточкой, сильнее чем когда либо ощущала духа-спутницу Надежду, и впервые хочется проклясть свой дар и знание которое несет в себе, заставляя отпираться от истины, безотчетно верить в его "хорошо" и "не умираю".
Эли пытается сказать, что она в порядке, и беспокоиться о ней вообще не стоит, у них для беспокойства еще ворох причин, но слова вязнут на языке, не идут. Только коротко вздрагивает, взахлеб глотает тяжелый воздух и понимает, что вообще сказал минутой назад.
Прости, я не хотел тебя пугать.
Тонкие руки обнимают его порывисто, крепко. Эльфийка прижимается к нему, его же теплом изгоняя из себя дрожь, кажется, что если не сделает этого сейчас так и не поверит, что живой и самое страшное уже позади. Слез больше нет, да и вообще ничего нет кроме одуряющей прогорклой пустоты, словно выжгло насквозь.
— Глупый. Какой же ты все таки глупый. Не смей извиняться. Вернулся же, это любого страха стоит.
Чтобы отстраниться и отпустить его, приходиться приложить усилия. Просто потому что понимает, что для таких как он — каким он стал, — это может быть странно и неудобно. Пробует развязать пропитанный кровью жгут, боясь, что и без того слишком долго перекрывал ток крови. Получается Бездна знает с какой попытки. А шрам все же остается горькой памяткой. Продольный рубец, еще отливающий краснотой на смуглой коже, пусть и не такой страшный как на груди.
— Как ты себя чувствуешь? Принести воды? — выпытывает и хмуриться, продолжая старательно спокойно, — Дарс, послушай, то что случилось… Никто не должен знать правду. Посланник Радониса видел в каком ты был состоянии. Таких и лучшие целители-духовники редко спасают. Придется рассказать о том, что я медиум, что призвала духов, что создала привязку.

  • Ор выше гор 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Он не ожидал от нее такого порыва, и с губ срывается выдох, когда она бросается на него с объятиями. Ее запах затмевает запах крови и сердце начинает стучать чуть быстрее обычного. Он касается ее волос, не уверенный, что ему делать — прижать к себе, обнимая и успокаивая своим теплом или довольствоваться тем, что уже есть. Белокурые пряди шелком скользят меж его пальцев и он удивляется их мягкости и невесомости. Почему Дариус держал дистанцию? Он ведь знал, что его реципиент относился к эльфийке как к самому дорогому существу в этом мире. Он считал ее красивым и нежным цветком и не рисковал его срывать, наслаждаясь видом и невероятным запахом чистоты и невинности. Разве мог теперь он, распоряжаясь телом ее любимого, исполнить то, на что у самого Дариуса не хватило духу? Или, может, все дело именно в этом — ценить эту девушку выше собственных желаний? Заботиться о ней, защищать ее, уберечь от скандалов и травли в серпентарии тевинтерского общества. Магистериум не позволил бы альтусу и наследнику великого дома любить безродную эльфийку, даже получившую гражданство. Поэтому Дариус скрывал свои чувства, чтобы не ранить ее? И это он то глупый?

Руки все же тянутся обнять ее, но поздно, Эли отстраняется так же быстро, как и бросилась к нему. Старается смотреть куда угодно, лишь бы не на него, пытается заняться себя хоть чем-то, теребя пропитанный кровью жгут. Он молчит, стараясь не мешать. Магия залечила раны, но это тело потеряло много крови и он знает, что теперь мутить от слабости будет его, а не Дариуса. И хотя регенерация шла невероятными темпами, пополнить утерянный кровяной запас он не мог. Так что ему даже не придется играть в театр одного актера, изображая из себя слабое и шатающееся создание, которое хочет лежать в постели и поглощать запасы еды, приносимых с кухни. Авелан скосил глаза на наконец-то снятый жгут и вновь промолчал, не решаясь сказать ей, что в следующий раз лучше использовать ремень — сил затянуть тряпку как следует (во всяком случае на нем) Эли явно не хватило. Но он на нее совершенно не злился, наоборот, ему было... забавно дать ей возможность быть сильной и самостоятельной девочкой. Опыт придет со временем.

— Ммм, воды? — новое тело давало подсказки о своих потребностях, но он их явно не понимал пока что. — Можно, но попозже. Сначала стоит с нас все это безобразие смыть, оно нагнетает мрачные мысли... и воняет.
Он не удерживается от легкого смешка, когда ловит ее попытку казаться спокойной и рассудительной. Малышка Эли явно хорошо учится носить маски, хотя скрывать свои эмоции от него, зная правду, немного глупо.
— Они и не узнают правду. Не переживай об этом, оставь их мне. Не будем придумывать колесо и раскрывать лишний раз твои таланты, предъявить мне они ничего не смогут. Так что этот посланник Радониса может смело...
Договорить он не успел, резко замолчав и с явным напряжением уставившись на закрытые двери.
— У нас гость.

Упомянутый гость, ничуть не церемонясь, с пинка распахнул дверь, влетая в спальню очень рассерженным ураганом. Где-то в проходе топтался Феликс, терзаемый чувством вины и одновременно любопытством — дворецкий явно хотел знать, жив ли последний Моранте и одновременно боялся гнева того, кто не спросив разрешения потревожил господина и ученицу Амадеуса в столь неблагоприятное время. Злой ураган, чеканя коваными сапогами по полу, подлетел к залитой кровью кровати, впиявившись взглядом во все еще не самое чистое лицо.
— Ты! Живой.
Дариус подбадривающе улыбнулся Эли, незаметно сжав ее пальцы, словно прося остаться.
— Благодаря ей, Маркус.
Бойня подозрительно сощурился, словно ограниченные человеческие способности могли ему сказать, не подселила ли медиум в тело демона. Его взгляд прошелся по нему, задерживаясь на свежих наспех затянутых ранах, по залитым красным простыням, и Авелан знал, что генерал правильно все понял — крови было действительно много и здесь должен был быть труп. С такими ранами не живут. Но ведь Люций уже видел как заживали у Дариуса сложные для простых целителей повреждения?
— Куда делись нападавшие?
— Можешь поискать их трупы на улицах.
— Отец?
— Пал первым. Я.. не смог его защитить.
— Себя лучше защищай, идиот!
Громогласный бас Люция эхом отразился от стен и Авелан невольно поморщился от поднявшегося в голове шума. Генерал начал мерить шагами комнату, бубня под нос о невозможном характере белобрысого щенка и на ходу уже планируя месть обидчикам.
— Маркус... ты не мог бы?
— Что?
— Мне нужно время.
Из-под бороды появилась кривоватая улыбочка, больше напоминающая оскал. Бойня правильно понял его просьбу, явно успев уже столкнуться с непрошеным посланником Радониса. Генерал напрочь не переносил всех этих ряженых мантий, в которые так старательно одевались маги из ближайшего окружения архонта. В какой-то момент Авелан даже посочувствовал человеку, которому не повезло попасть Маркусу под горячую руку. Очень горячую руку, учитывая как кипел от ярости старый вояка.
— Займу я этого болвана. Но как будешь готов выползи из кровати — сразу ко мне.
— Всенепременно.
Люций напоследок смерил Эли пристальным взглядом, резко развернулся и ушел, хлопнув дверью, из-за которой быстро стали доноситься крики с краткими распоряжениями всем свернуть уши в трубочку и заняться делами. Может, зря он дал ему возможность командовать в его доме? От него так много шума.

— Не завидую я этому послу, — по лицу Дариуса расползалась шкодливая улыбка. Было какое-то изуверское наслаждение подпитываться страданиями тех, кому мозги сношал сам генерал Бойня. — Он ведь вынет ему мозг через задницу. О, прости. Мне не стоит выражаться в присутствии леди, да?
Авелан поднялся с постели, помогая встать и девушке, после чего активировал давно забытое заклинание чистки предметом, уничтожая с некогда белых простыней свидетельство его слабости. Кровавые пятна послушно рассасывались под магическим воздействием.
— Ну, вот. Как будто ничего не было. Теперь пора нас отмыть, а то я не уверен, что магия в данном случае хорошая идея.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Ор выше гор 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Эльфийка упрямо ведет головой, с укоризной хмуриться, терпеливо толкуя свое:
—  Они могут не предъявлять ничего, но не стоит оставлять лишние возможности для домыслов. Мы должны объяснить, как маг не так давно ставший на путь целителя, сумел справиться с этим, — обличительно указывает на его грудь, — И магический фон. От тебя разило так, что наверняка и в дальних уголках поместья ощущалось. Едва стоящий на ногах если и способен на такое, то только в качестве последнего поступка в жизни. Думаешь посланник пропустил его?
Сейчас, убеждена, не время для риска и бравады, даже если краски сгущает от горя и усталости. Но если нет — не простит себе оплошности.
Дом Моранте ослаблен ударом трижды проклятых венатори. Утративший главу, с еще не вступившим в права наследником. Слишком многие могут увидеть в этом возможность урвать чуть больше могущества, присвоить и занять места, не принадлежащие им.
Дариус и без того окружен слухами, домыслами завистников и злопыхателей: шепотки о незаконнорожденности, история с Санторо из-за таинственности еще больше обросшая слухами, недовольство многих из-за слишком большого сосредоточия силы в одной семье. Даже тот факт, что Дариус с подобными ранами провел на ногах несколько часов, пускай будучи отнюдь не посредственным магом, по меньшей мере странный, и значит способный заинтересовать.
В Тевинтере считалось приемлемым привязать духа к вещам или даже дому, но одержимость не в чести не где.
Она совершенно не горит желанием позволить еще кому-либо знать о своих способностях. Опасается, всегда опасалась, что найдут способ использовать их во вред. Но это кажется самым разумным решением, сопутствующие неудобства вполне компенсирует возможность сохранить тайну Дариуса. Некоторые услуги которые вполне возможно придется оказывать Архонту за редкостью сновидцев и медиумов вполне разумная цена этому.
И если уж совсем откровенно — отдала бы вдвое больше и даже частью не отплатила за то, что дали ей.
Эли тянется к нему, беря ладонь в свои руки, заглядывает в глаза и говорит, тихо и уверенно, как принявшая уже решение и не намеренная уступать:
— Я не собираюсь устраивать публичных откровений. Узнает лишь Радонис. И незачем выдумывать колесо — скажем правду, лишь немного изменив ее. Однажды я дала слово хранить твою тайну. Не мешай сдержать его.
Тяжелые шаги и громогласный голос она слышит секундой позже предупреждения Дариуса. Только и успевает, что подтолкнуть того обратно на подушки — принимать долженствующий человеку чудом избежавшего смерти вид. Порывается вскочить, перехватить гостя на пороге, прибитая к месту стеснившимися на ладони пальцами Моранте.
И гневным взором прославленного генерала влетевшего в покои едва не сняв дверь с петель, презрев замки и мольбы-предупреждения мелово-бледно Феликса.
Тревога пробивается сквозь заскорузлую усталость под колко-режущим взглядом Люцуса, своим присутствием отягощающего и без того не легкий дух царивший в комнате. Эли снова пытается подняться, чтобы поприветствовать как полагается, на выдохе роняя приглушенное "генерал", но Дариус держит крепко, улыбается ободряюще и учтивость в зачатках погибает, когда отчетливо-ясно представляет, что предстало глазам гостя: багровые простыни, окровавленный кинжал в ногах постели, взявшаяся коркой кровь на ее руках.
От чужой благодарности становиться душно, в голос мешает уверенность, полуправду, отвечая на невысказанный вопрос Люциуса, подталкивает брошенный рядом с кинжалом обломок болта, потому как столько крови только им и можно объяснить:
—  Никаких демонов, генерал. Только достаточно сильный дух и немного знания анатомии.
И этого, кажется, ничтожно мало, чтобы развеять все сомнения Маркуса Люциуса, немного форы, что соблаговолил дать обещают сторицей отозваться позже. Но все же на краткий миг в один удар сердца в глазах Бойни сквозит облегчение и сокрытая за суровостью и сомнением радость, что уцелел и она благодарна, что Дариусу осталось на кого положиться.
Амариэль оборачивается к Моранте, когда генерал соизволил покинуть их, напоследок послав Феликсу, лишившегося вышколенной строгости за явным беспокойством, улыбку: жив. Ему, должно быть достало бы верности и лукавого такта, чтобы задержать и свиту Радониса в полном составе по приказу господина, но Бойня… Становиться на пути генерала мог лишь тот, у кого напрочь отсутствовали все инстинкты самосохранения.
А Дариус улыбается ей так, что под ребром приглушенно бьет сладкая тоска. Совершенно по-мальчишески, проказливо — не налюбоваться. Так усмехался, когда вытаскивал из кармана каштаны, которыми позже коварно обкидывали проезжающие мимо кареты, соревнуясь в меткости — как злилась, когда поддавался! —  и ловили мышей чтобы на балах под ноги пустить напыщенным аристократам; когда годами позже тащили коллекционное вино из погреба, сбегая от слуг и нудных званых вечеров к дальним пляжам.
Леди… Леди с мелкими веточками в волосах, обдертыми о кору ладонями и единственная надежда Дома Моранте, более похожий на разбойника, карабкающиеся на дерево для лучшего прицеливания или в попытке достать-рассмотреть гнездо.
Смех сплошной. Кому скажи — не поверят.
На ничтожно короткое мгновение кажется, что все произошедшее действительно лишь дурной сон, что все так как должно быть и ей хватает сил прыснуть смехом. Уставшим, вымученным, но смехом, крупицами жадно глотая иллюзию.
—  Если рядом действительно окажется леди будет очень мило с твоей стороны сдерживаться. А так… — ведет плечом, улыбнувшись излучинами губ ради поддержки его возродившегося веселья, — Главное, чтобы достопочтимому послу не понравилось, что легендарный генерал снизошел до его задницы. Злые языки поговаривают, что он любитель некоторой грубости.
Дарс обезоруживающе беспечный какой-то, словно не он две лучины назад всамделишно умирал. Делает то, что вообще-то скорее уж ей полагалось, наводя порядки и Эли думает, что устала просто смертельно, но об этом совершенно нельзя ему знать и на руку предложенную едва опирается. О том, что одержимым вполне легко уловить эмоции смертных девушка старается не помнить, деловито собирая разбросанные склянки убрав на стол.
— В комнате приведу себя в порядок.— морщится, — Чтобы нас отмыть нужна целая купель, но довольствуйся тем, что есть.
Остывшую воду приходиться согреть, добавив любимые им ароматические масла, оставленные слугами рядом. И нерешительно замереть рядом с ванной, не зная, как поступить дальше: она ужасно не хочет оставлять его прежде чем не убедиться, что уснул, в порядке и в тот срок, что для себя отведет не понадобиться ему. Но такт и зарождающееся смущение требуют иного.
Эли неловко кусает многострадальную губу, прежде чем поддаться желаниям и остаться, возвращаясь к столу.
— Ванна ждет, — бросает через плечо, отвернувшись ради сохранения малейшей видимости приличия, деловито смешивая в чаше эликсиры, разбавляя водой из кувшина.

Отредактировано Amariel Mirs (2018-11-26 18:18:28)

  • Ор выше гор 1
  • Какое вкусное стекло 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

— О, я постараюсь держать себя в руках, — шутливый тон совершенно не соответствует общему виду, но когда его слова соотносились с внешностью? Дариус носил маски, играя с людьми, чем он хуже? Его настоящая личина словно отвратительный, уродливый зверь с оскаленной пастью, с которой капает вязкая слюна. Образ мальчишки, запертого во взрослом возмужавшем теле нравился ему куда больше. Авелан скептически изогнул бровь, слыша как сквернословие срывается с губ эльфийки, но на губах у него появляется ее любимая кривоватая улыбочка. — Не думаю, что Бойня захочет узнать, какую именно грубость может предпочитать посол.

Он качнул головой, с презрением убирая упавшую на лоб сосульку грязных слипшихся волос. Девчонка так старается казаться сильной, вызывая у него одновременно уважение и беспокойство. Ему никогда не хотелось брать на себя ответственность за чужие жизни, но сосущее ощущение под ребрами, словно часть Дариуса действительно осталась в нем и требовательно копошилась, вынуждала его установить негласную опеку над Амариэль Мирс. Позаботиться о ней, как это сделал бы его реципиент.

Авелан наблюдает за ней с легким прищуром — ему не нужно далеко копать, чтобы понять ее чувства, ощутить ее усталость вкупе с облегчением, что все не кончилось еще хуже. Он знает, сотни раз видел, все эти мелкие поспешные движения, когда она пытается чем-то себя занять, чтобы не сидеть без дела. Все для Моранте, ничего для себя. Покусывание губ кажется ему очаровательно милым, пока Эли сомневается, разрываясь между своими желаниями и правилами приличия. Желаниями молодой девушки, расцветшей не хуже изысканной розы из сада архонта. Ее выбор так предсказуем.

Он проходит к высокой ванне, касаясь подушечками пальцев водной глади, все еще беспокойной после добавления масел. Как по нему — не достаточно горячей. Запах навевает какие-то воспоминания, но образы слишком туманны, чтобы понять их суть. Позже он разберется с наследием Дариуса, прокручивая его жизнь от начала и до конца, чтобы стать им целиком, слиться воедино. Водная гладь расходится мелкой рябью под воздействием магии и будто бы недовольно отступает от его руки.

Авелан оставляет воду в покое, наигравшись с ее температурой, наконец-то потянувшись к тому, что когда-то звалось одеждой. Под ней кожа не настолько грязная, но все равно покрыта серо-бордовыми разводами. Мускулы перекатываются и он ловит себя на мысли, что ему нравится тело Дариуса, так напоминавшее его собственное, что тысячи лет назад ему дал Эльгарнан. Высокий, сильный и... относительно здоровый. Всего лишь нужно подправить некоторые детали.

Он поднимает голову на звук стекла, и не может сдержать улыбки. Авелан подходит к ней сзади, совершенно бесшумный, словно тень. Рука сама собой поднимается и тянется к волосам, но не касается их. Светло-голубые искорки сыпятся с его пальцев, обволакивая юную эльфийку словно тысячи маленьких светлячков. Он комбинирует заклинания, превращая два простых действия в сложную, но невероятно красивую сцену. Пятна крови испаряются с ее одежды, разглаживаются складки, что оставлены тонкими пальцами, нервно сжимавшими ткань. Где-то с первого этажа до него доносится отголосок чужой сильной эмоции — Люций почувствовал колебания в магическом фоне и точно определил их источник. Заклинание растет, обволакивая девушку, теплое и мягкое. Успокаивает ее, рассеивая страхи, убирая тревоги.

— Так намного лучше, — его голос тихий, но уверенный. — Тебе не к лицу кровь и страх.
Сделав свое грязное дело, он резко разворачивается и отходит назад, словно не желая смотреть в глаза и держать ответ за свои действия. Стоя к ней спиной и не думая о последствиях, он избавляется от остатков грязной и рваной одежды, залезая в ванну. Авелан смотрел в одну точку, не мигая, задумываясь о причинах некоторых своих поступков. Он всегда был порывистым, давая волю сиюминутным желаниям. Привык делать что хочет и не отчитываться. Но сейчас? Он словно бы забыл, что в мире смертных столь много ограничений и правил поведения. Ему не стоило поддаваться порыву сделать, с его точки зрения, как лучше, тем самым нарушая чужое личное пространство. Забыл, сколь чувствительны юные девушки. Не подумал о ее чувствах.

Авелан злился и воздух вокруг него нагревался, создавая парниковый эффект. Он не знал, как поступить, если Эли решится подойти к нему. Вся эта ситуация, в которой отголоски личности Дариуса переплетались с его восприятием этой девушки, сводили духа с ума. Желая убежать от самолично созданных проблем, он окунается в непомерно горячую воду с головой, задерживая дыхание почти на минуту. Давящая тишина не приносит покоя, и он выныривает, случайно проливая часть воды на пол. Взъерошивает волосы, что требуют тщательного мытья и расчесывания, если ему не приспичит их сейчас отстричь, срывая на них свое раздражение.

Почему он не может все исправить?

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Ломай меня полностью 1
  • WAT (°ロ°) 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Он так близко, что дыхание перехватывает и это странно по меньшей мере — не впервой ведь, чтоб вот так запросто нарушали все мыслимые границы личного пространства.
Он так близко, что только чуть назад податься, чтобы опереться и почувствовать ярче волнующее тепло за спиной, впитать ощущение силы и защиты сквозь кожу. Руки едва ли не ломит от такого, вынуждая души порывы в узде держать и это очень даже не просто.
Замереть и не двигаться оказывается единственно верным выходом в попытке сохранить никому не нужные приличия. А может просто боится как всегда боялась стать навязчиво-неудобной со своими чувствами и желаниями; она, право, и сама уже не знает.
— Ванна же остынет, — сообщает робко и приглушенно, надеясь, что смилуется и отойдет потому как близость такая, когда еще не привыкла его по иному ощущать на ослабевших нервах сказывается не благоприятно и в руках себя держать вроде как по истине геройский поступок.
Вместо ответа ее мягким светом окутывает, заставляя завороженно смотреть на ласково касающиеся кожи всполохи, чувствуя как прочь тянут все темное и страшное, стирая травящее изнутри как кровь с ладоней. В первые мгновения пугливо-упрямо пытаться уцепиться в них: мое ведь, оставь, не тронь. Но это много больше прикосновений спутницы-Надежды, возвращающей духовные силы самим присутствием, много больше всего, что чувствовала прежде в Тени или яви и протесты, что-де не стоит ему сейчас колдовать и тратиться на такую мелочь, с которой вода и пламя управятся, остаются невысказанными — как дерзнуть прервать подобное?
Тепло касается самого сердца и разума, окутывает, колдовской колыбельной успокаивает и все что может — только голову склонить и прикрыт глаза в немом принятии помощи. В сознание и верно проясняется, словно туман разогнали и больше не хочется за ребра хвататься боясь, что вот-вот треснут от клокочущего под ними; усталость, спокойные искры свежей утраты — но ни чего из того, что гнало бы в темный закуток.
Займи иной его место — не позволила бы вмешаться. Сочла, что непозволительно, недопустимо чувствовать что-то иное сейчас, что это слабость — не суметь перебороть самой, когда как никогда прежде должна стать сильной, той кем желал видеть ее наставник.
Что это неуважение и едва ли не предательство — не питать всепоглощающего  горя и тревоги.
Он — не спрашивает. И даже благодарна зная, что не решилась бы просить и соглашаться.  Только досадует, понимая, что главное упустила — если раньше его обмануть сложно было, сейчас и вовсе читать открытой книгой станет. Благодарит тихо и сдавленно, смятенная в равной степени его близостью и обескураживающим пониманием как бесполезны попытки прятаться под масками.
Особенно теперь.
Когда Моранте отходит дышать становится легче, только словно тепло забрали заставляя зябко передернуть острыми плечиками, едва ли не с удивлением в своей ладони замечая забытую склянку, понуждая спешно припомнить, что уже намешать успела. И зелье свое, чтобы подстегнуть организм к скорейшему восстановлению готовит дольше чем планировала, надеясь, что румянец успеет с щек сбежать.
Не сбегает — вспыхивает с новой силой, когда позади шелест раздается, тяжело и глухо падает ткань, а следом плеск воды; право, оставь он ей страх и тревоги, может и не так остро бы реагировала. Сердце предательски вздрагивает, чтобы зайтись сумасшедшим ритмом; сознание совсем непрошено рисует картины за спиной, вынуждая упрямо тряхнуть головой. Зелье уже с пару минут как готово, перемешивать его дальше совсем уж глупо будет, и воцарившаяся тишина только сильней общую неловкость делает. Эли тихонько вздыхает, понимая, что ничего не спасет, набирается духу прежде чем обернуться.
И если прежде сердце вздрогнуло, то сейчас ему впору клеть пробить.
Сглатывает, стремясь дышать ровно и спокойно: она видела его не единожды практически обнаженным, да и сейчас не то, чтобы много недозволенного взгляду предстало, чтобы не знать куда деть себя от заполонившего стыда и неловкости. Только приказывает себе вцепившись пальцами в чашу не пялиться, заранее зная, что зрелище молодого Моранте в клубах пара терзать будет не одну ночь. И ее почти воротит от себя, своих никчемно-неуместных чувств на фоне произошедшего — ей скорбеть и готовиться к погребению, ступать помогать с церемониалами, мать наверняка подле тела наставника молитвы читает коленопреклоненная, а она… позор-то какой.
Пустоголовая влюбленная идиотка, забери ее Бездна. Издевательство полнейшее.
У Моранте движения те, которые слуги видя почитали за благо убраться подальше — до краев раздражен, неловко пытается управиться с волосами заскорузлыми от крови. Эли стреляет взглядом на спасительную дверь прежде чем с места двигается, хлопнув ящиком стола, вопреки настойчивому желанию убежать, пока от смущения-стыда вовсе не лишилась разума, подходя к ванной. Если сейчас уйдет наверняка спустя пару часов застанет с новой стрижкой, и добро будет если поправить сможет хоть как-то кроме бритья наголо.
Так и идет — в одной руке чаша, в другой гребень. И даже кончики ушей из-под разворошенной прически пылают не хуже щек.
Не смотреть в едва-едва мутную воду поступок геройством соразмерный разве что воздержанию от демонских соблазнов, но на том поприще она преуспевала пока и здесь, надеется, справится. Эли опускается на колени за его спиной, — так видно только голову да крутой покат плеч, вполне сносно, — в руки едва ли не насильно впихнув чашу, пока не успел запротестовать.
— До дна, — не терпящим возражения тоном заявляет, касаясь прядей гребнем.
Осторожно вычесывает едва размокшие сгустки, сдобрив душистым мылом, чувствуя жар пара. Вода чуть холоднее кипятка, когда горстью набирает, морщится: не по ее кожу подобные изыски. Методичные движения даже успокаивают по-своему и стыд понемногу уходит так делом своим увлечена оказалась. Осталось только тишину давящую разбить хоть чем-нибудь, только на ум толкового ничего не приходит.
— Когда все закончится, давай уедем? Подальше от столицы. В конюшнях несколько новых жеребят появилось, а в Ста Столпах сейчас сады цветут. Всего на неделю — не более. Тебе не помешал бы отдых.
И время свыкнуться с новым подальше от всех, решив, что делать дальше. Понимает, что мечты напрасны — дела привяжут сильней любых оков. Выбора особо не будет.

  • Like 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Авелан вздрагивает, принимая буквально всученную ему в руки чашу с зельем. Конечно, он ощущал ее шаги — как бы он не блокировал свои способности, ее эмоции, яркие и пылающие, проникали под его кожу. Они сменялись красочным калейдоскопом, от невероятного смущения до злости на саму себя. А он просто улыбался, благо девчушка не видела этого. Авелан подносит чашу к губами, принюхиваясь к зелью, словно Эли могла отравить его. Он различает знакомые запахи трав и тонкий цветочный аромат, оставленный руками эльфийки. Она всегда пахла по-особенному: весенним бризом и полевыми цветами, ясным днем и утренней росой. Необычная, легкая и манящая. Авелан коротко вздыхает, ощущая на языке вкус заботливо приготовленного ею напитка, думая о вкусе ее кожи на тонких запястьях. «Испить ее до дна». И он не уверен, что думает в этот момент о чаше.

Доверяй ей. Мысль бьется в сознании, когда реальность становится слишком размытой. Он устал и измотан, и вся его былая бравада сходит на «нет», когда силы словно бы покидают его, а тело послушно расслабляется в горячей воде. Авелан чуть отклоняет голову, подставляя ее чужим пальцам, что перебирают слипшиеся локоны. Ему кажется, что она колдует, не иначе, ведь по-другому их невозможно было бы разобрать в некогда мягкие пряди волос цвета платины. Реальность издевается над ним, пытаясь увести сознание в небытие, убаюкивая, и он лишь на мгновение подчиняется ей, закрывая глаза. Ему хочется, словно большому коту, ткнуться носом в эту маленькую теплую ладошку, впитать аромат кожи, от которого, ему кажется, все сворачивается внутри. Голова откидывается назад, открывая ее взгляду его лицо, оставляя открытой шею. Столь доверчиво, столь уязвимо. Его сущность требует прекратить это, не доверять никому, пока враги не будут обращены в прах. Но Дариус, столь свежий в его памяти, шепчет что-то ласковое в его сознании в адрес этой девушки. Умиротворение огнем растекается по его венам, вырывая краткий выдох облегчения из несколько минут назад надрывавшихся легких. Он доверяет ей.

Его губы тихонько шевелятся, будто молитву шепчет. Беззвучно, торопливо. Столько предстоит сделать, столько понять. Как ему прожить человеческую жизнь, не зная, каково это? Он не знает собственное тело, из памяти выискивая подсказки о потребностях. Он не понимает чувств и эмоций на должном уровне, чтобы не выделяться среди смертных, не вызвать настороженности у близких. Желание мстить тлеет угольком в нем, но он не может поддасться ему сейчас. У Маркуса будут вопросы. У всех будут вопросы. Если он хочет жить вместо Дариуса, ему стоит быстро учиться играть по правилам реального мира. Научиться думать как человек, говорить как человек, двигаться как человек. Сможет ли он забыть о том, кем был создан?

Густые брови сходятся на переносице, когда он хмурится, озадаченный предложением. Зачем ему отдых?
— Время - самый ценный ресурс, которым люди могут владеть...
Веки разлепляются с усилием, и его глаза, ярко-голубые, словно небо ранней весной, встречаются с ее золотистыми, теплыми, словно топленый сахар с россыпью звезд. Слова застревают в глотке, и Авелан замирает, любуясь пляшущим в ее зрачках отражением огня свечей, словно под гипнозом застыв, забывая дышать. Дариус в его сознании копошится, ворча, чтобы не смел трогать. Она прекрасна, невинна, изумительна и... недоступна. Она любит Дариуса, а не его. Он не может ей ничего дать. О, великий Отец, он не способен даже испытывать человеческие чувства!

— Где-то должен быть остров. Он непременно должен быть, — он говорит очень тихо, как будто сказку читает на ночь, продолжая смотреть в ее глаза, не замечая, как зрачки расширяются, а радужка темнеет. — Там солнце разливается по белому песку, и волны океана плещутся под ногами. Там бесконечное лето. Там не нужно быть кем-то другим, притворяться, от кого-то зависеть. Там можно делать, что хочешь, думать о чем захочешь. Будем ловить пену волн под ногами, что щекочет пальцы. Слушать шум моря, провожая закаты и встречая рассветы. Я знаю, такой остров где-то есть. И я обещаю, что мы сбежим туда... —  не смей кормить ее обещаниями! — когда все закончится.
Но закончится ли? Его ждут дела, и он не справится сейчас без нее. Единственной души по эту сторону Завесы, что знает правду.
— Ar isalan a'halani, Da’lath’in.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • WAT (°ロ°) 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Ласково перебирать пальцами и гребнем пепельное серебро, отяжелевшее от воды, касаться бережно, словно к святыне, боясь боль причинить. Недостойная похоть отступает прочь, когда тот, кого от любых невзгод под ребрами спрятала бы, доверчиво подставляется под ее полу-ласку, клонит голову ей в ладони, отводящей пряди с чела, смывая с них пену и грязь осторожно-заботливо, не замечая неудобства позы коленопреклоненной. Чувствует, как полыхающая раздражением аура отступает и, если не прислушиваться как ей подобным дано так легко ошибкой счесть то, что чувствовала и видела прежде. Только немного покалывает подушечки изнеженных пальцев, когда ненароком касается влажной кожи, и списать это до обидного не на что; только на границе разума ворочается тревожная мысль, жизни которой отчаянно не дает.
У Дариуса глаза закрыты и это хорошо просто донельзя, потому как ее взгляд беззастенчиво прикован к двигающимся в безмолвном шепоте губам, к капелькам на выступающих ключицах и открывшейся шее, к жилке за трепет которой себя не пожалела бы. И снова внахлест радостью, страхом и нежностью острое осознание его присутствия, возвращения, самого существования в этом мире, в ее жизни. Знает ли, что спас просто вернувшись?
"Люди" на его губах так звучит, что впору вздрогнуть от чуждости, отрешенности интонаций, словно себя к ним уже не причисляет. Сдерживается лишь на краткий миг замерев, ласково ведет кончиками пальцев по залегшей меж бровей морщинке, откладывая гребень. Мягко и без укора, чуть скрасив отголосками эфемерной легкости, под ней пряча истину, соглашается с поправками:
— Твоя правда. Но люди не всегда способны им верно распорядиться. Каждому порой необходимо немного времени потратить ради себя, чтобы вернуться позже с новыми силами. Иначе не жизнь, а существование будет. Разве тебе не нравилось, иногда забыв о делах, творить, что душе угодно?
Эли ведет пальцами по скулам и линии подбородка, смахивая капельки воды, к шее прикрывая ее ладонями в бездумно-защитном жесте. Так и замирает, склонившись над ним, когда едва ли не сонно распахнувшиеся глаза находят ее взгляд и словно насквозь, по ребрам, сердцу, сознанию — сумасшедшим восторгом. Не по тому что у зрачка само небо и море, ставшее грезой слишком многих, ставшими для нее теми, чей взгляд искала везде, робко надеясь однажды увидеть отражение своих чувств. От того что видит в них дух захватывает, заставляя сердце биться чаще; смотреть в них словно в иные миры, чужие сны, чужую волю. Смотреть и безоговорочно соглашаться с несказанным: веришь, что невероятна?
Верю!
Он шепчет вкрадчиво-тихо, так демоны в ее снах шептали, раз за разом гонимые прочь волей девчонки. А его слушает завороженно, едва касаясь ладонями разгорячено-влажной кожи, взглядом упивается; чувствует теплый песок под ступнями и солнце на щеке, ощущает бриз солью касающийся губ. Так просто, так по-детски наивно поверить в не обозначенной ни на одной карте остров, на который не добраться ни на крыльях драконов, ни под парусами самых быстрых кораблей, только сном разве что, резвящимся по утру. Она должно быть и на проклятый "Ветреный Марчанин" взошла бы, в самое сердце бури очертя голову, если бы за руку повел, если бы так добраться можно было, чтобы там остаться.
Эли склоняется ближе, не замечая как золото пряди выскальзывает из стеснившей их ленты, падает на его плечо. Хочет молить, цепляясь в него ломкими пальцами: уведи туда немедленно, сейчас такое начнется, что хуже и в бреду горячном не выдумаешь и те из ведения ни за что не успокоятся, пытаясь добраться до тебя.
Амадеус обещал, что хорошо все будет, когда неумело пряча тревогу интересовалась и слова не сдержал, а им теперь назавтра у погребального костра прощаться. Не винит его в том, конечно же не винит, куда там обиду таить на него.
Но хоть ты сдержи.
Знает — ни за что не сбежит, ни сейчас, ни позже. Это лишь сказка перед сном, утешающая наивную девчонку, отчаянно пытающуюся быть больше, чем есть на самом деле.
— Тогда мне стоит набраться терпения, — шепчет приглушенно, когда голос окончательно подводит, — А тебе — помнить, что обещал. Будь осторожен. Теперь как никогда прежде, будь осторожен.
Язык чуждых ей предков срывает судорожный вздох, силком вбитый обратно во избежание — совершенно не обязательно ему знать, как просьба помощи приводит в смятение: разве не в праве рассчитывать на нее без лишних слов? Разве не знает, что не сумеет отойти в сторону сейчас? Хуже, что сама знать не знает, чем и как ему помочь дальше. Случившееся не исцелишь ее даром, не призовешь духов, дабы переиграть все иными нотами; с бессильной яростью осознает насколько слаба, насколько ничтожны все прошлые изыскания, бессонные ночи за манускриптами против предстоящего. Только размышлять об этом бесполезно, все равно не сможет рук отпустить и наедине с бедой оставить, прикрывшись неумением и слабостью.
— Разве может быть иначе? Нет ничего такого, чтобы не сделала ради тебя. Чтобы не случилось, я всегда буду рядом, пока нужна тебе. — Эли неловким поцелуем мажет по его виску, легко касается щеки. — Но сейчас мне нужно идти. Хорошо? Необходимо подготовиться к погребению… И успокоить Феликса — наверняка он место себе не находит от волнения. Постарайся немного поспать. Я зайду чуть позже.
Покои эльфийка покидает борясь с желанием остаться, — великолепно, Эли. Обещая рядом быть тут же сбежала, — чувствуя, как неуместно щиплет глаза и горло предательски першит. Только когда за спиной закрывается дверь, прижимает ладонь к губам, борясь со слезами упрямо тряхнув головой — обещала ведь себе: ничего подобного, пока все не решится.
И похоже это случиться не скоро.

  • Like 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Быть осторожным так просто или так сложно? Наверное сложно, но не потому что безрассудный, а потому что обещать этого не может. Его жизнь всегда будет в гуще событий, на поле боя или на тесных улочках Минратоса. Он воюет всю свою жизнь и шрамов на нем куда больше, чем на теле молодого Дариуса. Убери магию, что стягивала края кожи и он превратится в кровоточащий комок. Он помнит каждый клинок, вспарывающий плоть, каждый хруст ломающейся кости, каждый ожог от огня или кислоты, когда кожа пенилась и бугрилась в агонии. Он — сплошная рана. Живое оружие, что превозмогало любую боль во имя цели.
Он не сможет быть осторожным так, как того хочет малышка эльфийка. Его ярость никуда не делась, горячей точкой пульсируя в сердце, на время затаившись, но стоит воззвать к ней и все вокруг обернется пеплом, словно снег ложащийся на землю. Его ярость — его сила. Придет ее время.

О чем она говорит? Авелан обеспокоенно всматривается в ее лицо, не понимая. Он видит тревогу, граничащую с паникой, слышит ее в торопливых словах, в неловком и быстро поцелуе. Слишком быстром. Словно пташка, она вспорхнула и улетела за пределы досягаемости, оставив после себя цветочный вихрь и обжигающий след на коже. В смятении, он касается пальцами места на щеке, где с секунду назад были ее губы. Кожа пульсирует, горит, но совершенно не так, как от ожога. Авелан задумчиво смотрит на дверь, гадая, что произошло. Это реакция на его слова? Зачем ей успокаивать Феликса? Он прислушивается, выискивая в потоке траурных эмоций уже своего управляющего, что спокоен и собран, готовый выполнять работу. Бровь сама собой приподнимается в немом вопросе и чувство, что его обманули неприятно сосет изнутри. Почему Эли соврала ему?

Просидев так несколько минут, но так и не найдя ответа, Авелан отбросил навязчивые мысли об эльфийке, решив, наконец, завершить купание и заняться чем-то полезным. Мытье не заняло много времени. После него вода приняла странный оттенок, который портил его эстетические вкусы и вызывал лишь единственное желание избавиться от наполненной ванны в его покоях. Бытовое заклинание сушки неспешно вычерчивало на нем светящиеся всполохи, приятно покалывая кожу — на полную сушку уйдет не больше пары минут. Оставляя мокрые следы на полу, он прошел к гардеробу Дариуса, даже не представляя, что ему выбрать. Вкусы у сосуда были весьма специфичные, либо балансируя на грани практичности и моды, либо впадая в вызывающие крайности. В итоге он счел более подходящим нарядом то, что хранилось Моранте отдельно от парадных костюмов и модных брюк. За что ему нравился Тевинтер, так это за возможность ходить в одежде, по крою напоминающую легкую броню, и при этом на тебя никто не будет смотреть с удивлением.

Авелан критически осмотрел свой внешний вид, не забыв самодовольно усмехнуться. Это был его первый выход в качестве Дариуса, решающий момент, который покажет, сможет ли он сыграть эту роль и обмануть тех, кто знал Моранте лучше остальных. Он не собирался обвешиваться оружием в собственном доме, в конце концов с ним всегда была его магия, но кинжал, вошедший в крепления как в родные, словно бы успокаивал пребывающего в раздрае духа. Поправив и затянув все застежки сложной одежды, он уверенным шагом вышел из комнаты, практически тут же наткнувшись на застывшего в изумлении Феликса, который ему что-то нес. Какое-то время назад умиравший Дариус сейчас выглядел живее всех живых, пусть и чересчур бледным. Ему бы стоило валяться в кровати как сказала Эли, но вид чудом выжившего Моранте говорил об обратном — деятельный альтус явно не собирался сидеть на месте и вырядился как будто решил, что его выпустят из этого дома.

Авелан смотрел на окончательно впавшего в ступор Феликса, Феликс смотрел на него, изредка тупо моргая. Управляющий определенно забыл, зачем шел. Дариус по-птичьи склонил голову набок и это движение вывело мужчину из стазиса.
— Господин!
— Шшшш! — Моранте шикнул на него, приложив палец к губам. Вот только шума ему не хватало, на который тут же принесется перепуганная Эли. — Подойди.
— Господин, Вам нельзя вставать!
— Почему? — управляющий тупо открыл и закрыл рот, не найдя что ответить. — Это мне? Спасибо, — не обращая внимания на изображавшего выброшенную на берег рыбу Феликса, Дариус забрал у него кувшин с какой-то непонятной жидкостью. — Феликс, ответишь мне на пару вопросов?
— К-к-конечно, милорд.
— Как давно здесь... «посланец»?
— Господин Нептис приехал рано утром, шторм еще в море был.
— А когда стало известно об отце?
— Приблизительно тогда же, — на немой вопрос Дариуса он поспешно поправился: — Он приехал чуть позже Миккена, который пошел по вашему следу, когда вы не явились к сроку.
— Что он сказал?
Управляющий на мгновение задумался, явно стараясь дословно вспомнить разговор с Нептисом. Но получалось у него не очень хорошо, сказывался шок от полученных новостей. Авелан же беспардонно копался в пляшущих образах в голове слуги, пытаясь параллельно найти интересующую его информацию, чтобы не задавать Феликсу лишние вопросы.
— Простите, я не могу вспомнить точную фразу. Кажется, он выражал соболезнования.
Невысказанное Моранте «вот так сходу?» четко отразилось на лице, из-за чего управляющий резко подобрался, шумно втянув носом воздух.
— У вас есть подозрения?
— Приведи ко мне Маркуса не привлекая лишнего внимания. Придумай что-нибудь. Я буду в кабинете отца.
На этот раз спорить мужчина не стал, учтиво склонив голову и спешно удаляясь. Он выполнит поручение, даже если на языке у него вертелись протесты и он был слишком обеспокоен состоянием своего господина. Ему очень хотелось знать, что сделала маленькая эльфийка, как вытянула его, стоящего обоими ногами в могиле. Но он никогда об этом не спросит прямо.

Маркус появился на пороге кабинета Амадеуса, сверля ученика подозрительным взглядом и не приближаясь. Генерал был умен и осторожен, и Авелану не стоило относиться к нему легкомысленно.
— Смертельная рана?
Цепкий взгляд стальных глаз не отрывался от уродливого шрама на груди Дариуса, что красовался из-под одежды.
— Да. Дариус, которого ты знал, умер на той улице, Маркус.
Люций лишь хмыкнул, неспешно сокращая дистанцию, будто приближался к дикому зверю.
— Пока еще нет.
Авелан лишь пожал плечами. Он никогда не лгал, но люди сами обманывались, понимая прямоту слов за метафоры.
— Что происходит? — генерал прекрасно понял, что его позвали не в качестве жилетки для плача. В голове у него вертелись те же вопросы, что и у Феликса, но он не спрашивал, ибо знал, что получит свои ответы позже. Внешний вид вполне живого Дариуса его напрягал, но Люций, привыкший доверять своему чутью, никак не мог понять, что именно ему не нравилось в ученике.
— Думаю, что Нептиса архонт не посылал.
— Причина?
— Не сходится по времени. И он знал, что случилось.
— Ты понимаешь, что будет, если ты ошибся?
— Знаю, — Авелан досадливо поморщился, понимая, что был слишком ослаблен, чтобы даже пытаться воспользоваться своими способностями и искать предателя сразу.
— И куда?
— В зал, — Дариус дернул уголком губ, замечая вопросительный взгляд Маркуса. — Его отмывать проще.
— Надеюсь, ты не сам собираешься... разминаться.
— Я могу и без раскачки.
— Чтобы сразу отхватить по неосторожности, видал уже. Давай ты хотя бы для вида вернешься в постель на пару деньков, пока сюда не явился сам Черный Жрец, чтобы лично посмотреть на чудесное выздоровление, заодно прихватив с собой Литанию и парочку убийц для подстраховки.
— Я польщен, но откажусь. Успею отлежа...
Звук разбившегося стекла заставил двух мужчин резко вскинуть головы и посмотреть на закрытую дверь. Судя по всему, кто-то обнаружил отсутствие альтуса в его покоях. И следующий крик, казалось, достиг даже самых дальних уголков поместья.
— ДАРИУС!!!
Судя по визгливым ноткам кричала явно не Эли, но появление медиума на этаже, ровно как и всех остальных слуг, было лишь вопросом ближайшей минуты или двух, судя по доносившемуся до них топоту ног. Маркус иронично посмеивался в седую бороду, оценив страдальческое выражение лица своего ученика.
— А я говорил тебе идти в постель.

Дверь в кабинет распахнулась и на пороге застыла бледная как труп служанка. Именно она обнаружила окровавленную одежду на полу рядом с ванной, так же полной крови. При этом умиравшего Дариуса нигде не было видно. Представить, о чем подумала девушка, было не сложно.

На лице Маркуса отчетливо читалось «сейчас кому-то влетит» и это ужасно раздражало.

Одеяние

https://pp.userapi.com/c851020/v851020249/6638a/ffHWK8Y8xwk.jpg

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Ор выше гор 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Спать Эли так и не ложиться, справедливо полагая, что чары Дариуса позволят продержаться достаточно долго и когда сторицей вернувшаяся усталость возымеет действие сновидений — наверняка тягостно-кошмарных — не будет. Хотя полагаться на такое медиуму, запоминающей каждый свой сон, что ни есть нелепая надежда.
Наскоро приводит себя в порядок, сбрасывает платье даже после спасения магией для нее пахнущее кровью, облачаясь в черный мрак простого-неприглядного, и тугой косой плетет волосы; из ростового зеркала глядит пустая-надломленная и страшным кажется, что эта пустота навсегда остаться может.
Поместье оглушающе-тихое, безликое; игра воображения и скорби словно нарочно картины горя не знавшего прошлого рисует, когда ступает по нему. Феликс встречает ее в просторном холле — мраморные плиты уже омыли от крови молодого господина, но Эли словно страшась обходит их посолонь, — неизменно учтиво-вышколенный, только кажется, что за ночь эту чуть больше серебра на висках стало. Впрочем, и это может все та же игра воображения. Дворецкий расспрашивает о ночи, на что ответить ей решительно нечем, кроме как заверений, что Дариус жив и относительно здоров, только все равно в покои никого не пускать-не тревожить. Сообщает ей, не высказав неудовлетворения неловкими ответами: посланник Его Величества изволили отбыть после краткой беседы с милордом Люциусом. Так многозначительно говорит, что ясно становиться — краткой беседой со славным генералом Нептис польщен оказался не то, чтобы сильно. Но его оскорбленные чувства вопреки всему не беспокоят, только само упоминание зудяще-непойманной мыслью. Гадает, сколько пройдет времени прежде чем фора Бойни закончится, и Архонт призовет Моранте для получения ответов. Надеется лишь, что правителю хватит терпения и такта выждать восемь траурных дней.
Может и ей их хватит, чтобы разобраться и понять как дальше быть со всем обрушившимся и этим тихим "ar isalan a'halan" никак не покидающим память.
И словно откликом на чаянья на пороге в конвое с ночи всполошенной стражи Дома любезно посланные Урианом полликторы-жрецы, всем своим торжественно-мрачным видом показывающие, что немедля готовые свой долг исполнить самым надлежащим образом. Эли через силу улыбается с выверенной вежливостью, облачается в любезность и далее гостиной не пускает, пасом ладони дав знак все понимающему Феликсу. Пока тот из ведомых ему закромом подносит кошель благодарностью за тревоги, гася роптания звоном, объясняет непреклонно: забота об усопшем — их последний долг перед магистром, но благодарны будут, если мессу в Серебряном Шпиле проведут за упокой Амадеуса Моранте. И с прославлением Его Святейшества, Владычицы и Создателя разом, отправляет жрецов прочь, опасаясь, что не только Погребальные Песни читать над телом присланы.
Обязанности с Феликсом распределяют на двое. Ему — подготовить носилки и родовой мавзолей, встречать тех, кому вздумается слова соболезнования не только бумагой передавать с легконогими гонцами, и по возможности выпроваживать незваных, храня покой господина. Ей уладит финансовые вопросы, согласовав с господином, начать подготовку пиршества и завершить то, ради чего жрецы Уриана являлись.
Эли мешкает два удара сердца, прежде чем сил набирается переступить порог покоев Амадеуса и когда решается все же, душит стон ладонями обхватив плечи; грезящееся намедни возвращается слепящим отчаяньем сквозь чары и внутренний зарок держаться пока все не завершится.
Тело наставника уже омыли, обрядили в парадный доспех; кармин плаща складочка к складочке, величественные драконы рода охраняют покой. В ногах верное оружие и на чело возложен золотой лавр венца достойнейшего. Хочется коснутся его, наивно просить подняться; так нужен ей сейчас, сколькому еще не обучил. Молчит, застывшая у порога, с трудом отводя взгляд.
В тонкой дымке благовоний курильней, в теплом свете свечей опустившаяся на колени и голову приклонившая в молении у скорбного ложа мать кажется печальным духом. И впервые должно быть, смотря на утратившую вновь, приходи мысль: была ли Ашари все эти годы по-настоящему счастлива полюбив благодетеля, не сумевшего — не желающего? — взаимностью ответить либо просто обрела покой, чувствуя защиту и уверенность в "завтра". Можно вовсе ли на счастье рассчитывать, когда знаешь что взаимности не будет?
Ашари поднимает голову, прерывая молитву Фалон'Дину, не поднимаясь сама; Эли сжимает в пальцах ткань платья, видя опустевший взгляд матери.
И понимает, что не хочет знать ответ. Уж лучше нелепая надежда на "однажды".
— Он посмеялся бы узнав, что я читаю о нем эльфийские молитвы. 
— Думаю, в богов он верил не больше моего, — отзывается и ближе подходит, обнимая за плечи, опустившись рядом, — Мне очень жаль, мама. Если бы я была рядом…
— Ты бы погибла,  — перебивает, и молчи несколько мгновений, прежде чем насквозь пустым, болью режущим откровением продолжить, — Порой я завидовала той, кому он отдал сердце. Не знаю Корделия или же иная женщина, но она была счастливейшей из смертных. Амадеус никогда не говорил о ней, никогда не давал мне лишних обещаний и надежд, и видят Творцы, осудил бы мою зависть, прознай о ней. И был бы прав: когда я соглашалась на его предложение покинуть Орлей, это было отчаянье уставшей бояться за дитя матери. И он развеял его, ни мгновения не позволив сомневаться в себе. Амадеус заслуживал уважения и любви, никак не завести к его призракам.
Ответ, который не желала знать заставляет вздрогнуть, прижаться чуть сильнее чувствуя легкую горечь лаванды, путающуюся в материнских волосах, зажмуриться, справляясь с нахлынувшим.
— Как Дариус?  На миг даже я испугалась, что он последует за отцом.
— Он жив и это главное. Понадобиться время, прежде чем полностью оправится — ему крепко досталось. Но я не уверена, что он готов его себе дать.
— Непрошибаемое упрямство Моранте... — с надломленным смешком отзывается мать, выпутавшись из объятий, ласково коснувшись ее щеки, — Приступай, малышка. Нечего со мной возится, когда столько хлопот.
Чары над телом Эли плетет искусной вязью, тонким узором скрывает смерть, защищает от тления, духов и демонов. Даже такая малость с трудом дается после безумной ночи и Ашари мягко подхватывает заточившуюся дочь. Но не просит отдохнуть — она утешение ищет в молитвах, Эли забвение в делах.
Только когда покои покидает, материнское предупреждение доноситься тихим шепотом:
— Будь ему вернейшей опорой, da'len. Но не позволяй надежде обмануть себя.
И Эли только радоваться остается, что мать не видит ее лица, закрытых мимолетным сожалением глаз и прикушенной губы; слишком запоздало откровение, да и она никогда не умела учится на чужих ошибках.
Крик нагоняет ее на лестнице, намеренной отдать распоряжения о завтраке для Моранте, надеясь отнести лично не нарушая вынужденного затворничества. Крик такой, что ужасы, плеснувшие в сознании калейдоскопом с места срывают на раз; так не кричат от радости встречи, даже в счастье вышколенные слуги на забывают о должном уважении впадая в фамильярность.
Дверь в покои Дариуса настежь,  одного взгляда хватает, чтобы стеснило горло паникой — пусто. Перемахнуть через осколки-лужу, не пытаясь разобрать что это, опрометью по коридорам, туда где уже зарождается встревоженный шум.
У кабинета Амадеуса скромный симпозиум сбившихся слуг, запыхавшийся Феликс со стражей за спиной подоспевает с другой стороны. Ревущую горничную за плечи к себе, огладить вздрагивающую мельком, поверх бросая взгляд в кабинет; виновники едва ли не позабавлены, за шкирку бы их да встряхнуть посильней, обложить портовой руганью, когда первая волна облегчения проходит, сменяясь раздражением. Вручает девчонку заботам Феликса, окидывая взглядом собравшихся, на дворецком особенно задерживаясь: просила ведь в покои Дариуса никого не пускать. Говорить так, как учил ее до становления лаэтан наставник, облекая слова мягким приказом, отыскивая ноты отродясь не ночевавшей власти:
— Полагаю, у всех есть дела и стоит вернуться к ним. Феликс, будь добр, распорядись прибрать в покоях. И прикажи подать завтрак, раз уж милорд Моранте изволил осчастливить нас своим присутствием вне спальни, не иначе как милостью Создателя почувствовав себя достаточно здоровым, чтобы стать на ноги.
Феликс кивает побледнев на пару тонов, наспех объясняя страже-слугам, что-де все в порядке, всхлипывающую девушку утягивая прочь. И взгляд на Эли напоследок бросает понимающе-сочувствующий, сродни: "мы ведь еще нахлебаемся с ним, верно?".
Эли вздыхает судорожно, чувствуя как сердце бьется где-то под горлом: "наверняка", и дверь запирает изнутри. Убеждает себя не кричать, не забывать о доспехах любезности и такта, о собственном положении, которое затруднительным делает желанную вычитку.
Расправляет невидимые складки на юбке, пальцы сплетает в замок перед собой, оборачивается с улыбкой вежливости склонив голову в приветствии генерала, чье наличие в ближайшем обозримом пространстве от Дариуса не знает считать ли сейчас за благо: слишком много вопросов, слишком ценит проницательность и остроту мысли воина, чтобы отбросить волнения.
— Возможно я слишком поспешно отвергла предложение посла. В устах архиятра Его Высочества наказ: "должен оставаться в постели " имел бы больший вес, не так ли? Не мне вам рассказывать, господа, что магия — даже та, где задействованы духи и дар медиума, — не всесильна. Ты едва не погиб, Дариус Моранте. Твоя кровь была по всей комнате, холл едва отмыли: можно было без ухищрений и жертв к малефикаруму прибегнуть. Пройдет как минимум несколько дней, прежде чем вернешься в силу.
Подступает ближе, окидывая взглядом виновника переполоха. Подмечает, что опасения напрасны, что свеж исключительно и на ослабленного как она на Императрицу схож. И наряд подмечает, весомо взглядом на полуобнаженной груди задержавшись.
— Смею напомнить, — и в этом "смею" этом ни капли покорности и прошения дерзость извинить, —что в глазах других я целитель-недоучка, неспособная так срастить ткани одним махом из которых целенаправленно попытались сердце вырезать. В поместье сейчас может кто угодно заявиться отдать дань уважения. Сейчас не лучшее время показывать твой несомненно безупречный вкус и невероятно геройские шрамы. Позже хоть на бедре всем заинтересованным являй, но сейчас самое время вспомнить о скромности. Или хотя бы о повязках, раз уж вкус и геройство в сдержанные наряды не вместить.

  • Какое вкусное стекло 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ему не нужно было смотреть на Люция, чтобы видеть и чувствовать ехидную улыбку, расползающуюся на лице генерала, пусть и скрытую частично за отросшей бородой. Эта самая борода добавляла ему с десяток лет и делала его похожим на медведя, что вполне соответствовало байкам, которые ходили про него в столице. Магистры презрительно морщили носы и отводили взгляд в сторону, стоило генералу показаться в верхнем городе. Какой бы чистой не была его родословная, какими бы статусами он не обладал, но выбранная им линия поведения вычеркнула главу знатного дома из списка желанных гостей у магократов. Будь на то воля сенаторов, они бы давно отправили его жить на дикий и неухоженный юг, где, по их мнению, самое место этому упертому мужлану. Маркус на это лишь посмеивался, полностью довольный таким положением — его никогда не воспринимали всерьез, считая тупым воякой.

Эли знала Маркуса чуть лучше остальных, во всяком случае, у нее было понимание, что этот человек умен, проницателен и крайне опасен. И что он друг, готовый пожертвовать практически всем ради тех, кого пустил в свой узкий внутренний круг. Тот самый друг, который открутит тебе голову с тонкой шеи голыми руками, если ты превратишься в угрозу. На их счастье, в этот круг входил и Дариус, и Амариэль. Лишнего генерал не скажет, вопросы задавать пока не будет, принимая случившееся как данность и необходимую меру вне зависимости от того, что там происходило в спальне за закрытыми дверями. Потом, конечно, Люций вынет им мозг через задницу, проведя серию завуалированных допросов, но пока у них была работа и генерал был готов впахивать как проклятый.

Авелан прищуривается, оценивающе поглядывая на эльфийку, цедящую слова чуть ли не через зубы. Будь на его месте кто другой и наверняка бы возмутился тоном такого обращения к человеку его происхождения и статуса от непонятной остроухой, но он лишь ощущает тепло, растекающееся в районе шрама, вызванное удовлетворением увиденного и услышанного. Ему нравится, какие молнии сверкают в этих золотых глазах, как краснеют и подрагивают кончики ушей от злости. Маленькая, яростная Эли. Наверное, умиление было слишком ясно написано на богатом на мимику лице Дариуса, учитывая, как стоящий рядом генерал деловито крякнул, напоминая, что они тут не одни, чтобы играть в гляделки. Авелан виновато потупился, пряча улыбку, за которую некоторые готовы были убить.

— Не стоит так переживать, Эли, — Маркус все же решил спасти своего ученика от заслуженной выволочки. — Ему не посмеют предъявить что-либо в открытую, а слухи всегда гуляют вне зависимости от того, был ли повод. Сам факт его выживания породит сплетни. Однако, — генерал строго зыркнул на Моранте, — я должен признать, что одному оболтусу не помешало бы вспомнить о своих актерских талантах и поиграть в немощного умирающего. Право, Дариус, воспользуйся шансом ничего не делать и получи наслаждение от того, как все с тобой носятся будто ты яйцо королевского грифона. И ради всех богов, послушай свою подругу и обработай рану как положено, а не как умеешь.

Авелан лишь пожал плечами, одновременно признавая справедливость упрека и всем своим видом показывая, что вертеть он хотел что там подумают о нем окружающие.
— Эли, забинтуешь?
Вопрос совершенно не сочетался с утвердительным тоном. Моранте обошел рабочий стол отца, доставая из ящика бинты. На вопросительный взгляд Маркуса он лишь фыркнул:
— Будто ты его не знал. Вечно обрабатывал себя чем под руку подвернется.
Вернувшись, он протянул бинты Эли, совершенно не смущаясь, стянул с себя верхнюю часть одежды и послушно опустился на колени перед эльфийкой, чтобы ей с ее невысоким ростом, было удобно с ним возиться. Демонстративная поза покорности не слишком нравилась Авелану, но он стиснул зубы и постарался заглушить нарастающее в нем напряжение. Взгляд Люция прожигал ему спину. Генерал прекрасно знал язык тела и умел его читать, чтобы понять, что именно творил Дариус. Брови Маркуса удивленно взметнулись вверх, но он тут же нахмурился и отвернулся, делая вид, что книжные корешки в библиотеке Амадеуса стали ему крайне интересными и их непременно нужно изучить.

Авелан замер, запрещая себе шевелиться, и не поднимал голову. Ему не хотелось, чтобы эльфийка увидела в его глазах отчаяние, сковывающее его изнутри. Отчаяние загнанного зверя, который знал, что за этой позой последует боль. Он помнил все будто это было только вчера, только изменилось его личное восприятие с покорности на злобу. Мрачную ненависть к собственной слабости и унижению.

— Где Нептис? — его лишенный эмоций голос заставил изучающего книги Маркуса вздрогнуть и нахмуриться еще больше. Генерал все замечал и вопросы роились в его голове, откладываясь на более подходящее время.
— Отбыл восвояси. Мое общество ему не по вкусу.
— Верни его, Маркус. Пусть за ним отправят кого-то. Он нужен здесь.
— Дариус, он никуда не денется.
— Я бы не согласился. Верните его. Сейчас.

Авелан поднял голову и встретился взглядом с генералом. С минуту они молча противостояли друг другу, пока Люций, покачав головой, не пошел прочь из кабинета. Уходя, он задержался в дверях, обращаясь к Эли:
— Беру свои слова назад. Устрой ему взбучку, девочка.

Подпись автора

Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite

https://i.imgur.com/HRXuNgw.gif


HRXuNgw.gif
Everyone's watching through your eyes
There's only two options
Win or die, win or die
It went from a spark to an open flame
Now destiny's calling out your name
So reply, so reply
And ignite
HRXuNgw.gif
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Гость

Под его взглядом раздражение только большим становится. Почти оценивающий, почти насмешливый, почти поощряющий. Хочется топнуть ножкой, отборных гадостей наговорить и прочь выместись из кабинета — пускай сам о себе печется и делает, что пожелает, не задумываясь ни о чем, раз ее забота так забавляет. Знает, что только больше бы развеселила — разочаровала, уступив? — потому и делает уверенный шажок вперед, вскидывая упрямо острый подбородок, взгляд встречая если не как равная — куда там ей —  то та, кто после ночных метаний право имеет высказывать, что думает и требовать ответственности.
— Нисколько не сомневаюсь, что слухи еще долго будут развлекать всех от знати до слуг, — раздосадовано ведет плечом, — Но предпочту не подкреплять их лишней пищей. Как и ставить под угрозу здоровье слишком деятельного наследника.
Поддержка Маркуса не то чтобы великая неожиданность, но она в уголках губ эльфийки затепливает улыбку, даже когда вполне оценивает фигуру речи хитрого лиса. Впрочем, нет, не лис: anguis in herda. Не зря сторонятся, далеко не только воинскими навыками опасен и славен. Им повезло, что благосклонен к ним.
Останется ли благосклонен если правды дознается?
Ей бинты подсовывают с тем видом, словно им же одолжение и делает исключительно из человеколюбия и желания, чтоб отстали уже. Только вздохнуть украдкой получается, принимая плотный клубок, смирившись с тем, что добиться прибавления к повязке еще и целебных мазей вторым заходом придется. Эли тянет за уголок, разматывая, да так и замирает растерянно, с застрявшей на языке едко-вежливой похвалой его уступчивости.
Дариус Моранте и когда из-за Санторо пришли за ним по слухам не склонил головы, как и позже не выказал ни капли излишней покорности. Эли позабыв как дышать смотрит как не то, что колено преклоняет — у самых ног опускается на оба, замирая что изваяние. У него плечи до ужаса напряженные, головы не поднимает, чтобы хоть взглядом призвать подняться. Ей на миг чудиться дикий зверь у ног, но всего лишь нота, мимолетный отголосок, сродни дежавю — и вспоминает рынок, серебристые ошейники на дорогом товаре, стертые железом запястья и лодыжки тех, за чью свободу посулят слишком мало золота. Вспоминает проигравших гладиаторов, выживших в бою, ждущих милости публики.
Эли сжимает моток сильнее, встряхивает головой прогоняя наваждение, затаивает дыхание, когда тупой иглой бьет под ребро. Пощечину и выговор за дерзость кажется получить легче было бы, чем свидетельницей такого вот стать. Эльфийка в ткань цепляется, как в спасение, сминая пальцами, поднимает растерянный, почти что жалобный взгляд на Люциуса, отвернувшегося слишком поспешно, словно единственное что заботит — книги, которые за столько лет до единой знать должен. Надеялась, что хоть он-то остановит безобразие, потому как что делать с таким Дариусом знает еще меньше, что что делать с Дариусом-который-почти-что-не-Дариус.
Кинутся бы поднимать всполошено, ругать за все хорошее и дурное, не дождавшись помощи генерала, только сейчас ужасно не уместно, только сильней подчеркивать. Так и распутывает бинты, старательно следя, чтоб движения не ломанные-растерянные, чтобы губу не кусать. Еще бы щеки не пекло смущением вперемешку с раздражением.
И ей только в радость, чтоб генерал оставил их, даже не понимая толком на кой понадобился Нептис, от которого избавились чудом, минутами назад желавшая одного — запереть Моранте в покоях на неопределенный срок. Сейчас, что угодно, лишь бы вот это прекратить: хоть Непсиса ему на блюде и Черного Жреца на порог под руку с Архонтом. Через плечо встречается взглядом с генералом у порога кабинете, старательно улыбается ему лукаво, в голос тасуя веселье последними силами:
— С превеликим удовольствием по вашему слову, генерал.
И только дверь закрывается, бросается вперед, швырнув бинты на стол, судорожно хватается за запястья — пальцы едва смыкаются на них — упираясь, поднимая. Шипит приглушенно, опасаясь, что с Люциуса станет задержатся у двери:
— Поднимайся. Поднимайся немедленно!
Толкает к устойчивому креслу, усаживая на край, сметенная и растерянная, с лихорадочным блеском в уголках глаз, румянцем на щеках и высоких скулах. Дергает бинты, едва чернильницу не опрокинув со стола, поднимает его руки.  Мешается все и сразу, раздражает точно так же. Она и сама понять хотела бы отчего так задел: до сбившегося дыхания и колотящегося сердца, неуместной рези в глазах.
—Что тебе вообще в голову взбрело? На колени перед лаэтан! Никогда так больше не поступай. Никогда и не перед кем, ни ради чего — недостойны!
Накладывает повязку, избегая смотреть в глаза; через плечи, по ребрам, утягивая сильней, заботливо расправляя ткань, чтобы меньше дискомфорта доставить. Старается не касаться, не акцентироваться на тепле большем чем могло бы быть у обычного смертного, исходящего от кожи, дыхания на щеке, когда подается ближе, чтобы через плечо перекинуть полосу ткани. Не помнить склоненной головы, напряженных плеч, сжитых пальцев.
— Нептис — зачем ты послал за ним?

  • WAT (°ロ°) 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на дру