Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...
Narrator

XI. Просто пойдём в подвал

Рекомендованные сообщения

[14 Харринга 9: 42 ВД] XI. ПРОСТО ПОЙДЁМ В ПОДВАЛ

◈ Walter Erwin Kratz, Valerie Guy ◈

♛ Game-master (Viraenis Lavellan)

V6Hl4Pj.png

» Морозные горы, СкайхолдЗа окном сильный ветер и снег, по коридорам подземелий гуляет сквозняк « 

 


 

«Люди думают, что пытка — это боль. Это не боль, а время. Время, когда ты медленно осознаёшь, что твоя жизнь кончена».
— Каратель

 

Капитан Габриэль де Пасан, обвиняемый в измене Инквизиции, более-менее пришёл в себя стараниями лекарей. И проблема капитана сейчас не столько в том, что его плечо не зажило до конца, а в том, что из двух допрашивающих только один знает, как правильно это делать.

 

  • Ломай меня полностью 2
  • Ор выше гор 2
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Пробирающий до самых костей ледяной ветер громко стучит деревянными ставнями, завывает, оставляя снежный нанос на крохотном подоконнике — даже внутри уютной, прямо над самой таверной комнаты холодно, даже вечный гомон и гогот снизу не заглушает пронзительных стонов природы, не подавляет навязчивого, давящего прямо на барабанные перепонки гулкого шёпота. Пламя свечей не разгоняет общего мрака, лишь напряжённо колеблется, а тени пляшут по столу и стене, из обыденных, привычных уже предметов интерьера создавая гротескные, сюрреалистические образы: стоит прищуриться, чуть наклонив голову, неотрывно и немигая вглядеться в картину сию на пару секунд дольше обыденного, как всё, Бездне подобно, преображается в настоящий театр ужасов.

 

Вальтер вздрагивает: несколько мерзких и крупных чернильных капель падают на исписанный кривыми, тонкими строками пергамент, пачкая оставшийся пустым чуть помятый нижний правый угол и аккурат рядом с ним — стол. Морщится, выдыхая злобно, почти шипя, собственного лба свободной рукой касается, по шрамам застарелым ведёт и по лишь недавно появившимся пока еле заметным морщин бороздам. Ему кажется, будто за пару недель путешествия по Бурой Трясине и Морозным горам он постарел на десяток лет, будто в копну длинных чёрных волос затесалась ранняя седина редкими серебряными нитями, будто груз убийств и потерь, до того, заглушаемый эльфийским корнем и лириумом, маячивший где-то на периферии сознания, тяжёлым, почти неподъёмным камнем на узких плечах знать о себе даёт, подобно пятну чернильному кровью до самых локтей — нет, выше, до самой шеи — по рукам, змеясь, расползается.

 

Всё эта комната — кровать, стол, скромные пожитки, остатки оружия — напоминает ему о Матиасе, о хороших и дурных моментах из общего прошлого, о настоящем и об, увы, так и не свершившемся будущем. Об его редком смехе, ядовитых и колких фразах и с лёгким налётом вечного перегара и черничного варенья запахе. В такие моменты Вальтер более обыкновенного сумасшедшим самому себе кажется, даже больше — безумным, поехавшим: мысли о доме скорби посещают его всё чаще и на фоне общего делового застоя даже не представляются настолько нелепыми. Ему нужно отпустить и идти дальше, закрыть глаза, как он сделал с братьями, погибшими в Киркволле, вынести урок и забыть. Потому что война никого не щадит, а война — это их работа, как их долг — рисковать жизнями.

 

Но он не может. Как не может и передать эту комнату кому-то другому в пользование — то, пусть и является грамотным распределением ресурсов, циничным, кощунственным ему кажется, до мерзопакостного неправильным, как тревожить старые кости или взывать к давно павшим путём богомерзкой магии. Потому теперь он живёт здесь, охраняя чужие вещи и свои медленно перетаскивая: уж лучше самому вариться в поглощающей без остатка привычной давно печали, чем действиями — бездействием, скорее — своими поносить память покойного, уж лучше каждый день видеть, чем не видеть вовсе, будто бы никогда не было, уж лучше помнить, до мрачного, до болезненного, чем быть откровенно бесчувственным.

 

Вальтер взгляд опускает на строки, всё ещё высыхающие, хмыкает, пробегаясь по ним глазами и в хаотично пляшущих буквах, словах, предложениях целых чувствуя строгость мысли и, одновременно с тем, растекающееся безумие. Новое видение Песни Света, собственный жизненный опыт и почти невозможная в мирное время смена вектора в развитии Ордена, — всё, смешавшись внутри и вовне, на бумагу ложится разрозненными тлетворными идеалистичными мыслями. Знает, то никому не покажет, ровно до тех самых пор, пока его манифест, правила жизни, почти что новая проповедь, не обретёт понятного иным основания, не встанет по строгой форме, прекрасной мозаикой не сложится. Этот лист, как и многие до, пойдёт в топку, так и не высказанным.

 

Рукописи не горят, но, оседая пеплом на дне камина, подобно фениксу, преображаются.

 

Тяжёлый, полный болезненной скорби вздох вырывается из груди, вторя завыванию ветра и стуку в тяжёлую, запертую на щеколду дверь — никто не должен знать об ещё одной странности лейтенанта Крауца. Встрепенувшись, Вальтер головой качает, промаргивается, отходя от поглотившего его наваждения, прячет собственное письмо за донесениями, просьбами от солдат, книгами, очерками и сшитыми папками, выдыхает, вставая с деревянного стула, в пару шагов достигает двери и отворяет её, с приглашающим жестом на пару агентов Лелианы в смешных, похожих на купола с картин Камберленда шлемах вопросительно воззряется. Не здравствуй — не до свидания: те пришли по делу, в Бездну расшаркивания.

 

- Мессира де Пасана наконец-то смогли вывести из весьма прискорбного состояния, лейтенант. Он готов к разговору.

 

Вальтер кивает, снимая с одного из шкафов отороченный мехом плащ и на себя тут же накидывая: наконец-то работа, пусть и слегка не по его специальности. Храмовников учат вести допрос, до того, правда, усмиряя допрашиваемого, но это другое — ставки чересчур высоки, у него нет возможности ошибиться, как и поставить на лоб клеймо, облегчив себе задачу. У него нет возможности импровизировать. Всё должно по протоколу пройти, без сучка и задоринки. От этого зависит не только его будущее положение в агентурных рядах, но и деятельность контрразведки: де Пасан может быть не один, лишь самый выдающийся.

 

Сколько ещё спящих и пассивных агентов бродит по Скайхолду, отравляя работу сложнейшего механизма? Сколько ещё чисток следует провести, чтобы наконец всё пошло правильно, а Инквизиция перестала томиться в бездействии? Вальтер не знает, не может знать, — в конце концов, он не Создатель, не Инквизитор и даже не Тайный Канцлер — потому то вопросы, увы, исключительно риторические.

 

Хищная, собственническая ухмылка трогает и так перекошенное лицо, в неровном свете свечей делая его даже чересчур пугающим, но Вальтер не замечает того: все его мысли, гнетущие и безрадостные, так или иначе сводятся к чужой боли, трансформируясь в предвкушение неизбежного. Руки слегка трясутся, но в них нет напряжения — только желание впиться ногтями в чужую плоть, отчего приходится завести их за спину, сцепив в крепкий замок, и так, почти похоронным маршем, через плац и сеть одинаковых потайных коридоров замка следовать за агентами.

 

Смотрит на хмурое, подёрнутое набившим оскомину зелёным туманом Бреши небо и невольно ёжится: привычный уже природный холод — ничто, по сравнению с потусторонним, с тем, что, расползаясь по небу, грозит поглотить всё без остатка, с тем, против чего они, в сути своей, сражаются. Прикрывает глаза и отворачивается: наверху уже давно нет ответов, — кто знает, не создал ли Создатель где-то там, за очередной Завесой, третьих Своих детей, их более улучшенную копию — но они есть внутри, та самая искра творения.

 

Что они знают о де Пасане? Хороший солдат и справедливый командующий и человек чести: правдивая легенда, положительные отзывы, безупречная репутация. Тот, о предательстве которого и подумать-то страшно, не то, что представить себе наяву; тот, кто, казалось бы, верой и правдой и лучше всех должен служить Орлею и Инквизиции. Но он предал, при том весьма по-интригански, как положено Бардам или шпионам, но ни в коем случае не солдатам, далёким от всей этой Игры и временами от неё же плевавшимся. Информация слишком разрозненная и в ней многое друг другом не сходится, потому перед началом основного допроса нужно одно к другому свести, получить полную картину причин и последствий, распутать клубок предпосылок конкретного заговора. Иначе выбитая информация будет неполной. Иначе Вальтер не будет Вальтером.

 

- Ещё кое-что, - голос одного из агентов прямо перед ведущей в темницу лестницей и тяжёлой решётчатой дверью окатывает ведром ледяной воды, выводя из собственных мыслей и заставляя обратить на себя внимание. - Вы не будете один, лейтенант.
- Кто?

 

Вопрос звучит грубо, жестоким, металлическим голосом, но лучше так, чем никак вовсе. Вальтер знает, за ним будут следить, дабы подтвердить или опровергнуть расписанные во всех красках природные навыки, — не знает лица. И это проблема. За чуть больше полутора лет нахождения внутри столь разношёрстной организации, он заработал себе весьма неоднозначную репутацию: кто-то его не любит, кто-то откровенно презирает, а кто-то считает прекрасным другом, наставником или командующим.

 

- Агент Валери Гай. Искатель.
- Gut.

 

Вальтер выдыхает с нескрываемым облегчением: орлейская хитровыебанная сука в помощниках была куда лучше, чем многое.

 

Перешагивая через порог места, в котором нет хоть какого-то понятия о человечности, под ноги сплёвывает, порывы свои, низменные и животные, прячет на задворки сознания. Профессионализм — вот главное в первоначальном допросе, на голом энтузиазме действовать можно потом, когда обстоятельства дадут отмашку на применение самых жестоких из методов насилия, морального и физического. Тяжёлым, прямым взглядом смотрит вниз, на каменную кладку и горящие даже чересчур ярко факелы, спешит, стуча каблуками по крутой винтовой лестнице, не говорит более ничего, почти святое таинство оставляя в святом же молчании. За его спиной семенят агенты, для которых процедура подобная — вторая или первая в жизни, от них чувствуется природный, сопутствующий таким местам естественный страх, слышатся прерывистые шепотки и друг друга подбадривание, от него самого — лишь немая уверенность.

 

Застенки встречают прямым коридором, мерзким воем пробивающегося даже сюда через камень ветра, одинокой, знакомой уже фигурой впереди и пустыми камерами. Фигуру Вальтер приветствует издали, с полупоклоном и лёгкой улыбкой, характерной для трактира скорее, чем для тюрьмы: после того случая в Ферелдене и крайне провокационных высказываний обоих в сторону пары зажравшихся — во всех смыслах — отступников, им друг перед другом скрывать особенно нечего. Подвал кажется Вальтеру привычным и правильным, в какой-то степени даже родным: в нём всё обретает свою истинную, тёмную суть, избавляясь от напускной шелухи правил приличия. Каким он кажется Валери… он не знает, но полагает — примерно таким же, иначе весь его юмор не сводился бы к причинению тяжких телесных и одноглазости.

 

- Кого-то ещё допрашивали?

 

Нарушает напряжённую атмосферу молчания, лишь подходя куда ближе, чтобы слышали все, в том числе бывший Искатель Истины. Не знает, каким количеством информации снабдили его коллегу, но перестраховаться и быть предельно откровенным в данной ситуации — залог их успеха: Вальтер слишком хорошо знает о пользе общей координации.

 

- Да, но он ничего не сказал. Чуть не откусил язык. Возможно, потому что просто исполнитель и ничего не знает. Возможно, из-за идейности.
- Хорошо, тогда приведите его сюда, устроим очную ставку, - кивает, злобой во взгляде на мгновение вспыхивая, — он будет пользоваться любыми предложенными ресурсами, как и любыми средствами, после чего со всё той же чрезмерно игривой улыбкой обращается к Валери, к его единственному живому глазу, будто не замечая второй стороны, пропуская ту мимо собственного цепкого восприятия. - Нам же, mein Freund, самое время пройти в подвал: от оттягивания неизбежного многоуважаемый де Пасан сговорчивее не станет, лишь ещё сильнее в собственном соку замаринуется.

 

Усмехается криво, рукой указывая в сторону с позволения одного из агентов открывающейся тяжёлой решётки, внутри которой тёмная сгорбленная фигура и концентрация из множества вопросов и неизвестности. Пропускает Валери первым: — потому что он, демоны раздери, Искатель! — пусть в данном случае они просто коллеги, Вальтер знает, к чему в далёком, необозримом даже будущем он стремится, и стремление это не отменяет — прочит лишь — ни привычного положения вещей, ни уважения, ни понятия о субординации. Тот полезен. Слишком полезен. Хотя бы для будущего продвижения столь одиозной и явно не подходящей уже много лет как по возрасту кандидатуры в воссозданные после победы над Корифеем орден Искателей.


ezgif.com-resize (20).gif When you close your eyes,
What do you see?
Do you hold the light,
Or is darkness underneath?
In your hands, there's
A touch that can heal
But in those same hands,
Is the power to kill

ezgif.com-crop (10).gif

When you look at yourself,

are you a man or a monster?

It's so hard to tell
Which side you're on
One day is Hell,
The next day is the dawn
The lines are blurred,
You keep rubbing your eyes
The tables turn, now
It's time to survive
ezgif.com-resize (18).gif
  • Like 6
  • Ломай меня полностью 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это довольно странно... – но без своих извечных доспехов фигура Валери выглядит внушительнее, чем в них. Как правило, это работает вовсе наоборот – стянешь с кого доспех, а и плечи вдруг окажутся уже, и грудь не так уж геройским колесом... Но Гай, в простой рубахе и рассеяно накинутой на плечи меховой жилетке кажется неожиданно – нет, не то, чтобы крупнее, но... Но потёртый немного, тяжёлый кожаный доспех Искателей Истины скрадывает черты, прячет за своей кинжально-острой, выверенной элегантностью реальное положение дел. В плотных перчатках не так заметно, насколько сильны и натёрты древком ладони и пальцы. Голые и чуть озябшие, эти пальцы, кажется, немного нервно перебирают простой пояс, которым подвязан жилет, и Валери зябко ведёт плечами, и мышцы перекатываются под кожей, как у змеи.
 

Чёртов промёрзший насквозь оплот Инквизиции... Валери почти ненавидит его, искренне и незамутнённо, как ненавидеть возможно только своих бывший любовников. Любит, болезненно-неправильно и постыдно, словно их же. Последние несколько недель ввернулись ему в виски раскалёнными вертелами скуки и вынужденного бездействия, из-за совершенно ублюдского и беспомощно-глупого ранения (он успел попредаваться самоненависти в полной мере из-за этого). Так что сейчас, за по обычаю водящимся за ним скупыми движениями, скрывается больше невроза, чем за осторожными торопливыми бегающими взглядами.
 

Дело! Наконец-то!.. И даже то, что всё ещё в пределах Скайхолда, не омрачает почти истеричную радость Валери. Могло бы омрачить специфика дела... по крайней мере, он знал многих, кому бы омрачила – но не ему. Наверное, это неправильно. Но он не думает в таких категориях. Только прижимает язык к верхним зубам, и тихо цокает, мысленно выстраивая примерный ход... диалога. Пока он называет это диалогом.
 

Если, конечно, их подопечный захочет, чтобы это было диалогом.
 

Валери надеется, что тот не захочет.
 

Это неправильно с точки зрения сути дела, и неправильно - с морали, но... Так вкуснее. Валери прижимает язык к верхним зубам, и пытается представить привкус крови.
 

Ему удаётся это с первого раза. Это не сложно. Интересно, думает Валери, этому человеку – ему страшно?.. Валери думает, что ему должно быть страшно. Вот ему, Валери, ему – страшно. До ужаса, липкого, дрожащего, со вкусом вовсе не крови, но с кислым режущим привкусом желчи и рвоты, на корне языка, с ароматом гноящейся раны, с по-девичьи высоким визгом в тишине внутренней стороны черепа. Это ужас, чистый животный ужас, он такой... сладкий
 

Валери сглатывает густую слюну, и резко переводит взгляд из глубин своих ощущений на досадно материального ...храмовника. Ему кажется – каждый раз, как ему приходится быть с кем-то из их ордена поблизости – тонкий аромат лириума (хоть это вовсе фантом его нездоровой фантазии). Это как свидетели чего-то личного. И не особо публичного. Немного стыдного. Словно его застали, когда он мочился. На любимый розовый куст местной Матери Церкви. Впрочем, конкретно этот храмовник – Вальтер, он даже помнит его имя в обход обычного – скорее из тех, кто молча встанет рядом, распахнув ширинку, поливать дурацкие розы. Глупая ассоциация. Валери не может избавиться от неё минуту.
 

Кивает в приветствие, режет наискось, наотмашь взглядом по храмовнику и его робкой свите – что за чудо-помощники!.. – и коротким приглашающим жестом руки зовёт за собой, принимая как должное что его пропускают вперёд, словно старшего – будто не допускает мысли, что может быть иначе. Это основа той власти, что он выучил очень рано – должно уметь принимать её как нечто, безусловно полагающееся тебе. Ведь иначе никто не даст её тебе, если ты сам не будешь уверен, что она – твоя.
 

Эта единственная власть, которую он принимает. Он ухмыляется про себя – сколько этого авторитета он заслужил лично?.. Он не знает. Не собирается думать и об этом – какая, к Архидемону в глотку, разница?.. Кто бы не заслужил этого больше, чем он, это не изменит того факта, что здесь и сейчас на этом месте – он. Какая разница, благодаря чему или кому. Мотивы и подоплёки не важны. Только свершившиеся факты.
 

- Кто желает вести запись допроса? - говорит тихо. Почти напевно, сладковато и мягко, по-церковному. Сильнее обычного прорезается его обычно такой умеренный орлесианский акцент. От этих... помощников всё равно много толку не сыщется. Обходит камеру по часовому ходу, вставая правым плечом в противоположном углу от решётки, и впервые смотрит на допрашиваемого. Словно впервые вообще замечая его присутствие здесь.
 

- Мессир де Пасан, я прав?.. Польщён личным знакомством, пусть и в таких удручающих обстоятельствах. Как ваши раны?.. Говорят, раны меньше болят в прохладе, холод уменьшает боль. Здесь так холодно, вы замечали? Грёбаные горы, простите грубость моих речей, - Гай подносит свои сложенные лодочкой бледные ладони к своему лицу, дышит на них облачком тёплого тумана, быстро растворяющегося в морозном воздухе горной крепости, и вдруг совсем иным тоном обращается к Вальтеру, резко и отрывисто, по-солдатски, орлейское произношение почти исчезает, - я распорядился, чтоб сюда притащили печку, или мы тут околеем. Да и чернила замёрзнут. Надеюсь, ты не в обиде на подобную мою самонадеянность, я не успел спросить твоё мнение. 


Dragged you down below 
Down to the devil's show, 
To be his guest forever 
Peace of mind is less than ever
SJ2nI9ZkdaQ.jpg ezgif.com-resize (15).gif Mt8FxMxjTRk.jpg Hate to twist your mind, 
But God ain't on your side, 
An old acquaintance severed, 
Burn the world your last endeavour

 

  • Like 4
  • Ломай меня полностью 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В ответ на тихий вопрос Валери вперёд с готовностью вышел один из агентов — лицо его было достаточно молодо, чтобы предположить, что именно для записи он сюда послан и был, хотя если судить по полному ненависти взгляду, брошенному в сторону де Пасана, с куда большим удовольствием юноша приступил бы к допросу, нежели возился бы с бумагами. Но такова была участь новичков — максимум, что им позволялось, так это наблюдать за проведением операции и всё мотать на ус, ибо даже самые многообещающие новички могли оступиться… а ведь пленника с ценной информацией потом не воскресишь.

 

Капитан же в это время — то есть, бывший капитан, — сидел практически неподвижно в пыточном кресле, по рукам и ногам прикованный к нему. Даже шея пленника была зафиксирована обручем таким образом, чтобы в случае применения не самых гуманных техник допрашиваемый не слишком дёргался. Габриэль де Пасан выглядел откровенно не лучшим образом: за то время, что он был не почтенным капитаном Инквизиции, а предателем, которого вынужденно лечили и приводили в порядок перед предстоящим допросом, он успел несколько схуднуть и осунуться. От него не смердело грязью и болезнями, однако блеск сала на его пронизанных проседью волосах был заметен даже в полумраке пыточной камеры. Дополняла облик бывшего капитана свежеперевязанная рана на плече, которая уже не кровоточила стараниями лекарей, но тем не менее достаточно ясно давала понять, что сидевший в кресле человек далековат был от вершины своей формы и даже при желании как можно жёсче его допросить обращаться с ним нужно было аккуратней, дабы всё-таки выудить информацию, а не предсмертный хрип.

 

Ещё какое-то время после слов Валери мужчина продолжал сидеть неподвижно — если присмотреться, можно было даже увидеть, что глаза его были закрыты, словно бы он и вовсе уснул, дожидаясь палачей. Но постепенно он приоткрыл сначала один глаз, что было не очень хорошо видно из-за свисавших на лицо волос, а несколько мгновений спустя, словно бы поняв, что посетители уходить не собираются, воззрился и вторым оком. На его несколько распухших губах, щеголявших достаточно свежей трещиной, — свидетельство достаточно крепкого удара по лицу если не латной перчаткой, то кулаком, судя по другим следам, — расплылась ленивая и несколько жестокая улыбка, обращённая непосредственно к новоприбывшим, ибо других агентов он прекрасно знал.

 

Merde… только посмотрите, что мне тут нелёгкая принесла: храмовника-выскочку и полуслепого Искателя. Скажите, сударь, много ли вы сумели наискать за все годы работы, с одним-то глазом, м? — он явно был доволен своим остроумием, судя по тому, как из груди пленного орлесианца вырвался хрипловатый короткий смешок, после которого де Пасан разок кашлянул и сплюнул слизью куда-то в сторону стены, ибо на пол не позволял всё тот же обруч в районе шеи. — Что-то мне подсказывает, что не больше, чем тот одноглазый серокожий bâtard, кичащийся своей принадлежностью к Бен-Хазрат. А то и меньше — рогач хотя б высок, как каланча, да и то дальше своего носа чёт не видит. Всё ещё поверить не могу, что мне так долго удалось шастать под носами расфуфыренных шпионов, церковных и не очень. Давно надо было сунуться куда-нибудь в Ферелден, где ничего в Игре не смыслят.

  • Like 4

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Несколько коротких, но чётких, выверенных армейской муштрой шагов — для столь небольшого в диаметре помещения вполне достаточно. Вальтер отсчитывает их по эху удара подошвы о камень, чуть глаза прикрывая, в «наблюдениях» и первоначальных выводах упираясь больше на слух, чем на зрение; знает, что ждёт за решёткой, слишком, до рези из-под тяжёлых век, отчётливо картина недобитого и опозоренного предателя ему представляется, его полученные в ходе потасовки раны, изуродованное лицо, седина, слякоть и грязь, но главное — гниль, не на нём, — всё же во время штопанья ран и магического исцеления людей тщательно омывают — но внутри, с раздвоенного лживого языка и под давно промытой вражеской пропагандой коркой черепа; лишь после этого всё ещё глядя сквозь, внутрь заходит, становясь у стены, за Искателем. Он не будет говорить первым — по должности не положено — но поддержит или подхватит, благо, нахождение «под Калленом» предполагает чуть более специфические, основанные на слухах из уст своих в доску солдат, знания.


Замогильная, холодная тишина оглушает лишь в первые растянувшиеся слишком мгновения, дальше Вальтер отчётливо слышит неравномерный, сбивчивый, громкий чрезмерно стук сердца и натруженное, будто после изнурительно долгой пробежки или затяжного боя, дыхание, стискивает руку в кулак, прислушиваясь к себе, — не от него ли? — но внутри спокойно и пусто, излишне, нет даже злобы, ярости или впереться глазами в глаза, с силой потянув на себя за покрытый неухоженной щетиной подбородок, отчётливого желания. Лишь понимание, что так надо, так правильно и так должно. Что невидимая рука чего-то, с большим скепсисом можно называемого роком или судьбой, свела их в единую точку, а система координат, наконец, обрела цифровые, ясные переменные. Нет ничего, только холодная, оставшаяся ещё с Длани Корта, опаляющая собой само существо ненависть.

 

Выдыхает, бесшумно и долго, наконец, открывая глаза: то не паранойя и не напряжённая, готовая в любую секунду разразиться настоящей бурей эмоций атмосфера лишь недавно ступивших на не самый праведный путь шпионажа подобного плана юнцов, де Пасан храбрится перед неизбежным. В этот раз Вальтер не ошибается.

 

Кривая ухмылка скашивает чрезмерно и явно болезненно бледное — от хронического недосыпа, напряжения и лириума — лицо, на секунду из-за игры светотени придавая почти потустороннее выражение, а в руке, будто из ниоткуда — на самом деле попросту из потайного кармашка для хранения безделушек, краплёных карт или ножей — появляется самокрутка и руна, в которой чуть теплится слабый огонёк магического пламени. Не обжигает, но согревает. Достаточно, чтобы заставить тлеть специально сделанную для курения трав бумагу или сохранить температуру ривейнской чёрной воды, называемой, кажется, кофе, на несколько часов вперёд нетронутой. Вальтер крутит её, мнёт меж пальцами, но не закуривает. Пока что. Пока не начался осмысленный диалог. Иначе можно пресытиться.

 

Взгляд становится сфокусированным лишь на словах Искателя. Они прорезают нарушаемую лишь тяжёлым многоголосым дыханием да завыванием ветра где-то сверху и за стенами тишь, до рези в ушах, заставляя, чуть повернув голову, обратить на себя внимание. Сладкий, приторный даже мёд вкупе с орлейским, смягчающим всё акцентом, обманчив: Вальтер знает об этом не понаслышке, даже не от привыкшего говорить так с теми, кого ждёт незавидная участь, Валери, но от себя. За елейным сюсюканьем подчас скрывается непреодолимое желание выколоть чужие глаза, а потом вот так, наживую, сожрать. Временами даже не образно.

 

Ухмылка сползает с лица с первых ничего не значащих слов. Вальтер откашливается, принимая самое серьёзное, безэмоциональное даже выражение, прижимает конец самокрутки к вспыхнувшей на мгновение руне и тотчас закуривает, прячет за облачком кисло-сладкого, отдающего целебной припаркой и зельем лечения дыма почти юношеское, поднимающееся из глубин давно уничтоженного нутра предвкушение.

 

Колесо насилия даёт крутой оборот. Интересно, насколько им хватит сдерживаться?..

 

- Конечно.

 

Чуть вздрогнув, на внезапное к себе обращение кивает лишь и спиной к холодной и влажной каменной кладке сильней прижимается. Ноги скрещивает, делая на пятки упор, а свободной рукой берёт один из ножей, пока для того, чтобы чем-то себя занять: глядя на тонкое острое лезвие, скользящее с грацией циркача под столь же тонкими пальцами, он успокаиваться. Истинный смысл слов о печке доходит до него с опозданием: в умелых руках она — как и практически всё, будем честны — прекрасный инструмент манипуляции над нестабильным или сломленным самой жизнью сознанием. А ещё в печах нагревают лириум. Для клейма усмирения. Знает, невозможно провести процедуру над тем, кто не обладает магическим даром. Но кто сказал, что об этом обязательно знать даже не шевалье, простому капитану орлейской армии?..

 

Ещё один выдох, на этот раз из-за зубов, стиснутых до скрипа, наглухо, как предвосхищение со стороны де Пасана короткого, но ощутимого движения. Спёртый воздух вокруг колышется, привлекая чужое внимание, даже тени, кажется, чуть расступаются перед факелами, стоит открыться бездне чужих, предательских глаз, давно выцветших под влиянием старости. Какими они были когда-то? Кто знает. Но Вальтеру отчего-то представляются в цвет кирквольского янтаря, светло-карие. Он ловит взгляд за секунду до, вперившись безобразно, плюнув на правила этикета или банального человеческого приличия, немигающе, гипнотизируя почти, не отпуская, даже когда в поле зрения капитана попадает фигура Искателя.

 

- Странно, mein Freund. Я всегда думал, что в Орлее распространено чуть более тонкое чувство юмора, нежели у ферелденской отступничьей швали. Видимо, я ошибался.

 

На лице ни тени эмоций, даже ставшей дурной привычкой усмешки, лишь глаза чуть сильнее щурятся. Вальтер не язвит — констатирует факт. Некоторые «особо одарённые» представители радикального магического подполья перед смертью своей прибегали к подобного рода юмору. Не получали в ответ ничего. Повторённое множество раз оскорбление рано или поздно перестанет работать должным образом. Очередная затяжка скрашивает неловкость момента: у них есть время для того, чтобы помериться чернотой остроумия. По крайней мере пока в камеру не приведут ту самую пешку. Она не важна, как источник знания, но важна, как ресурс. Палёный язык, говорят, на вкус лучше, чем просто откушенный.

 

- Впрочем, для того, чтобы увидеть, Вам, herr де Пасан, не хватило и двух.

 

Пожимает плечами чуть, обрывая на полуслове сказанное. Что именно увидеть — истину в служении Инквизиции или то, как план со скоростью болта, выпущенного из Бьянки, катится к демонам — останется на совести слушателя, Вальтер здесь не для того, чтобы морали читать, на полставки служа церковной матушкой, — добыть информацию. И, что греха таить, слегка потешить своё упавшее на самое дно болот самолюбие. Нож блестит сталью, делая сальто в воздухе, но лишь для того, чтобы вновь оказаться под пальцами, за наблюдением дать время на осмысление, припоминание. Речь Её Величества Роммель прокручивается в голове почти осязаемо, со всеми обертонами неприятного визгливого голоса. Так же как и ответ. Вальтер хмыкает, не сдерживая себя: как там она, бедная, ещё не выпала из окна за предательство?

 

- Не будет никакого величия, пока Орлей думает только о себе… потому что весь Тедас — наш дом. Помните, да? И я помню, - до того спокойный, почти механический голос опускается до гортанного шёпота, таким читают проповеди на мессах, таким отпускают грехи на исповедях, таким Песнь Света тет-а-тет вбивают в головы нерадивым послушникам. - Я ведь почти поверил тогда. Проникся даже. Вор, который кричит громче всех «держи вора». Предатель, который перед толпой распинается в собственной верности.

 

Выдыхает, чуть наклоняя голову, поток идущих впереди мыслей не останавливая, — незачем. Вальтер не уверен, насколько его напарник — как и агенты сопровождения — ознакомлен с происходившей всего с месяц назад ситуацией, был ли он ей свидетелем, — увы, не он отвечает за распределение миссий, тем более — не заседает в Ставке Командования — потому и ознакомляет так, в диалоге, сплетая между собой множество нитей полотна единого целого.

 

- Если честно, я тогда думал, что frau Роммель, как пособницу Флорианны, сеющую смуту в рядах Инквизиции, разорвут на части. Прямо там, на центральной площади, - не может удержать себя от оскала, ирония слишком тонкая и такая же чёрная. - Но в итоге она уехала восвояси. А на центральной площади разорвут Вас.


ezgif.com-resize (20).gif When you close your eyes,
What do you see?
Do you hold the light,
Or is darkness underneath?
In your hands, there's
A touch that can heal
But in those same hands,
Is the power to kill

ezgif.com-crop (10).gif

When you look at yourself,

are you a man or a monster?

It's so hard to tell
Which side you're on
One day is Hell,
The next day is the dawn
The lines are blurred,
You keep rubbing your eyes
The tables turn, now
It's time to survive
ezgif.com-resize (18).gif
  • Like 4
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Валери чуть прикрывает глаз и ведёт округло выставленным плечом, слушая капитана. Качает головой едва, когда заговаривает напарник по... подвалу. Отрывается в наступающую молчаливую паузу от стены, прицыкнув языком, и осторожно ступая, обходит “кресло почётного гостя”. По широкой дуге. Улыбаясь криво, но мягко, чуть подёргивался левый угол губ. Наклоняется над ним, заглядывая в лицо, по-птичьи наклоняя голову на бок. И вовсе чуть приседает перед, упираясь ладонями в колени. 
 
- Эту шутку я уже слышал, и довольно часто. В самый первый раз, - улыбка стала шире, показались клыки в лисьей усмешке, - в самый первый – когда лишился его. 
 
Валери ухмыляется, прижимая два сложенных пальца, указательный и средний, на правую скулу, меж жёстких линий старых шрамов. Чуть давит на кожу, и тащит вниз, тонкая кожа бледных до сероты, в червях синюшных венок сшитых век натягивается, облепляя туго пустую глазницу. 
 
- А шутка про рост и правда смешная. Мне понравилась, - совершенно искренне. Правда ведь понравилась, Искатель не врёт и не язвит. - Жаль только, её произнёс тот, кто даже встать на ноги сейчас по своей воле не может.

 

А вот Валери может, и встаёт. Бесцеремонно отталкивает ребром ладони голову бывшего капитана в сторону, прижимая пальцы над краем повязки, стягивающей плечо. Голыми пальцами, тонкими, с аккуратными ногтями, но с жёсткими мозолистыми подушечками. Более воин, нежели дипломат, Валери не давит на рану, не пытается принести боли – сейчас его мысли в другом. В подвале прохладно, если не сказать прямо – холод грёбаный, а кожа тёплая, скорее даже горячая... Лечили, да не долечили. Искатель усмехается тихо, наклоняя голову к груди, и пожимает плечами, делая пару шагов назад.

 

- Ранение ещё беспокоит вас? Зафиксируйте его состояние на данный момент. Нам надо будет понимать, ка оно меняется... со временем.

 

Гай думает, что это было бы занятно – остаться в этом деле на несколько дней... Неделю или пару?.. Холод, пробирающий до костей, и мерзость происходящего, что дошла бы куда глубже. В желудке тяжёлым комом ворочается страх, и Валери смакует его, как самое тонкое из вин, с сожалением думая, что им, пожалуй, стоит получить ответы как можно быстрее. 

 

Он меняет собеседников тоном голоса, никак иначе не обозначая, не поворачивая голову, не обращаясь прямо. Сжимает в ладони пальцы другой руки, сжатые, чуть потягивает их с усилием, разминая; это просто привычка. Помогает думать. Недовольно приоткрывает губы на реплику Вальтера, рот чуть скашивается на одну сторону, криво, безобразно, чужеродной маской уродуя почти до девичьей нежности мягкое лицо, повисает стеклянной пустой прозрачностью в живом глазе, и он кажется в плохо освещённом подвале обманкой, словно Искатель и впрямь слеп. Мёртв, как остывший в снегах заиндевелый труп, со своими почти бесцветными волосами и бледной кожей, к которой и загар-то липнет, в местах где солнце большее радует собой, но слезает – за несколько дней всегда, тут же, неровными пятнами сшелушиваясь, оставляя его бледной серой мышью.

 

Прижимает кончик языка за передними зубами, недовольно цыкая на храмовника. А голос лишь отчасти теряет мёд.

 

- Что вы, Вальтер, не стоит. Угрозы и манипуляции — это непрофессионально. Этот человек не дурак, и прекрасно знает, где находится. Сперва мы с à Monsieur le Capitaine послушаем, что скажет тот человек, которого мы ждём. Вам любопытно? Мне – да. Я так много пропустил, такая досада... Было так омерзительно-тоскливо, с опухшей лодыжкой, наблюдать за всем со стороны, не в силах дойти хоть бы от койки до окна самостоятельно. И вот, я уже участник событий... Радует ли это вас так же, как и меня?


Dragged you down below 
Down to the devil's show, 
To be his guest forever 
Peace of mind is less than ever
SJ2nI9ZkdaQ.jpg ezgif.com-resize (15).gif Mt8FxMxjTRk.jpg Hate to twist your mind, 
But God ain't on your side, 
An old acquaintance severed, 
Burn the world your last endeavour

 

  • Like 3
  • Ломай меня полностью 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вальтер, кажется, несмотря на свою экспрессивность и парирование аргументов не произвёл особого впечатления на пленника, всё так же продолжая улыбаться, пока тот рассказывал про веру, про то, что предателя разорвут на площади и прочие любопытные вещи. А вот то, что как с ним весьма бесцеремонно принялся обращаться Искатель вызвало со стороны де Пасана какую-никакую реакцию — в ответ на не столь уж сильное прикосновение к разгорячённой коже бывший капитан заметно напрягается, хотя и не в силах он что-либо сделать.

 

— Это у вас что, такая игра в хорошего и плохого стражника? — пробормотал орлесианец, когда Искатель наконец-то от него отошёл. — Скажу сразу, «хер» Крауц, плохой стражник из вас… откровенно херовый!

 

Парой мгновений спустя к Валери аккуратно подступает один из присутствующих в тюремной камере помощников — один из посланных из лазарета лекарей, судя по накинутому поверх простого одеяния фартуку, перепачканному запёкшейся кровью. Присутствие того, кто мог бы достаточно быстро привести пленника в чувства, стабилизировать его и не дать ему умереть раньше времени во время передышки между сеансами допроса было попросту необходимо, ибо даже если у палача были навыки оказания первой помощи, последствия работы профессионалов зачастую перевязкой и припаркой не лечились.

 

— Если позволите, сэр, я отчитаюсь по этому поводу. — произнёс он с весьма мягким ферелденским акцентом в голосе. — Мы залечили рану, насколько это только было возможно при учёте, что кость была частично раздроблена — последствие прямого попадания из оружия бывшего сенешаля Тетраса. Жар и болезненность ранения будут сохраняться ещё достаточно долго, ибо главный лекарь отказался подряжать для работы над бывшим капитаном де Пасаном мага-целителя.

 

— О да, дворф меня здорово задел. — добавил де Пасан. — Надо было накормить ядом весь так называемый ближний круг, а не только Пентагаст и бешеную эльфийку. Интересно, как долго эта остроухая putain выплёвывала свои внутренности...? Скажите, что она померла, порадуйте меня, сударь лекарь!

 

Ответа от явно возмущённого лекаря на эти слова не последовало, поскольку дверь в камеру с шумом открылась и внутрь вошли трое: двое крепких бойцов Инквизиции, закованных в полные латы, и ведомый ими под белы руки один из сообщников де Пасана, скованный по рукам и ногам кандалами с короткой цепью — чтобы сбежать не сумел. Всё, что тот мог делать — лишь агрессивно зыркать по сторонам, сосредотачивая большую часть своего гнева на державших его стражниках. Даже ругаться не мог, ибо рот был занят кляпом, чтобы не дай Создатель не повторился тот же самый инцидент с попыткой откусить себе язык.

 

— Один из выживших сообщников Габриэля де Пасана, мессере. Как и просили, — доложился один из бойцов, с глухим ударом прикладывая свободный кулак к груди в приветствии. — Рядовой Гийом Моро из Арлезанса, взят без особых травм, если не считать фингал под глазом и того, что ему бока намяли. Со здоровьем у него, я бы сказал, лучше всего из всех, кого тогда скрутили.

 

— И чего вы этим собрались добиться? Надеетесь, что кто-то из нас заговорит? — с насмешкой спросил бывший капитан. Однако если бы Валери в этот момент взглянул на де Пасана, он мог бы заметить, как его выцветшие за годы жизни глаза несколько нервно дёрнулись, перескакивая с сообщника на инструменты для пыток, на допрашивающих и обратно. — С нами сделают вещи куда хуже того, на что вы способны, так что зря стараетесь.

  • Like 2
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вальтер усмехается чуть, для проформы скорее, чем от действительного осознания, щурится, выгибая левую бровь, наклоняет голову, со стороны наблюдая за разворачивающейся ситуацией. Нож всё ещё плотно лежит в руке и даёт уверенность многому: на холодную сталь надежд больше, чем на всех остальных, она беспристрастна, верна и предаст лишь если самому не следить, вовремя не затачивая, она — почти ключ к превосходству, контролю над ситуацией, она — истина в последней инстанции, когда — если, стоит быть чуть более оптимистичным — не поможет ни острый язык, ни извращённые инструменты давления.

 

Принимает прежнее, ледяное, не показывающее ни чувств ни эмоций — ничего, что в полутьме прочитать можно, как угрозу излишнюю или задетые тончайшие струны из самоуверенности и самолюбия, лица выражение, только щурится, где-то там, за закрытыми полосами изувеченных шрамами тонких губ клык от предвкушения крови облизывая. Подмечает сам для себя: ему нравится так, со стороны видеть всё расходящееся в своей экспрессивной бессмысленности безумие, получать всё, что нужно по капле, отдаваться процессу и забирать чью-то жизнь. Остальное — вторично, слишком вторично. Даже знания, которые они должны выбить, что, казалось бы, — самоцель. Подмечает, оттого в нервном припадке затягивается вновь самокруткой и сильнее в холодную стену, не чувствуя спиной никакого дискомфорта, вжимается. Нужно сосредоточиться, идти плану согласно, выводить из себя недосказанностью.

 

- О… mein lieber Freund, Вы так глубоко ошибаетесь.

 

Облачко дыма вырывается из гортани, оседая на болезненно-бледной, восковой будто коже медленно-медленно, точно так же, как тянутся выведенные с явным акцентом слова, с придыханием, рычащим, интимным почти полушёпотом. Вальтер не будет объяснять ход своих мыслей, коль капитан так умён, как желает казаться, — сам прекрасно поймёт скромный пассаж в сторону молодого по меркам церкви Искателя. Тот первым начал причинять хоть какую-то боль и пошёл на сближение, первым решил сделать упор на настоящее, не на прошлое, действовать, а не рассказывать. Вальтер же лишь наблюдатель и слушатель, способный изредка навести на ход мысли и показать своё ко всему отношение. Менять что-то, свою роль в этом театре абсурда — особенно, он не намерен. Пока что. Пока главный рычаг не будет надавлен, а выстроенный из множества крохотных зацепок и мозаики малозначимой информации план — не приведён в исполнение.

 

Во все времена у Вальтера хорошо выходила лишь одна вещь — бесить людей собственным присутствием. Это почти искусство, доведённое до абсолюта, больное, гнетущее, — в первую очередь для него самого — но от этого не менее поэтичное, почти трагикомедия. Здесь он делает то же, лишь возросли ставки, от погони по всей пустыне за очередным замызганным вшивым отступником до попытки расколоть венатори, от работы банального, одного из многих, рыцаря Ордена до возможности стать одной из рук Лелианы, тем, кто имеет вес, в момент рокового застоя пройтись по чужим головам по пресловутой, состоящей из хаоса застарелых идей, карьерной лестнице. Если же вскормленный с молоком неродной матери яд попадёт на кого-то ещё — пусть. Вальтер не виноват, что ему — а что он ещё хотел: доверия от прошедшей пытки давно общипанной певчей пташки к лицемеру-церковнику? — не доверяют полностью.

 

Несколько секунд он просто молчит, продолжая сверлить нечитаемым, прищуренным взглядом внутри черепа де Пасана сквозные, протекающие кровью и гнилью дырочки, одна за другой: вскоре в его воображении предстаёт говорящее решето. Это забавно, это внушительно, это даже красиво, если не знать как, из кого и каким, собственно, образом. Слушает отчёт медика, словесную перепалку, слова о Вирейнис, — о милой Вирейнис, вернувшейся с того света, чтобы помочь всему миру, спасительнице поневоле, как и они все — на них же и, чуть сведя брови, морщится: ему всё равно, как в сердцах люди называют эльфийку, инструмент роковой случайности, не всё равно, что будет, если она — магия, заключённая в ней, полезный ресурс по закрытию Бреши — окончательно и бесповоротно умрёт.

 

- Могу Вас обрадовать, mein lieber Freund, мне тоже кажется, что в Орлее не хватает зелёного цвета, - отвечает сам для себя, заполняя возмущённую паузу шумом, ничего по сути не значащим, лишь для того, чтобы прикрыть молчание лекаря, показать входящим агентам имитацию бурной деятельности, - а frau Вирейнис вполне жива. Правда, судя по разговору на кухнях, в последнее время крайне прожорлива до говядины с кровью.

 

Хмыкает, одно понятие подменяя другим, не смеет высказать больше: для него то лишь слухи, дурные солдатские байки, в которых правды — меньше чем в песнях Мариден и древних преданиях. Но почему бы не использовать их? На войне хороши все средства, а подвал — почти что война, в первую очередь с остатками присущей большинству из людей здравой совести.

 

Как только в камеру окончательно вводят рядового Гийома, Вальтер от улыбки, почти настоящей, почти искренней, не сдерживается — наконец-то. Наконец-то можно преступить к чему-то чуть более рациональному. Подойдя к тому, рядом встаёт, нос к носу, слишком, непозволительно близко, смотрит в глаза сверху вниз, за подбородок схватив, ведёт по раздутой от кляпа щеке плоской стороной лезвия, пока что не режет — проверяет нервы на прочность, сходу показывая своё положение, пока что не режет — готовится говорить, для него подобное отношение здесь — высший показатель располагающей к себе нежности.

 

- Рядовой Гийом Моро из Арлезанса, - отходит всего на шаг, смакуя полное имя, не меняет ни лица выражения, ни тембра голоса, только нож убирает обратно — рукоятью под широкий рукав, острие спрятав меж пальцами, - знаете, как лейтенант Инквизиции, я бы даже мог похвалить то рвение, с которым Вы выполняли поставленную задачу, Ваше хладнокровие и профессионализм. Жаль, как человек, — нет.

 

Делает очередную затяжку, выдыхая прямо в лицо, после чего в сторону бывшего капитана поворачивается, смотрит через плечо, со стеклянным, мёртвым, будто в маске без маски, взглядом тому подмигивая. Это представление лишь для него. Дикая карта. Ангел Смерти в краплёной колоде для Порочной Добродетели. Беспроигрышный вариант психологического давления. А таких ещё несколько: — двое или трое точно — не сможет расколоть одного, так другие пойдут на поводу и расколются, не сможет расколоть никого… что же, всегда печально смотреть, как под пытками страдают твои подчинённые, не от страха или элементарной эмпатии, так от осознания собственного совершеннейшего бессилия.

 

- Вы хороший солдат, herr Гийом Моро из Арлезанса. В Андерфелсе ценят хороших солдат.

 

Поворачивается вновь, опуская на безмолвного пленника взгляд, даже горбится чуть, лишь бы в глаза заглянуть, агрессивно и пристально, гипнотизируя будто бы, немигающе. Знает, на что надавить, природный страх смерти, лишены которого или отчаявшиеся, доведённые извне до мысли о наложении рук, или — такие, как он — совершенно отбитые. Вряд ли капитан де Пасан проводил со своими людьми серьёзную агитационную деятельность, всё было сделано на скорую руку, очевидно, уже после прихода Вестницы. Иначе раскрыли куда быстрее, или их или они. Варрик — не идиот. Лишь благодаря его усилиям удалось в кротчайшие сроки распутать всё это.

 

- И умеют давать вторые шансы. Серые Стражи, скажем. В Скайхолд недавно прибыл один из них, из Ферелдена. Может быть, Вы знаете. Даже сейчас, в столь неспокойное время, законы, принятые ещё во времена Первого Мора едины для всех, а Право Призыва — непререкаемо. Вам следует только кивнуть, чтобы мы вытащили этот определённо мешающий нормально дышать кляп и пошли на сотрудничество, скажем, через frau Посла. Или саму многоуважаемую всеми нами Искательницу. - замолкает всего на мгновение, от долгих речей дух переводит, еле заметно кивая Валери: у него всё под контролем, это только начало плана, перейти к пыткам можно всегда, например, если тот самый кивок не для того последует. - Если же нет…

 

Улыбается ещё больше, во все тридцать два, и так тонкие губы до морщин в нитку растягивая. Всё ещё тлеющую самокрутку сжимает в пальцах свободной руки, второй же — легко, еле заметно по острому лезвию ведёт пальцами. Он знает, с чего начать. Пусть herr Гийом Моро из Арлезанса будет предельно спокоен — язык ему больше никогда не понадобится.


ezgif.com-resize (20).gif When you close your eyes,
What do you see?
Do you hold the light,
Or is darkness underneath?
In your hands, there's
A touch that can heal
But in those same hands,
Is the power to kill

ezgif.com-crop (10).gif

When you look at yourself,

are you a man or a monster?

It's so hard to tell
Which side you're on
One day is Hell,
The next day is the dawn
The lines are blurred,
You keep rubbing your eyes
The tables turn, now
It's time to survive
ezgif.com-resize (18).gif
  • Like 3
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Рядовой Гийом из Арлезанса не отличался какими-либо особыми качествами — род его благородством не страдал ни в плане крови, ни в плане богатства и прочих аспектов, а наиболее выдающимся в нынешнее время был, пожалуй, был родственник не самого близкого родства, пусть и носивший ту же фамилию, ныне служивший капитаном в той части орлесианской армии, что не присягнула на верность узурпировавшей трон Императрице и стала, по сути, лоялистами-сопротивленцами. И определённо, вероятность того, что долговязый храмовник со странной, практически кровожадной ухмылкой на лице выпустит ему кишки была отнюдь не самой предпочтительной судьбой.

 

Орлесианец почти не дёрнулся, когда холодное лезвие коснулось его щеки — в камерах было достаточно холодно, чтобы сталь не создавала особого контраста с и без того постоянно покрытой пупырышками от мороза кожей. Тут скорее был фактор того, что рядовой Гийом ощущал совсем не иллюзорную опасность рядом с несколькими критически важными для жизни точками. С шеей, например.

 

— Гийом, драть тебя за ногу, помни о клятве, которую мы принесли. — достаточно громко рыкнул де Пасан, практически командирским тоном, что звучало странно от человека, прикованного к пыточному креслу. Звук голоса капитана заставил рядового взглядом метнуться к нему, что не особо-то успешно было — Вальтер всё же большую часть поля зрения ему перекрывал своим присутствием. Однако, намёк на панику всё же стих на какое-то время, сменившись чем-то похожим на решимость, после чего он голову чуть опускает и слегка трясёт ею, когда ему выдыхают дым в лицо, явно не особо восторгаясь запахом.

 

Но Гийом молчит. Всё то время, что Вальтер перед ним стоит и продолжает толкать речи, рядовой продолжает молчать… и продолжает всё так же держать голову несколько опущенной, даже когда долговязый храмовник вынужденно горбится, чтобы посмотреть пленнику в глаза. И лишь когда Вальтер решает улыбнуться широко после произнесённой им речи, лишь когда голос андерца замолкает, Гийом приходит в движение — достаточно внезапное и сильное, чтобы державшие его бойцы не смогли полностью его сдержать: с яростью и отчаянием запертого в загоне друффало, пленник резко дёргает головой вперёд со вполне явной целью треснуть лбом стоящего перед ним. Гийому всегда говорили, что башка у него чугунная, то ли в плане крепости, то ли из-за того, что почти постоянно раньше шлем носил, практически не снимая… то ли из-за того, что по этой самой голове он зачастую получал, хоть и не растерял весь свой рассудок. Несмотря на не самую благоволящую ситуацию, удар рядовой наносил с достаточной силой, чтобы собеседника в случае чего пошатнуть… или вовсе разбить ему этим действием нос или губу, если тот не успеет среагировать.

 

Буквально ударом сердца спустя, рядовой Моро сгибается напополам, получив от одного из охранников удар под дых, что выбивает из лёгких пленника воздух. Осесть на пол ему не позволяют всё те же бойцы, один из которых без всяких церемоний хватает рядового за короткие волосы на затылке — на случай, если подобный фокус он попытается повторить вновь. Выдохнуть и прийти в себя Гийому так же не дают, заставляя встать на ноги. Он пытается что-то бурчать через кляп, что-то отдалённо похожее по звукам на попытку послать Вальтера на общеизвестный детородный орган, но с кляпом тут толком и не разберёшься. Габриэль же издаёт звук, похожий на короткий довольный смешок.

  • Like 1
  • ЪУЪ! 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Клятве, которую они принесли. Они. Кому-то.

 

Вальтер хмыкает, опуская лицо, чертит ухмылкой вплоть до застаревшего шрама, всё так же болезненно. Это уже интересно. Значит, в Скайхолде есть кто-то ещё, связной или кукловод, негласный лидер их маленького восстания: сам не зная того, де Пасан уже начал раскалываться. Вряд ли по прибытию в стан солдаты Императрицы — а ныне лишь жалкие пленники — уже были перевербованы: у Корифея — и Флорианны тем паче — на то бы не хватило ни сил, ни времени. Зато за весь нескончаемый год кромешного мрака и всепожирающего отчаяния у них было множество шансов развалить Инквизицию. Как, например, после сдачи Убежища. Самое уязвимое место, полный упадок морали, разруха, разброд и шатание. Достаточно чуть подтолкнуть генерала пойти в самоубийственную атаку — Вестница же мертва, а без неё нет ни победы, ни жизни. Потом, убив frau Посла, уничтожить остатки от торговых или военных союзов и ещё не налаженные до конца пути снабжения. В последнюю очередь ударить по Варрику и остаткам шпионской сети. Командование бы не смогло дать отпор — все бились в нескончаемой предсмертной агонии. На тот момент это было даже почти милосердно: добить умирающее животное, пока оно не стало вонять. Почти, потому что удара так и не последовало. Инквизиция восстала из пепла, а позднее, неся рассвет и надежду, вернулась Вестница.

 

И слава Создателю.

 

Вальтер отходит чуть, наблюдая за действом со стороны. Вздыхает даже несколько разочаровано: а он уже смел надеяться. Какая-то его часть, называемая, верно, давно заглушенной военным положением совестью, не желает пытать и убивать всех этих людей. Не всех из них, лишь капитана, зачинщика. Недаром он, ненароком совсем, не желая двойное дно в ничего не значащую шутку впихнуть, о недостатке зелёного цвета в Орлее совсем недавно обмолвился. Тот ведь не только цвет Бреши, но и форма агентов и солдат Инквизиции. Иронично. Как и происходящее здесь. Как и то, с какой жаждой всё, совестью не зовущееся, алкает чужое неповиновение.

 

Он чувствует это. Во взгляде, в осанке, в словах де Пасана, что кажутся зашифрованным паролем ко всему, скрытым посланием. Он жаждет и предвкушает. Хочет большего. Периферийным зрением замечает, как трясутся — и совсем не от холода — руки его, на каждый удар где-то у самой шеи застрявшего сердца, на каждый тяжёлый выдох, подгоняя его приступить к чуть более смелым — и совершенно гнусным с точки зрения элементарной морали — действиям. Ничего не может с этим поделать, лишь ладони сильней в кулаки стискивает. Представляет при этом не самокрутку и нож, а чужую шею и горло, то, как они медленно раскрываются, обнажая хрупкое, кровяное нутро, под длинными тонкими пальцами.

 

Потому не пугается, когда происходит удар, не выпускает изо рта лишнего воздуха, от неожиданности прикрикнув или вспылив, даже не меняет своего положения. Лишь колеблется чуть, отводя по касательной, — от столь твердолобой бошки будет синяк, не сойдёт ещё долго, — неделю, а, может быть, две. Но это неважно, сейчас — неважно: он совершенно спокоен и собран, а действие это — лишь своеобразный толчок, выпущенная пружина, до того нормами, правилами и кодексом личным — каждый достоин второго шанса, не каждый желает его принять — сжимаемая. Теперь его руки свободны. Их не связывает ничего — агенты Сестры Соловья умеют держать язык за зубами. Ничего, кроме Валери. Тот, впрочем, поймёт. Должен понять. Эта тайна — почти одна на двоих. И она никогда не раскроется.

 

- Мне так жаль…

 

Вновь проводит лезвием по щеке, от скулы и вверх, к волосам, — почти любовно, почти бережно — в этот раз, правда, подцепляя тончайший слой кожи, что следует по стекающим вниз каплям крови вслед за лезвием. Подгибая колени, смотрит в глаза, не видя в них более ничего, кроме пустоты предательства, зашоренности дурной пропаганды и мировой скорби по давно почившему Тедасу. Ему действительно жаль. Выбрать смерть во имя ложных устоев — не лучшее решение. Смерть — вообще не лучшее решение. Всегда есть другой выход. Даже для тех, у кого душа уже в Бездне. Всегда остаётся тропинка к Создателю. Служение и раскаяние.

 

- Такой хороший пёсик… Так чётко исполняешь команды своего хозяина… - проводит второй рукой по волосам, чуть подпаливая кончики, в них — жир, грязь и смрад, следы чужих рук, затхлый воздух и изморось. - Скажите, mein lieber Freund, верите ли Вы в Создателя? Считаете ли то, что находитесь здесь, в компании храмовника и Искателя, Его провидением? Я считаю. Знаете, мы ведь можем принимать исповеди.

 

Отходит ещё на шаг, по-птичьи наклоняя голову, морально готовится. Очевидно будут сопротивляться: плюнут в лицо, попробуют откусить палец или вновь ударить по челюсти. Впрочем, потерпеть можно — он не боится боли, но с каждым ударом уходит энергия и приходит отчаяние, осознание собственной беззащитности. Как песчаная буря, что накрывает тебя с головой — остаётся только смотреть на проблески неба и молиться о скорой смерти, не от жара — от удушения. И речи нет о том, чтобы случилось чудо — прошли мимо и вытащили.

 

Смотрит в искорёженное злобой лицо настолько бесстрастно, насколько ему позволяют пляшущие вокруг тени и окружение, потом — по дуге, всего за пару длинных шагов, подходит к столу, в пламени одной из горящих свечей вновь разогревая окурок: от него осталось совсем немного, свободно — размером с фалангу, но этого будет достаточно. Греть себя подобным способом он не будет. Найдутся и более весёлые.

 

- Господа агенты, - голос громче, без выраженного рычащего акцента и куда деловитее, однако в тоне приказа нет, просьба скорее: приказывать здесь не ему — Искателю; на лице всё ещё ни тени эмоции, но в глазах вместе с лириумом плещется пламя, - вытащите у многоуважаемого Гийома де Моро из Арлензаса кляп изо рта, пусть выскажется.
 

Бойцы по-прежнему держат пленника, не желая на сей раз позволять ему в случае чего дёрнуться, потому кляп — весьма резким и бесцеремонным движением — извлекает один из агентов-наблюдателей. Предателей редко кто любит, в особенности предателей веры. Не стоит забывать, что Инквизиция, в первую очередь, — организация религиозная.

 

— Иди нахер со своей исповедью, храмота. Если собрался меня кончить — сделай дело, как мужик, а не языком балакай.

 

Рядовой Моро… боится. Боится до ужаса. И ужас этот в итоге перерастает в защитную реакцию, что не позволяет ему сломаться сейчас. В гнев. И видит Создатель, судя по тому, как трясётся он, выглядя несколько менее измождённым, чем с минуту тому назад, ныне кровь его чуть ли не кипит от ярости. Гнев хороший мотиватор. Иногда слишком хороший. Вальтер знает это не понаслышке, ибо гнев — одно из тех чувств, которые он может определить эмпатически, даже в самом себе. И может контролировать. Пытаться контролировать. Ибо служитель Создателя должен быть беспристрастным. Иначе случится второй Киркволл или разрыв неварранского соглашения.

 

- Я бы мог это сделать, - ближе подходит, шаг за шагом, как зверь, готовый к прыжку, с огромными, расширенными зрачками, перекрывающими чуть ли не целую радужку, - но увы… не при всех.

 

Чувствует, как с силой, которая всё ещё есть в рядовом, ему плюют в лицо, как кровавая, смешанная с чем-то жёлтым и ещё более мерзким слюна по щеке растекается. Это распаляет, заставляет на бесстрастном лице кривую усмешку выдавить, подпалить текущий по венам безмерно и ярко сияющий лириум. Схватить пленника за челюсть, надавить всей силой, что есть внутри, что исходит из ненависти, зафиксировать. Так, чтобы не смог сомкнуть, попытаться прогрызть кожу перчатки или тонкую кость между пястью и пальцами.

 

- Как Вы думаете, mein lieber Freund, зачем мне всё это представление?

 

Самокрутка просовывается недавно подпаленным концом в рот, обжигает нёбо, язык и зубы — всё, до чего достанет рука. Вальтер горбится, отходя на шаг в сторону, чтобы за спиной его не только слышали крики, но и видели. Не смогли сомкнуть глаз. Отвернуться. Это почти мило. Рядовой Моро ведь так рьяно хотел съесть свой язык. Почему же его не поджарить, не довести до привычной людской кухне консистенции?

 

- Вы убивали их во сне, да? Своих сослуживцев.

 

Почти рычит, отходя, брезгливо отбрасывая уже ненужную самокрутку в сторону. На пальцах горит от желания двинуть с размаху в челюсть, а потом ещё и ещё, пока по стене не потекут чужие мозги, а крики не перейдут в сладострастную песнь агонии. Но нельзя. Нельзя быть таким торопливым. Нельзя всю работу выполнять самому. Даже если очень хочется. Спокойствие, только спокойствие. Беспристрастность и информация. Эмоции оставить за дверью: они только губят. Он и так пошёл на поводу у маленькой слабости.

 

Тяжелый вздох, как призыв самого себя к успокоению. Вальтер знает, он хотел бы сделать всё это иначе. Провести языком по подпалённому нёбу, почувствовать запах горелой плоти, ощутить ни с чем не сравнимый вкус. Оторвать кусок от змеиного языка, чтобы потом со всем отвращением выплюнуть. Съесть чужое лицо. Целиком, без остатка. Или хотя бы губы. Чтобы поганый предательский рот не смел вякать ни единого слова в его сторону. И обязательно напоказ: капитан де Пасан должен видеть всё это, чувствовать угрызения совести, то, как на душе скребут кошки а под кожу, холодя, забирается смертельное отчаяние. Только дай чуть большую волю своим страстям и своей же слабости.

 

Картина живо возникает в воспалённом, изувеченном лириумом и войной разуме. Это почти ощутимо и столь же неуловимо болезненно. Он не будет этого делать. Не сейчас. Козыри нужно оставлять на потом. К тому же Искатель — а он всё ещё главный, первая скрипка, всё ещё наблюдает, не стоит этого забывать — ещё не сыграл свою партию.

 

- Как Вы думаете, herr Искатель, нам следует начать с пальцев или чего-нибудь потяжелее?

 

Подходит к пыточному столу, незримой тенью вставая подле. В тусклом свете факелов и свечей мерцают молотки, клещи, зажимы и лезвия. Так много, что глаза разбегаются, а во рту скапливается слишком много слюны, как у дворовой псины, дорвавшейся до лакомства. Руки тянутся попробовать и использовать. Одно за другим. Просто чтобы посмотреть на происходящее. Поэкспериментировать. Но мозг — всё ещё внезапно работающий — отдаёт чёткий приказ: ждать. И Вальтер ждёт, не смея тому перечить. Единственное, чего он не смеет искренне.

 

Знает: это только начало действа, его интерлюдия. Аллеманда, как выразились бы в Орлее. Их маленький, неуклюжий танец на троих, вести который, так или иначе, лидеру.


ezgif.com-resize (20).gif When you close your eyes,
What do you see?
Do you hold the light,
Or is darkness underneath?
In your hands, there's
A touch that can heal
But in those same hands,
Is the power to kill

ezgif.com-crop (10).gif

When you look at yourself,

are you a man or a monster?

It's so hard to tell
Which side you're on
One day is Hell,
The next day is the dawn
The lines are blurred,
You keep rubbing your eyes
The tables turn, now
It's time to survive
ezgif.com-resize (18).gif
  • Like 3
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Валери было бы почти скучно... если бы что-то внутри него не повизгивало тоненько от ужаса и восторга. Он прикрывает глаз, пряча маслянистый поплывший взгляд, и сдерживает себя от того, чтобы облизывать поминутно губы, словно довольная кошка. Обходит кресло, опираясь вальяжно на высокую спинку, роняя кисть словно невзначай на седую макушку пленника, рассеяно поглаживая слипшиеся пряди кончиками пальцев, словно ребёнка, почти нежно, пока смотрит на храмовника, общающего в своей неповторимой, изыскано-тошнотной манере подручного предателя.

 

Пустые разговоры. Но не вмешивается. Если Вальтеру самому стоит нагреться, как печке... Валери нравится смотреть, как все они тут тлеют, обугливаясь по краям, он почти представляет запах подпалённой кожи – всерьёз, не дурацкой самокруткой – и кривит губы от омерзения. Палач, боящийся и ненавидящий боль и её признаки?.. Возможно, в этом лишь больший ужас.

 

Валери знает, что в его голове – дыры. Чернильно-непроглядные червивые норки, в которых копошатся злые грязные мысли, извиваясь длинными скользкими хвостиками. Падают ему из головы на язык, а он сглатывает их, чтоб не говорить никогда ничего из этого вслух, и мысли-червяки попадают в кончики его пальцев, и кусаются изнутри до нестерпимого зуда... Он знает, что нужно, чтобы зуд прошёл.

 

Хотя бы на время.

 

- Смерть нужно заслужить, - говорит словно самому себе, или бывшему капитану, вполголоса, впрочем, сегодня ему и не требуется кричать, чтобы его слушали, - по крайней мере, достойную солдата. Мужчины.

 

Он говорит спокойно. Льдисто холоден, чуть колюч и сладковат, как лимонный сорбе. Хорош бы был из него Искатель, если бы он был не в силах держать себя в руках. Вот только он прекрасно справлялся со своими зефирно-нежными масками и когда ему было восемь.

 

Выпрямляется, и подходит к Моро, смотря ему рассеяно на губы и подбородок, намеренно не поднимая взгляда выше.

 

- Я бы накормил тебя стеклом, ты же так не дорожишь возможностью говорить... Ты бы вынужден был глотать крупное стеклянное крошево, я бы не пожалел на тебя дорогого самого прозрачного ртутного стекла, - переходит на шёпот, подрагивая ресницами, и чуть приоткрывая губы. Бледная тонкая кожа из сероватой бледности чуть подсвечивается розоватым от приливающей к лицу крови, и дыхание Валери становится самую малость полнее; сейчас он словно любовник на долгожданном томном свидании. 

 

- Можно было бы расковать тебя... кандалы — это так скучно. Срезать кожу с запястий и связать поверх грубой пенькой, пропитанной крепко солёной водой.

 

Валери потирает ладони друг о друга, в беспомощном жесте озябшего, и передёргивает плечами, словно пытаясь плотнее закутаться в свой уютный жилет, своей такой мягкой на вид опушкой совсем не напоминающий грубые одежды палачей.

 

- “Мы возводили царства и затевали войны, грезили о ложных богах, о великих демонах...”. А себя ты считаешь ...мужчиной? Как ты сказал, “как мужик”?.. А ты - мужик? Убивать спящих — это достаточно мужественно?

 

- Пальцы? Мой дорогой Вальтер, он пытался откусить себе язык, вам должно быть очевидно, что пальцы в данном случае – слишком не всерьёз. Он же не жалкий крестьянин, ссущийся себе в шанцы. Он, кажется, считает себя мужчиной.

 

Валери смотрит на шею Моро, и когда губы замирают в паузах слов, то уголки чуть сползают книзу, брезгливо. В голосе только мёд, словно разговор идёт за столом, у камина, под приятных лёгкий алкоголь и изысканные закуски, словно Валери не хватает в этот момент Моро сквозь ткань его порток, ничтоже сумняшеся, его мошонку, сжимая в кулаке с безжалостной силой мечника:

 

- “И там восседал, ожидая, какие чудеса сотворят Его дети.” Как ты видишь себя в чуде оскопления?.. 


Dragged you down below 
Down to the devil's show, 
To be his guest forever 
Peace of mind is less than ever
SJ2nI9ZkdaQ.jpg ezgif.com-resize (15).gif Mt8FxMxjTRk.jpg Hate to twist your mind, 
But God ain't on your side, 
An old acquaintance severed, 
Burn the world your last endeavour

 

  • Like 1
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Как ни странно, но рядовой Моро оказался достаточно крепким орешком. Покуда Вальтер откровенно издевался над ним, пропихивая пленнику в рот подожжённую самокрутку, тот всё же не особо давал нужного представления. Да, ему было больно. Да, он дёрнулся с достаточной силой, чтобы державшим его солдатам пришлось стиснуть Моро покрепче, хотя подпаленный кусочек пергамента с травами и затух достаточно быстро, познакомившись со влагой рта. Но он не то, чтобы кричал — скорее, рычал от испытываемой боли, как рычит попавшийся в клетку раненный зверь, понимающий, что ему не выбраться отсюда живым…

 

Он терпит и тогда, когда Искатель решает почти что к исполнению угроз приступить, стискивая мужское естество пленника — тут всё же удаётся из Моро извлечь чуть больше. Не вскрик, не рык, но словно бы из него дыхание выбили одним болезненным ударом с такой силой, что он хочет вроде бы согнуться, спрятаться от боли, да только держащие его бойцы Инквизиции не позволяют такого провернуть. Гневное сопение становится прерывистым от усилий сдержать себя, не дать палачам желанного, но уже хоть в чём-то Моро одерживает победу: на глазах его ни следа от слёз. Он в гневе… испытывает такую ненависть и ярость, что коли взглядом можно было уничтожать, так и от Вальтера, и от Валери осталась бы лишь горстка пепла.

 

— Да, убивал. — выдыхает он, судя по всему, без всякой капли сожаления в душе. — Быстрый срез по горлу, укол в сердце. Чтоб не мучались — и это куда больше, чем они или вы заслужили. И ежели вы думаете, что хоть что-то из того, что я свершил, вызывало у меня сожаление, так разве что то, что мне не дали прирезать Пентагаст или Резерфорда. Или обоих сразу!

 

Агент, что вёл в это время запись, немного повременив подходит несколько ближе к Валери и протягивает тому из кипы документов лист — доклад разведки, судя по стоящей на бумаге печати и подписи, как раз одобренный для предоставления при необходимости. В записанном же говорилось о передвижении некоторых подразделений орлесианской армии по подконтрольным частям Орлея, среди которых выделялось некое Байоннское подразделение под командованием некоего капитана Моро, верноподданного императрицы Селины.

 

— Ветвь, — поясняет писарь, после чего отступает чуть назад, дабы продолжить протоколирование происходящего для последующего изучения сенешалем.

 

— Ветвь себе в задницу засунь, шпик, — огрызается рядовой, поглядывая на лист пергамента, словно бы на врага всего рода человеческого и самого Гийома Моро. — Что, расспрашивать даже не будете, почему это я вас «предал»? А кто сказал, что я был вам верен, церковные ублюдки? Такие, как вы, увели мою невесту в один из ваших сраных Кружков, где её и усмирили! А такие, как Селина лишь подобному поведению потакали! Так что срал я на вашего Создателя и, драть её в сраку, Андрасте вместе с Вестницей! Такие, как вы, заслуживаете судьбы хуже, чем подохнуть от отравы в свиной похлёбке!

 

И словно ставя точку во всём сказанном, рядовой решает удостоить внимания на сей раз лицо Искателя, смачно плюя… и почти тут же получая очередной удар под дых от держащих его бойцов.

  • Like 1
  • ЪУЪ! 2

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вальтер чуть прикрывает глаза, почти наслаждаясь оскорблениями в собственный адрес, тысячью глупых, ни к чему не обязывающих угроз прямо из уст того, кто никогда отсюда не выйдет живым, а если и выйдет, то, скорее, — выползет, потому что ног у него не будет, как, впрочем, не будет и того, что многие из мужчин наивно полагают «достоинством». Усмехается криво, отчего губы почти расползаются по лицу тонкими, давно застаревшими линиями, этим вторит собственным мыслям, сильнее, до скрипа, впиваясь ногтями в край тяжёлого стола и в отрезвляюще холодное лезвие: достоинство не покоится между ног, — он видел женщин куда достойнее — оно — в сердце, в собственных идеалах, в догмах, что в акт Творения были вплавлены в мозг самим Создателем, всё остальное — лишь прихоть природы: был бы у Него иной замысел — откладывали бы люди яйца или, подобно кактусам, делились бы почкованием.

 

Кивает Валери, молчаливо одобряя выбор: надавить на больное — тоже нужно уметь, то недурно весьма, пусть и до боли, до зубного скрежета предсказуемо. Для него самого же — почти завораживающе. Как вплести молитву в обед, только в пытки, между строк пронести сакральное, замысловатое значение. Мёд струится из уст, но попадает в иные уши: такой сладкий, такой непреднамеренно правильный, — слушать и слушать. И отчего-то подобная Песнь не кажется богохульством, насмешкой над милосердием Создателя, лишь очередным инструментом, почти откровением.

 

Вальтер отворачивается к пыточному столу, тщательно средь всего многообразия выбирая зажимы и скальпели — тончайшая сталь, от которой всё ещё пахнет эльфийским корнем и спиртом. Удивительная чистота, почти как в кабинете алхимика: никто не хочет, чтобы узник пал не от пыток или твёрдой руки палача, а куда позже — от стремительного и беспощадного заражения. После чего подносит всё необходимое Искателю, со смиренным, благородным полупоклоном, отставив ногу чуть в сторону — так проще иметь дело со столь большой разницей в росте, к тому же он имеет дело в орлесианцами, — палачами и пленниками — а у них каждое движение расценивается с точки зрения куртуазно-приторной элегантности.

 

- Кажется, mein lieber Freund очень зол.

 

Шепчет одними губами, чуть приподнимая левую бровь, и так весьма очевидное. Скорее, чтобы ещё сильнее почувствовать ярость чужую, чем донести необходимую информацию. Раскаяние пахнет безмерно лучше — раскрытой душой, признанием ошибок, новыми возможностями, тем, за что можно зацепиться, как за край шерстяного клубка, и, медленно разматывая, год за годом использовать; раскаяние — то, что должно пройти каждому человеку, подобно Андрасте, умершей и воскресшей в пламени. Но у ярости, злобы, даже ненависти есть своё, ни с чем не сравнимое очарование. Оно пахнет тлеющими углями и ощущается на языке пеплом догорающего кострища, оно клокочет, беснуется загнанным в крохотную грудную клеть зверем, оно подпитывает изнутри желчью, а ещё… опьяняет. В гневе сложно обдумать что-либо и, как пьяница говорит лишь то, что в данный момент занимает мысли, так и в нервном, яростном приступе человек порождает пусть и крайне субъективную, но истину.

 

Вальтер чувствует её, жаждет, потому обращает на писаря непозволительно мало внимания, на бумагу — меньше ещё: если там действительно что-то важное, Искатель этим поделится, если нет — лишь очередная крайне занимательная, но никому не нужная информация — оставит всё так, как есть, благо зацепиться им есть за что.

 

О, как он обожает эти прохладные жизненные истории, эти внезапные душеизлияния. В них так много скрытой боли, ни с чем не сравнимого внутреннего страдания, попытки вызвать чужую жалость или перевести тему, любое из доступных средств используя. Вальтер и сам частенько прибегает к подобному, временами — излишне, путаясь в искренних чувствах и идеальной их симуляции. Но с этим нужно быть осторожным, — на самом деле, всегда нужно быть осторожным, мало ли где окажется спящий агент или раскроется крайне охочая до сплетен человеческая сущность — не переборщить с драмой, как и не вплести в пустой трёп слишком много нужной информации. И рядовой Моро — солдат Моро, исполнитель — с сим тонким искусством, увы, не справился.

 

Скалится, чувствуя, как по спине бегут мурашки предвкушения, в пару шагов преодолевает между рядовым и офицером крохотное расстояние, встаёт позади пыточного, перетянутого ремнями кресла, упираясь локтями в дерево, слишком вальяжно, слишком расслабленно. Наклоняется чуть, дыша де Пасану на ухо, краем глаза замечает еле заметную дрожь и весьма — напряжение, проводит свободной рукой по морщинистому, похожему на пересушенный древний пергамент лбу, под крохотными складками ощущая холодные капли пота. Или то — просто весьма распространённая в подвальных помещениях изморось? Ножом же еле задевает шею, аккурат под кадыком, — достаточно для крохотного, еле заметного шрама, но не для того, чтобы, подавшись вперёд, насадиться и перерезать артерию — то слишком просто и быстро. Грубая ошибка, а в случае Вальтера — непростительная.

 

- Посмотрите на то, как кричат и злятся ваши люди, herr Kapitän, - упор на последнее слово: то, что де Пасан потерял, совершив столь вероломное предательство; для Вальтера потерять статус — значит, потерять всё, пусть он и не орлесианец, уж точно не по воспитанию. - Знаете, mein lieber Freund, я долго общался с вашими людьми, вашим народом. С Орлесианцами. И из подобных разговоров я вынес лишь одну вещь — в Игре главное не что сделано, а как. Клятва не помогла вам: вы попались, а потому проиграли. И теперь будете наблюдать, как ломаются ваши люди. En séquence (один за другим).

 

Последние — гортанным, низким даже для него шёпотом, почти рычанием, преобразующим мягкий и чрезмерно мелодичный язык в нечто по-андерски — хотя, быть может, дело в акценте? — пугающее. Вальтер проводит лезвием от шеи до перехватывающего грудь ремня, не задевая того, слишком легко для глубокой царапины. Даже так, не видя, слишком отчётливо представляет стекающую капля за каплей по изуродованному старостью и борьбой первую кровь, облизывается. Потом убирает нож и отходит на шаг, всё внимание обращая на рядового: он не даст бывшему капитану так просто отвернуться или закрыть глаза, скорректирует угол обзора так, чтобы в тусклом факельном освещении не скрылась ни одна из деталей столь чудесного представления.

 

- Знаете, рядовой Моро, вероятнее всего вас обманули. Усмирённых не показывают кому-то вне Круга, мирных они… пугают.

 

Вальтер не знает, почему так: для него усмирение — одно из милосердных даров Церкви, куда лучше банальной казни или многолетнего тюремного прозябания. Усмирённый имеет цель и не имеет эмоций, почти высшая форма жизни, служения обществу. Будь его воля — а так же возможность проворачивать подобное с простыми людьми — он бы усмирил каждого из членов Ордена: люди, которые не злоупотребляют лириумом, не знают плотских желаний, симпатий и антипатий, превышений должностных полномочий и банальной усталости. Идеальные солдаты. Идеальная охрана. Идеальное оружие.

 

Идеальные.

 

Если бы Вальтер мог усмирить сам себя, он бы сделал то, не задумываясь. Но он не может. Только церковное солнце горит клеймом на изуродованной сетью шрамов груди, подпитываясь ослепительно-голубым лириумом и холодной такого же цвета ненавистью.

 

- А если и нет, то, вероятнее всего, она была магом крови, а не просто отступницей, - «даже сука-Мередит не допускала подобного, хотя могла, иначе у Бетани Хоук давным давно красовалось клеймо, как и у многих из пойманных ей уже в сознательном возрасте радикалов-отступников». - К тому же, если вы так ненавидите Инквизицию, то зачем было в неё вступать? Войска Флорианны предоставляют убежище и помилование всем желающим, а Вольные Граждане давно заняли добрую и самую плодородную часть Орлея. Там, подобные вам, mein lieber Freund, на правах победителей. И совсем не в плену. Если, конечно, herr Kapitän не обещал вам нечто более… существенное.

 

Сужает глаза, отчего и так широкие зрачки ещё сильней расширяются, заполняя пространство глаза чернотой и светом лириума, со всё той же беззаботной, распущенной ухмылкой наблюдает со стороны за реакцией. Обоих. Он сказал так много и, одновременно, ничего, подтолкнул на нужные выводы. Дело за малым, и за Валери: самое время вытащить очередной козырь из рукава. А лучше приступить непосредственно к оскоплению.


ezgif.com-resize (20).gif When you close your eyes,
What do you see?
Do you hold the light,
Or is darkness underneath?
In your hands, there's
A touch that can heal
But in those same hands,
Is the power to kill

ezgif.com-crop (10).gif

When you look at yourself,

are you a man or a monster?

It's so hard to tell
Which side you're on
One day is Hell,
The next day is the dawn
The lines are blurred,
You keep rubbing your eyes
The tables turn, now
It's time to survive
ezgif.com-resize (18).gif
  • Like 1
  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

- Если хочешь резать спящих, сперва бей в правое лёгкое, - Валери кивает пленнику, не разжимая кулака, и другой рукой вытирая запястьем лицо. Так равнодушно, словно это капли дождя, или вода для умывания, а не чужая слюна. Слюна – что такое слюна, с чего бы она должна быть оскорбительной – при поцелуе чужую не меньше получаешь, так ещё и прямо и в рот.

 

- Невозможно поднять шум, когда спадается лёгкое. Но надо уметь. Самый низ лёгкого, но не промахнись и не ударь слишком низко, и рана должна быть побольше, и быстро вынуть оружие не забудь. А горло резать – слишком грязно, чуть ошибёшься, и или слишком много крови, или сможет закричать.

 

Искатель пожимает плечами. Ему почти интересно, как ещё будет дёргаться этот человек... как тыкать палочкой в дождевого червя, когда тебе лет пять –

занятие на три минуты. Потом уже скучно.

 

- Ты правда думаешь, что кому-то не плевать, почему ты записался в предатели?.. Мне совершенно всё равно, что было на уме у плесени, когда она жрала мой хлеб.

 

У Валери чуть расширены зрачки, но и в подвале довольно темно, и не понять, что это – недостаток освещения или масляный блеск садиста. Но холодком его самого пробирает по позвоночнику, и вряд ли от холода самого подвала. Валери чуть скучающ, почти спокоен, на грани – больше в преддверии возбуждения. Но слушает более внимательно, чем может показаться. Пусть говорит, что хочет. Может, чего и скажет. До тех пор, пока подопечных не приходится заставлять говорить, это очень хорошо. Разозлить и слушать – весьма эффективно.

 

Скучновато, но эффективно. Как бы там ни было, но Валери Гай не ставит свой досуг выше, чем долг.

 

- Вальтер, будьте другом... Вы не против проассистировать мне? С небольшой хирургической операцией. Честное слово, вот Вам – признаюсь, не стал бы, но с Вами позволю быть себе откровенным, - Валери старательно изгоняет из голоса орлесианский акцент, когда обращается к храмовнику. Насколько может.

 

- Никогда лично не делал подобного. Только наблюдал... Один из моих наставников весьма уважала подобные, хм, методы, - Валери спускает с Моро брюки с таким видом, словно он таким занимается примерно по три раза в день до завтрака. Оборачивается на экс-капитана, и солнечно улыбается ему.
 

Вальтер кивает, хмыкая: чтобы помочь — с этим помочь, во имя общего блага, конечно же — ему не нужно особое приглашение. Разве что расставаться со ставшими неплохой опорой плечами бывшего капитана сложно, до скрипа в костяшках пальцев, натруженных, стиснутых, почти воткнутых слишком длинными ногтями в то, что когда-то было неплохой формой, офицерской, а ныне — лишь обноски, в которых любой другой аромат перебивает сладковато-мерзкий запах предательства. Смотрит на агентов — помощников, солдат ножа и бумаги — чуть прищурившись: у них должно быть достаточно навыка. И ещё больше нервов. Сенешаль пусть и сумасшедшая, но не настолько, чтобы посылать на такую проверку тех, кто не выдержит. Морально ли или физически.

- Закрепите его в одном положении, - голос резкий, не требующий диалога, однако во взгляде, в мимике всё ещё проскальзывают нотки прошения: Вальтер пока не агент, тем более — не управляющий. - Нам не нужно, чтобы наш дорогой herr Kapitän отвернулся или даже зажмурился.

Лишь совершив рокировку, подходит ближе, неуверенно мнётся у плеча их слишком говорливого товарища: он знает, как резать, знает, как убивать быстро и безболезненно, знает достаточно ядов и как синтезировать кислоту, получает удовольствие от того, однако только сейчас понимает, — пытки, настоящие пытки, не вызванные спонтанным желанием причинения боли, для него нечто поистине новое. Неизведанное. Как интересная остросюжетная книга с безусловно кровавым содержанием и редкой возможностью параллельной к познанию практики. Это чудесно. На самом деле. Уцепившись за подобную мысль, Вальтер сам не замечает того, как медленно ползут уголки губ наверх. Как в неверном факельном свете он ухмыляется.

- Для меня это большая честь, herr Искатель, - слишком по-детски, слишком восторженно. - Признаюсь, я и сам впервые участвую в подобном мероприятии, однако здесь, вопреки всему, лучше один раз отрезать, чем сто раз отмерить.

Обращается, готовый внимать: руки не трясутся ничуть, как и движения остаются размеренно-точными. Убийца — везде убийца, а скальпель — тоже своего рода нож, пусть и куда тоньше, подходящий более для целителя.

- Надеюсь, я буду хорошим учеником. Командуйте.


Dragged you down below 
Down to the devil's show, 
To be his guest forever 
Peace of mind is less than ever
SJ2nI9ZkdaQ.jpg ezgif.com-resize (15).gif Mt8FxMxjTRk.jpg Hate to twist your mind, 
But God ain't on your side, 
An old acquaintance severed, 
Burn the world your last endeavour

 

  • Ломай меня полностью 1

Поделиться


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

×
×
  • Создать...