Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

Anders

Members
  • Публикации

    276
  • Зарегистрирован

  • Посещение

  • Дней в лидерах

    5

Все публикации пользователя Anders

  1. ...и теперь, когда есть кто-то еще, становится легче. Понемногу, совсем полунезаметно, но сдавливающее ощущение отступает, давая наконец подумать чуть спокойнее. Андерс с заметным усилием расслабляет сведенные судорогой, нервно вцепившиеся в плечи пальцы, растирает их, пытаясь вернуть подвижность. И правда. Холодно. Тени, таящиеся по углам, уже не оборачиваются при любом неверном движении в кого-то — и ладно бы храмовники, ладно бы порождения тьмы! — мгновениями ранее они принимали знакомые силуэты, сплетались в знакомые лица, так живо сегодня напомнившие, кто он есть и кем навсегда и останется. Лица, которые когда-то он считал дружескими — и хотя хоуковская компания никогда не заменит ему товарищей Башни Бдения, они все равно оставались важны... в какой-то степени, — лица, которые он и не чаял уже увидеть. Потому что не чаял увидеть этот проклятый город, огонь на крови, песнь на железе. Никогда больше. И вот — он снова здесь, но лица совсем другие, измучены, усталы, донельзя потрепаны, и смотрят так, будто... и «Андерс, стой!». «Стой». Нет. Он не остановится. — Поговорила, не без этого. Не вздрогнуть — сложно. Голос Мерриль режет неожиданно громко по ушам, привыкшим к тишине, к постукиванию водяных капель, к пощелкиванию слизи. Мариан, конечно же, все приняла на свой счет — каждое слово, каждый жест и тот, последний удар, прекращение издевательств, но не нападение... Целитель зажмуривается, чувствуя, как при воспоминаниях о недавних событиях горячий сухой ком подступает к горлу. Она вела себя отвратительно, ужасно, несправедливо. Андерс и сам был хорош, нечего и сказать, притащился, когда говорил, что не придет. Но все-таки... все-таки! Все-таки она знала, с кем имеет дело. С одержимым. С чудовищем. С демоном. Некогда даже поговорка такая была: «хочешь проверить, не одержимый ли перед тобой, ткни в него мечом». Они всегда защищаются. Всегда. — Надеюсь, Авелин не побежала сразу же в крепость наместника, — ни тени усмешки на осунувшемся небритом лице. — С нее сталось бы. Он не выказывает никакой враждебности и, даже прислушавшись к своим эмоциям, не может найти в них хоть тень осуждения. Авелин делает то, что должно, она всегда была таковой — и даже спустя столько мучительных лет оставалась непоколебимой. Женщина-скала и женщина-сталь — и осуждать ее здесь не за что. Продолжая слушать, он не замечает, как снова прислоняется к ледяной стене, наваливается всем весом, стараясь дышать потише — липкость дрожащего воздуха медленно заполоняет легкие, не давая свободы. Опоры нет у него, кроме этих стен — а нить так тонка, что вот-вот оборвется, дрожит, как натянутая струна, и кто-то подносит нож. Покинет город? Вот так просто? Уйдет, не завершив ничего, бросив всех, оставив на произвол судьбы и пожирание красной заразой? Изнутри, начиная с эльфов, но не начинаясь с них, ведь рыба всегда гниет с головы. «Нет, нет, НЕТ, ты не уйдешь, мы не остановимся!» «Что мы сделаем, решаю все еще я. Не ты». — Я рад, что Бетани в порядке, — вместо всего, что хотел, шепчет, опуская взгляд. Вот уж кто-кто, а она явно была не виновата во всем, что случилось, и получила совершенно незаслуженно. Подобное нельзя прощать. Андерс ждет, все еще глядя в пол, что скажет эльфийка — потому что по ее вздоху и эмоциям явно слышно, что она хочет что-то спросить. Вопросы... сколько же их разом? — Лламатар и остальные. Ты ведь намеревался помочь им, верно? Исцелить их. Да. Исцелить. Именно что исцелить... Перед глазами вдруг — образ пламени. Кружат в заморском вальсе огненные вихри, шероховато осыпается основание крыши, красными точками взвиваются в небо искры, клубится, словно молочно-белый туман, дым. И — ничего больше. Только надрывной нотой тянет откуда-то плач. — Покинув Киркволл, ты этого не сделаешь. Впрочем, если, по-твоему, «помочь им может только пламя»... — Это не мои слова... — срывается на шепот, затем повышает тон, замечая, что снова говорит сам с собой, как будто Мерриль здесь и не было: — Это не мои слова. Это его слова. Руки снова начинают дрожать — теперь уже не от холода, потому что воздух крошечной каморки уже нагрелся, делая вонь Клоаки еще более въедливой, еще более невыносимой, но — будто уже привычно. Дергается нижнее веко — но он уже не замечает этого. — Ты не хуже моего знаешь, что обещания нужно выполнять, даже если они были даны при других обстоятельствах. Прислушаться к духу. Тишина. — Я не уйду, — и откуда только решимости взялось? — Пока в стенах Киркволла остается хоть один зараженный, я не уйду. Можешь мне верить. Усталость накатывает с новой силой, как будто этим — еще одним? — обещанием Андерс вдруг растрачивает все, что у него было. — Только теперь придется действовать по-другому. У тебя есть помощь стражи, помощь Авелин и помощь Защитницы, — холод в голосе при последнем слове почти неразличим. — Но ты сама понимаешь, что я не смогу помогать тебе открыто, пока они рядом с тобой.
  2. Почти бессонная ночь и промозглое утро оставляют очень ощутимый тяжелый след — всю дорогу отступника то и дело клонит в сон. Разум неумолимо твердит, что бдительности терять нельзя ни на мгновение, но телу — каким бы оно ни было — требуется отдых получше этого. Глаза закрываются сами собой, и сонное оцепенение наваливается непреодолимой тяжестью — замогильно молчит даже дух, обычно напоминающий о своем существовании очень остро. Пару раз сильные качки обходящей препятствие лошади едва не выводили его из равновесия, и приходилось снова хвататься за Адальфуса — а за что еще, собственно, хвататься? — чтобы не оказаться на земле. Андерс почти позабыл, как держатся в седле — в последний раз было не до уроков верховой езды — прыгай на спину и держись, только держись, пока позади грохочет погоня, — и сейчас ощущает себя максимально неуверенно. Местность меняется — изменчивый, перетекающий Орлей, — леса и овраги плавно переходят в низинные холмы — более пологие, более открытые, — и здесь сильнее всего ощущается, как над головами собирается буря. Открытое пространство возвышает — приближает к незримому ветряному оку, и четко доносится, как ветра закручиваются кольцом, оборачиваются в тугое воздушное веретено. Наедине с набирающей мощь грозой — вот как это ощущается. Из морока и тумана Андерса мгновенно выдергивает топот конских ног — еще один, раньше не было, — как нечто новое, потенциально опасное, — и он напряженно вскидывается, отклоняясь назад — но то лицо знакомое — относительно, — уже виденное, менее угрожающее, чем некто неизвестный. Маг прислушивается к разговору, пытаясь понять его смысл по отдельным словам — но ничего, пустой набор диковинных ребристых звуков. Он все никак не может привыкнуть к снующим вокруг людям, к их разговорам, к суете и копошению — к тому, что нужно обращать на них внимание. Одержимый слишком давно перемещался один, опасаясь причинить вред — и отвык, совсем отвык от какой-либо компании, — да настолько, что даже язык не чесался вставить слово, как обычно. Так почему сейчас он согласился с ними поехать? Он не знал. Понятно, что отряд решил сделать остановку — по обрывкам фраз, сказанных на торговом, по замедленному шагу, по перестройке колонны, по предвкушающе-тревожным ноткам в голосах, — и Андерс изгибает бровь, пытаясь понять, случайность это или их разговор кто-то подслушал. Нужно быть бдительнее. «Пережидать грозу на открытом пространстве? Они что, сумасшедшие?» — проскальзывает мысль, и маг смотрит вверх — во все наползающую — медленно, словно лениво, как хищник, который знает, что добыче некуда деться — круговерть туч, настолько плотных и темных, что даже зловещий зеленоватый отсвет Бреши — дышащий самой Тенью — не может пробиться сквозь них. Темно как в склепе, кунари бы его побрали. Однако, высказать свои возражения вслух он не решается — это и не имеет никакого смысла, — не говорит, что укрыться в какой-нибудь роще, где ветер хотя бы не будет хлестать так безжалостно, было бы легче и разумнее — затем еще раз окидывает взглядом всю колонну впереди — едва изловчившись — и понимает, что такое количество людей, и палаток, и лошадей, и повозок в простом лесу или роще не укроешь — там им просто не хватит места. Невольно глядит в затылок магу, сидящему перед ним — не ловя совсем скачущие туда-сюда мысли — доверие это или надзор? — судя по церковным замашкам, вне всяких сомнений, надзор, — да стали бы они вообще церемониться хоть мгновение, не будь он целителем, не будь он способен помочь? Нравы Белой Церкви не оставляли ни выбора, ни раздумий — но так ли все там, в Андерфелсе? Враги ли маги там храмовникам? Враги ли жрицам? Враги ли сами себе? Андерс был в этой стране проходом, мимолетом — как, впрочем, и везде, — и не успел разобраться — повсюду были примеры одного и того же, как и на юге, но нечто неуловимое, полуразмытое, интуитивное все же каждый раз говорило — что-то там совсем другое. Интересно, почему? Слезая с лошади, маг ощущает, насколько стало холоднее — даже пальцы закололо. Необходимость снова оказаться в холоде почти разочаровывает. Вокруг мгновенно разворачивается бурная деятельность — переклички-переговоры-пересуды, — и отступник жмется к боку лошади, ощущая собственную «лишнесть» — он не часть их налаженной системы, он не их, и даже попыток помочь кому-то не делает — уже знал, что откажут. Отряд вертится, как колесо — каждый знает свое место, каждый знает, что нужно делать — и этот чуждый порядок... завораживает. Андерс переглядывается с лошадью и пожимает плечами — возможно, сейчас с животным он чувствует больше единения, чем с кем-либо из присутствующих. — Вас искали, — оборачивается на голос, на всякий случай отступая на полшага. — Herr Адальфус просил подойти. — А где он сам? Андерс смотрит на воина, не глядя ему в глаза — въевшаяся привычка, — глядя куда угодно, кроме глаз — иначе давно узнал бы то, чего знать не нужно было. Подходя к палатке, он снова оглядывается на лагерь, в мимолетном тусклом свете окутанный какой-то странной дымкой. Несмотря на внушительную дыру в потолке, предназначенную для выхода дыма, в палатке тепло — почти жарко, — и ветер, бьющийся в ее стены, почти не слышен отсюда. Пару мгновений Андерс мнется на пороге, словно не желая заходить — или опасаясь, тут уж кому как удобнее думать, — но все-таки входит, поправляя за собой полог. — Наконец-то ты пришел, — слышит он, и на ум сразу же приходят напыщенно-пафосные фразы из книжек Варрика — но его собеседник, скорее всего, их не читал и не поймет ровным счетом ничего. Маг подходит ближе, обходя костер кругом — жар, исходящий от него, довольно силен, — присаживается рядом. — Тогда тебе придется снять одежду, — говорит спокойно, с профессионализмом. — И мне потребуется больше света. Не дожидаясь реакции церковного мага, щелчком пальцев он зажигает зеленоватый огонек — картинный жест, никак не избавиться от привычки еще со времен Круга, — и беспристрастно наблюдает, как Адальфус стягивает с себя ткани через голову. Состояние целителя — особое состояние, — возведенная в абсолют холодность и расчет. На какое-то время. «У них там что, совсем нет толковых лекарей?» — думает Андерс, осматривая смуглую кожу, покрытую множеством шрамов. — Посоветуй, где приобрести такое... здоровье? — беззлобно усмехается вместо порицания, вместо того, чтобы выругаться. Большинство из шрамов старые, довольно ровные — но глубокие, — однако, есть и те, что с рваными, неверно сросшимися краями — такие остаются от зазубренного оружия или чьих-то крепких зубов. Целитель невольно хмурится и качает головой, не замечая этого — сколько, мать ее, работы здесь... Небрежной отмашкой ладони огонек отправляется ближе к ребрам — туда, где красуются видимые ожоги — совсем свежие, и целитель хмурится сильнее, не понимая, какого демона он все еще не корчится от боли при каждом движении. — Почему ты не обратился раньше? — вопрос напрашивается сам собой, и Андерс разворачивается, осматривая спину и шею — мягко убирает чужие волосы вперед, чтобы не мешали, — на лопатках — грубые потертости и царапины, будто Адальфуса возили спиной по камням. «Что это такое...» — настырно и остро вертится в голове, почти вызывая гнев. — «Он хоть раз за свою жизнь приходил к лекарям?» — Не дергайся, — предупреждает, тихо, будто опасаясь напугать. Ведет рукой по линии позвоночника — пальцы вспыхивают режущим голубоватым светом, — обводит лопатки, залечивая, закрывая, зализывая, — после ладони не остается ничего, только чистая кожа. Едва касаясь, маг ведет пальцами к ребрам — очень осторожно, даже чуть щекотно, — и целительный свет расширяется под ладонью, делается ярче — сильнее, — не оставляя и малейшего следа от магического огня. Охлаждает, облегчает, заживляет, снимает тяжесть и боль, и жжение, и тьму. — Со шрамами придется поработать.
  3. Раненые — совсем как тогда — совсем как всегда — слишком спокойны, принимают помощь даже от незнакомца. Правильно, ведь иногда боль от ран бывает такая, что примешь исцеление хоть от отступника, хоть от венатори, хоть от самих Древних богов — но сейчас, Андерс чувствовал, не в этом была причина спокойствия. Война — вот что было рычагом. Война делит людей на своих и чужих — а эта война — на людей и чудовищ, — обостряет чувства, ставит вопрос ребром, остро колет под височные кости, пронзительно шепча только одно слово. “Выбирай”. В этом ее суть, не в сотнях, не в тысячах убитых, не в диверсиях, перемещениях, атаках и осадах, суть в выборе — и даже не таком банальном, как выбор стороны, не в таком сложном, как выбор, кому служить. Выбор лишь в том, для чего ты поднимаешь оружие. Выбор, исходящий от сердца, которое не обманешь — даже заставив себя, рано или поздно вернешься, откуда начал. Выбор, исходящий от сердца, которое насаживаешь на клинок и несешь его, как победный флаг, капая кровью на звенящий снег. Если говорить так, у Андерса этого сердца нет. Он выдрал его из груди и швырнул под ноги совсем другой войне. Методично перебинтовывая раненых — привыкшие руки делают все сами, — маг все больше и больше погружается в мысли мрачные и тревожные, навеваемые, верно, нездешним холодным ветром. Он, словно лесной зверь, тонко чувствует всеобщее напряжение — и перенимает его, снова и снова возвращаясь мыслями к Тедасу. К Старшему, к Морам, к гражданским смутам и бунтам. И нечего сделать, и некуда деться… В конце концов, он всего лишь целитель. Что он может сделать, кроме как сращивать мышцы и вправлять кости? “Например, вправлять мозги”, — усмехается про себя, но странного, натянутого настроения это не прогоняет. Заканчивая и отряхивая руки от тканевой пыли, Андерс смотрит на людей — многие из которых теперь спокойно спят. Все-таки он что-то да может. К примеру, не сокрушаться над переломанным телом и не вопрошать Создателя, почему он не в силах ничего исправить. *** Ночь в Орлее — пусть даже и оккупированном — это дыхание зелени. Дрожь причудливо изрезанных листьев, буйство полуночных насекомых, их пронзительный стрекот и скрежет, темное, глубокое как подземный омут небо — даже затянутое зеленоватыми тучами, оно остается практически обсидиановым. Чернота подсвеченных кострами кустарников плавно оттеняется нависающими над трактом витиевато изогнутыми деревьями — и ветер, по-настоящему тяжелый ветер, вестник грозы, рвет и мечет их широкие кроны. Скрип древесных стволов вторит немолчному шероховатому шелесту — словно шепчет Орлей то, словно упрашивает. Сложно уснуть, когда вокруг — не только ветер, и камни, и листья. Сложно уснуть, когда слышишь вокруг переговоры вполголоса — пусть даже слов не различить, — когда все чужое, и непривычное, и незнакомое. То есть, андерцев-то он, конечно, встречал и раньше, но более частно... чужие запахи, чужие звуки, говор чужой — люди чужие, и непонятно, чего ждать от них, какого удара на этот раз. Они ведь могли — вполне могли — оставить его у себя, притвориться понимающими, принимающими... а потом убить во сне. Конечно, это было бы легче всего, полезнее всего, рациональнее всего — зачем иметь под боком непонятного отступника, сделал свое дело и свободен умереть. Но это было бы так несправедливо. Андерс ворочается долго, пытаясь привыкнуть к обстановке, забить обратно в подсознание параноидальные мысли, но каждый раз тревожно просыпается то от крикнувшей птицы, то от щелкнувшей ветви — и в конце концов сонная дремота справляется с этим наваждением. Впрочем, ненадолго. Как только за стенами палатки чувствуется оживление, сменившее взведенное ожидание, некое предчувствие снова вырывает его из сна — скорее даже беспокойного хаоса поверхностных образов — и заставляет, почти не дыша, вслушиваться в сборы лагеря. На грани полусонного оцепенения и необъяснимого страха — почти в полной темноте, лениво расползающейся лишь от далеких отсветов явно притухших кострищ. — Просыпайся. Мы выходим. Яркий завесный огонек заставляет мага окончательно продрать глаза и на миг уставиться на Адальфуса, будто пытаясь напомнить себе, что он не призрак — а в приглушенном зеленом свете да спросонья выглядит именно так. Полностью развеять сомнения Андерс не успевает — церковник стремительно выходит, оставляя его в темноте. Зажигая собственный огонек над левым плечом, целитель думает лишь о странном обстоятельстве, в которое ему довольно сложно поверить. Он все еще жив. Да, соваться сюда определенно было глупой идеей. Быстро одевшись, маг выбирается из палатки — вокруг все такая же темень, лишь небо у самого горизонта едва-едва окрасилось грязно-серым, по ощущениям сейчас как раз самое начало рассвета. Вокруг — суета, — та самая, подобранная, когда не принимающий участия видит в согласованных действиях лишь хаос. Холодно — влажная погода Орлея не садит на листья росу, а покрывает все вокруг невесомым слоем водной взвеси. Дышать тяжело, но к этому быстро привыкаешь. “Погода — уебищно-мерзопакостная”, — думает Андерс, шагая вдоль палаток. Так, помнится, говорил еще Натаниэль, когда они покидали Башню Бдения в ночь — он все время ворчал на погоду, на грязь, на пауков, на скверну, на сенешаля... Как же тогда все было легко. — Вам помочь? — спрашивает он и лишь пожимает плечами на отрицательное покачивание головой — а может, его и вовсе не поняли? Знают ли прибывшие сюда торговый язык? Должны. Но как часто реальность отличается от планов, как же часто. Не зная, куда деть себя и чувствуя свою бесполезность, Андерс уже собирается уйти в другую часть лагеря — туда, где меньше народу, — но его останавливают, взяв за локоть. Опасный жест. — У нас нет лишней лошади , а повозки лишнего веса не выдержат. Тебе придется ехать со мной. Маг не сразу понимает, что это значит. Он же и так едет с ними, разве нет? Только переведя взгляд на запряженных лошадей, в нетерпении кусающих удила, он приподнимает светлые брови в удивлении — ехать верхом вдвоем? — Это так необходимо? — вырывается у него прежде, чем в голове укладывается мысль, что другого выхода-то и нет. — То есть, я хотел сказать, а это будет удобно? Единственное, что он знает о езде верхом — это “держись крепко, направляй уверенно, опирайся на ноги, обычно этого достаточно”, и ехать на лошади с кем-то... это даже как-то странно. Но раз ничего другого нет — придется. Мгновением позже у него мелькает мысль, что это всего лишь уловка, чтобы держать “подозрительного отступника” в поле зрения — раненые, которые не могли ехать сами, явно должны были оставить своих коней, да и повозки — не то чтобы хрупкая вещь. Однако, такое положение дел... с одной стороны пугает, а с другой — притягивает. Адальфус оставлял слишком двоякое ощущение — отталкивающее, прохладное, отвергающее, но в то же время странно-интересующее. Что же может быть еще под этим равнодушием — слишком естественным, чтобы быть напускным? — Я так понимаю, выбора все равно нет, — говорит Андерс, и улыбается — одной из своих легких извиняющихся улыбок.
  4. Андерс — то есть, Аодхан, конечно же — слушает молча. Не перебивая, не вставляя ни единой фразы. Будто давая высказаться, если Адальфусу это так требуется. Он уже видел такое — видел многое из того, о чем рассказывал сидящий напротив маг, — и этим его было не удивить, не растрогать, не прошибить. Север — весь север, кроме Тевинтера — дик и ужасен, и совсем неудивительно, что тамошние маги держатся сообща, будь они хоть отступники, хоть охотники на отступников, хоть даже серые усмиренные. Не будешь в стае — погибнешь быстро, быстрее, чем скажешь «нет». Даже он сам в свое время прибивался к сомнительным кочующим группам, слишком ветреным, чтобы оставаться друг с другом надолго, но все же имеющим хоть какое-то представление о командной работе. Невольно в памяти проскальзывают времена Киркволла и Амарантайна — были ли все те люди, эльфы и гномы ему такой же семьей, таким же пристанищем, о которых говорит Адальфус? Бросили бы они его умирать в одиночестве, выдайся возможность? Мысли проносятся слишком быстро, не давая ответить на вопросы — церковник смотрит прямо ему в глаза, и сосредоточиться невероятно трудно. Андерс не отворачивается, явственно почувствовав столкновение взглядов — не ему отступать сейчас, не ему отходить в сторону. Он смотрит в ответ так же твердо и спокойно — даже равнодушно, — невольно копируя, невольно подстраиваясь, не замечая этого даже, — хотя от этого становится страшно и холодно — страшно холодно. Тут же вспоминается, насколько легко его могут убить здесь. Так, легонько вспоминается. Невзначай. — Мы не знаем друг о друге ничего, так что предлагаю не спорить на эту тему. Говорит осторожно, не как Адальфус — как ножом режет, — уводит разговор в сторону, потому что знает — если он разойдется, будет уже не до осторожности. В век войн и жестокости предотвратить хоть одну стычку — уже большое дело. Хотя кое-кто определенно считает иначе. «Подумай над предложением»... Перед тем, как зайти в палатку, целитель бросает тревожный взгляд на лагерь — на людей, на магов, на воинов. Каждый из них вырос и был воспитан далеко отсюда, совсем в других условиях. Они, весточка из дальних высушенных земель, не знают о мире южан практически ничего и кажутся такими... растерянными? Беззащитными? Конечно, это просто игра воображения, но слишком уж она в таком случае яркая. Отворачиваясь, Андерс обещает себе, что подумает. Внутри темно — темнее, чем снаружи, — и даже у свечей не получается разогнать мрак. Маг поднимает руку и зажигает зеленоватый огонек над плечом — почти по привычке, почти неосознанно, застывает на пороге, оперевшись на посох. Тела раненых в полутьме напоминают ему о трупах — множество трупов, прикрытых тканью, их оставили, чтобы сжечь наутро, — но это снова всего лишь воспоминания в игре света и тени. Кто-то хрипло дышал от боли, кто-то застонал, кто-то перевернулся набок — все они были живы, и всем нужно было помочь. — Хорошо. — он смеряет храмовника долгим, изучающим взглядом, не зная, что перед ним храмовник, делает настороженную паузу. — Есть у вас здесь вода? Лязг меча о оселок отвлекает, но попросить перестать Андерс попросту не может — он не вправе. Быстро помыв руки — пришлось тереть, чтобы убрать въевшуюся грязь, — он принимается за осмотр. Для начала бегло, чтобы определить, кто ранен сильнее, кто легче, а кому и вовсе следует просто отоспаться. В тишине, прерываемой только скрежетом металла, шорохом ткани и чужим кашлем, время тянется необыкновенно долго. — Моих бинтов для них не хватит, — полупросьбой обращается он к храмовнику, закончив. — Большая часть ран поверхностная, а не проникающая. Ему все равно, понимает ли он, что это такое — обычного воина вряд ли учили классифицировать раны.
  5. Стены дряхлые пылью плевались, словно они дышали. Половицы на шаг отзывались стонами странно-низкими. Мы нашли в углу тело, обглоданное мышами. Мы нашли на полу ошметки его — мертвеца — записок. Темнота и тишина прозрачно обволакивают, подхватывают под руки, кружатся вокруг и гудят гулким гомоном, обманчиво льня поближе. В темноте что-то шевелится — Андерс отнимает руки от лица и пристально вглядывается в пространство; вот снова движение — полунезаметное, пытающееся спрятаться и подобраться, как будто сама тьма вдруг ожила и едва-едва заметно шевелится поблизости... Но его не проведешь так просто! Огненная стрела с шипением чиркает по стене и взрезает слой грязи как хорошо наточенный нож. Копоть, бульканье, шкворчание — темень расступается на миг, и каморка, когда-то бывшая, верно, чьим-то складом, остается все такой же полупустой, и ни единого живого существа. Там ничего не было — а если и было, это удалось отогнать. — Да что же с тобой стало, старина?.. — маг оседает на стену, как будто разом растеряв все силы стоять на ногах, глядит на руку, которой пустил стрелу. Ладонь пронзает короткая сводящая боль, как будто от мороза — несмотря на то, что магия, сотворенная ею, была суть огненной. На самой кромке сознания вновь что-то шевелится — и за непрочной дверью слышится шорох, шорох шагов, шорох ткани, шорох вынимаемых из ножен клинков... Беспорядочный текст, по несколько слов. Иногда нам везло на строчку на клочках блокнотного трупика, похороненного под листьями. «...зверь приходит один. Зверь приходит ночью... ...человечьи ноги... похож на лиса. ...не боится огня... утром в зеркале — словно мертвый; под глазами круги. Это кажется, третьи сутки...» Андерс зажмуривается и коротко ударяется головой о стену, пытаясь привести мысли в порядок. Он звал Мерриль — и только она могла ходить так тихо без обуви, и только от нее мог быть здесь шум — в Клоаке даже крысы не приживались: слишком едко для них здесь было, ядовито и холодно. Закованный в латы человек не смог бы идти так тихо — если там, конечно, человек. Все сильнее ощущается накатывающий страх. Нет, смерти он не боится — Создатель, да скорее бы уже! — но давящая теснота подземелий... Скрежещущие звуки, капающие, постукивающие, затхлость и плесневелый холод — и ничего человеческого. Довольно сложно сопротивляться ему — не осознавая, что делает, целитель ощупывает запястья, проверяя, нет ли на них кандалов. Тех самых, которыми приковывают магов в подземельях Кинлоха — такое, наверное, случалось всего раз или два — но именно он и был одним из этих раз. Звуки воды становятся тише. Под ней кто-то прошел?.. «...вышел из лесу... ниоткуда... ...сидит и смотрит... Подошел поближе... наверно, скрипели сучья... ...говорил: отдай мне глаза. У него явно детский голос...» — Андерс? Ты там? Это я. Как бы он ни ждал хоть какого-либо голоса от этой нависающей тишины, целитель крупно вздрагивает всем телом, затем выпрямляется, утирая пот со лба. Да, это все-таки Мерриль. Никто другой. Больше точно никого. Совсем. Подняться оказалось довольно сложно — подкоченевшее от холода тело никак не хотело слушаться, поэтому шаги вышли нетвердыми, и у самой двери снова пришлось опереться о стену, как будто физической и эмоциональной силы оставалось все меньше и меньше. Проверить не помешает. Да, так и есть. В щели между досками двери вполне можно разглядеть зеленоватую одежду эльфийки, но вот ее лицо и волосы тонут в темноте, практически сливаясь с ней — до тех пор, пока чародейка не зажигает огонек, позволяющий увидеть и ее лицо. Андерс кивает непонятно чему, и руки сами тянутся к засовам. Пальцы не слушаются — выходит довольно долго, явно дольше, чем ожидала Мерриль, поэтому дальнейшей ее торопливости он не удивляется. Выносили тело — полз холод вдоль позвоночника, словно кто-то смотрел пристально прямо на нас из чащи. Два фрагмента вертелись навязчиво: «...зверь приходит ночью». «Это славное место. Надо так выбираться чаще». — Холодно? Наверное, — он безразлично пожимает плечами, глядя куда-то мимо, туда, куда не достает свет единственного слабого магического огонька. Сделав несколько движений, чтобы хоть немного согреть руки, он вскидывает их вверх, а затем медленно опускает, как бы обводя все помещение — Мерриль может почувствовать, как магия расползается вокруг, как потихоньку становится чуть теплее. — Ты поговорила с ними? Хочется спросить еще «не пострадали ли они?», но он знает, какой именно ответ может дать эльфийка — например, начать обвинять его во всех смертных грехах, как обычно делают в такой ситуации, или, например, язвительно спросить в ответ «а твое какое дело?»
  6. — Мой отряд направляется в ближайший порт. Нас там должен ждать корабль до Джейдера. Подробностей пока рассказывать не буду. Пока? Вот как? Интересно. По правде говоря, Андерс и не ждал подробностей о информации, которой ему с лихвой хватило, чтобы понять, в какую сторону идет отряд. Детали были любопытны, но не важны. В конце концов, это ведь всего лишь удачная встреча на пару суток — больше они не увидятся никогда. Сложно встретиться случайно в огромном жестоком Тедасе. Маг ежится — но от чего больше, от вечерней прохлады или от тона незнакомца? Невольно он прячет взгляд в примятой траве, и памяти упрямо чудится церковное солнце, отпечатанное на чужом лбу. Нездорово. Нехорошо. Неестественно. — Джейдер? Далековато, — не задумываясь отвечает он, лишь бы поддержать разговор. — Должно быть, вы все устали идти так далеко. Он глядит поверх головы Адальфуса, на палатки и людей — кем был каждый из них? Был ли в стане Инквизиции, Церкви, какой-то из стран? Были ли они скованными только выгодой наемниками или беглецами? Быть может, все они вообще служили красной угрозе, и теперь он рискует попасть в плен?.. Вопросы роятся в голове, затмеваются мыслями, перемешиваются в невероятный хаос — и Андерс, чувствуя потерю концентрации, просто отводит их в сторону. Какая разница, кто они, пока они не хотят знать, кто он? — Смертельно раненых, как я понял, нет, — он щурится, снова глядя в глаза собеседнику, наблюдая за пляшущим в зрачках пламенем. — Иначе мы не стали бы здесь рассиживаться. Целитель все еще очень насторожен, несмотря на то, что уже ест чужую еду и греется чужим плащом — ждет, когда от него потребуют расплатиться за гостеприимство. Вылечить кого-то — несложно, особенно сейчас, и не потребует столько сил, сколько требовало еще в Киркволле, но маг чувствует, что израсходует весь свой запас, и это ему не нравится. Очень не хочется остаться беззащитным перед незнакомцами. Орлейская земля, лишенная греющего светила, стремительно теряет свое тепло, отдавая его во власть стылого вечернего дыхания. Не роса, но липкая сырость обволакивает деревья, льнет к одежде и глазам — костер шипит и потрескивает, сражаясь с ней. Вечер у огня мог бы быть даже уютным, если бы не тяжкие тучи, грозящие ночным ливнем, если бы не размякший тракт поблизости, если бы не подозрительные взгляды незнакомого мага. Андерс глядит на него слегка недоуменно — и зачем так пристально глазеть? — вслушивается в пространство, ища подвоха, поджидая шагов за спиной, строгого шороха вытягиваемых из ножен мечей. Но слышит только далекие кличи пролетающей пичьей стаи. — Ты мое имя уже слышал, но представлюсь снова. Адальфус из Хоссберга, чародей Круга Хоссберга и охотник на отступников. Охотник. На отступников. Андерс делает вид, что трет висок, чтобы скрыть свои эмоции, но хмурится и кривит губы слишком отчетливо, чтобы оставить это незамеченным. Теперь в его глазах этот маг — почти что предатель. Быть на службе Церкви — это одно, но убивать по ее указке отступников — совсем другое. Целитель разом напрягается — становится скованнее и сдержаннее, — ему все больше хочется закончить с этим, оказать обещанную помощь и уйти, снова затеряться в лесах. Не за этим он сделал то, что сделал. Не затем, чтобы потом якшаться с церковными фанатиками и тем более им помогать. Не затем, чтобы их существованием подставлять под удар себя и других свободных магов. Не затем, чтобы… Он делает глубокий вдох — как всегда, когда чувствует, что в глазах темнеет — и выдох, насильно заставляет себя расслабиться, разжать вцепившиеся в древесный ствол пальцы. Поднятая война между магами и Церковью закончилась, захлебнулась в нашествии более серьезной угрозы, и не было никакого резона сражаться с охотниками. Но как же, демон задери, это погано. Опомнившись, что слишком долго молчит в ответ на вопрос, одержимый поднимает взгляд, и в его глазах больше нет даже легкого интереса — лишь напряжение. — Аодхан, — брякает он первое имя, что попадается на ум. Кого же так звали? — Можешь называть меня так. Что ж, это было еще одно фальшивое имечко — вынь да положи на гору других, хуже не станет, — и он окончательно уверяется в том, что с Адальфусом и его отрядом больше не встретится. Когда называешь кому-то ложное имя, нельзя больше видеться с этим человеком. С одной стороны была в этом доля суеверия — некоторые долго бегающие отступники уверяли, будто если все же встретиться во второй раз, то узнавший имя человек запросто может проклясть. Андерс, естественно, в такое не верил — он отталкивался от более практичных соображений. Во второй раз он просто может это имя не вспомнить. — Аодхан из Кинлоха, — продолжает он после легкой паузы, припомнив наконец, кого называли так. «Извини, страж Кёхолла, кажется, твое имя придется одолжить ненадолго».
  7. Где-то далеко и раздражающе пронзительно капает вода. Вода — или извечная прогорклая слизь, которой пропитался сам воздух, и чей дух намертво впитывается в любую одежду, как ты ее ни очищай (хотя немного ошпарить ее паром иногда помогает... до следующего возвращения сюда). Стены влажно блестят от ее жизнеутверждающего и плотоядного присутствия — но Андерс совсем не замечает этого, когда прислоняется к углу, практически забиваясь в него, как загнанный зверь — и хотя вокруг ни души, ему продолжает казаться, что его преследуют. Через замусоренные, темные улицы Нижнего Города. Сквозь лес, когда деревья срастаются в сплошную мелькающую линию перед глазами. По пустырям, оврагам, болотам, через деревни и капища ферелденской земли, через орлейское сияние богатых городов и обжигающе горячие пески, через рынки с рябяще многоцветными тканями и звенящими ривейнскими украшениями, даже через море — даже там находились те, кто хотел вонзить меч или стрелу ему в спину. И снова. И снова. И снова. И все это не из-за того, что он сделал — все помнили, что, но почти никто не знал его лица, не запомнил имени, — а просто за то, что он маг. Что он тот, кто он есть. За то, что он отступник, богомерзкий предатель церковных идеалов, тот, кого не должно бы существовать в прекрасном и солнцеликом лоне Церкви. Каждого из них гнали вилами, мечами, каждого боялись так, будто они все поголовно малефикары, с каждым не хотели иметь дел, и даже друг другу маги не могли доверять. Так не должно быть. Как они не понимают? — Это ты во всем виноват, ты виноват и во взрыве Церкви, и в... этом... — устало бормочет одержимый, не понимая, обращается он к Справедливости или к себе самому. — Когда я впустил тебя в свое сознание, я хотел только одного — помочь другу, не дать ему погибнуть... А теперь приобрел себе врага, который сидит в моем теле настырным паразитом и использует его когда захочет! Сюда не проникает дождь и соленые брызги с неспокойного в это время года моря, но холодно все равно изрядно — Андерс не тратит сил на то, чтобы согреть себя. В этом нет никакого смысла. Какая разница, холодно ему или нет, если он не может заболеть? Было бы глупо после стольких лет возвращаться в свою лечебницу, на долгое время ставшую ему домом — продуваемым всеми ветрами, неприметным, грязным, местом, которое искали храмовники и не могли найти даже когда проходили всего в двух шагах от дверей. Неуютным, но все же местом, где уже привычно. Наверное, он мог все-таки назвать его своим, в отличие от этой дыры, расположенной куда глубже в переплетающихся дебрях Клоаки. И все же нуждающиеся все еще находили сюда дорогу — по нечетким указаниям, гуляющим в нищем народе, они шли на свет фонарика, едва мерцающего в зловонной тьме. Андерс с трудом отталкивается от стены и выходит за дверь, чтобы в очередной раз оглядеться по сторонам и убедиться в том, что его не нашли. После произошедшего сегодня вечером вряд ли его оставят в покое. Он знал это слишком хорошо. Дрожащими от промозглого холода руками целитель осторожно тушит фонарь, и магический огонек, мигнув в последний раз, растворяется в темноте. Спокойное время закончилось. Мерриль знает, как дойти сюда — хотя иногда он сомневался, что она знает дорогу до собственной лачуги — и не потеряется в извилистых коридорах. За последние года она стала взрослее, и теперь он практически не беспокоился. После всего, что произошло... эльфийка сумеет найтись, а, если что, еще и постоять за себя. В ней много упрямой, упертой энергии, а еще много жизни — она как маленький камешек, выброшенный на морской берег. «Попробуй разбить меня — ты не поверишь глазам. Попробуй сломать — ты скорее сломаешься сам. Холодный и твердый в израненных пальцах...» Иногда — даже если признаться себе в этом сложно — ему хотелось завидовать ее стойкости, упрямству и устремленности к цели. Когда-то Андерс и сам таким был... когда-то слишком давно, хотя прошло каких-то двадцать лет. Каких-то... Когда это он начал думать о двадцати годах как о какой-то мелочи? — Чего молчишь? — Андерс знает, что глупо разговаривать с духом, и их мысли — единое, но все-таки настойчиво продолжает. — Ничего даже не скажешь? Не посветишься, как обычно? Кто тебя просил трогать Мариан? В полутьме слова звучат особенно громко. — Кто тебя просил трогать их всех?.. — спрашивает теперь уже больше сам себя, прижимая ладони к грязному лицу.
  8. [ночь 3 Кассуса 9:42 ВД] ТА, ЧТО ЧЕРНА, СЛОВНО УГОЛЬ ◈ Merrill, Anders ◈ » Киркволл, Клоака « «Раньше все было проще: чудовища злые, люди добрые. А теперь… Перемешалось как-то все…» — Ведьмак 3, Весемир После неспокойного вечера, перетекающего в не менее неспокойную ночь, эльфийка и одержимый встречаются на более-менее защищенной территории, чтобы продумать свой план… или просто решить некоторые вопросы?
  9. Он разглядывает мага напротив уже смелее, хотя и все еще несколько исподтишка. Тонкая фиолетовая татуировка бросается в глаза, даря предположение, что она призвана отводить внимание от чего-то еще, не настолько очевидного. В поисках этого «неочевидного» Андерс вглядывается в лицо Адальфуса уже совсем не таясь, находя несколько морщин, круги под глазами и довольно неаккуратно заживленные шрамы. Неаккуратно — потому что хороший целитель шрамов не оставляет. — Не знал, что север настолько дикий, что там даже не лечат вовремя, — шутливо парирует он, достаточно быстро сделав выводы о значении слова «юг» в речи собеседника. Впрочем, андерцу могло показаться, будто эта фраза относится к нынешней ситуации. Улыбку-оскал отступник напрочь игнорирует, даже не поведя бровью по своему обыкновению, хотя это было определенно чем-то новеньким и необычным. Так улыбаются психически нездоровые, неумелые лгуны и имеющие проблемы с мимикой. Андерс возвращается в первичное положение — на бревне все-таки не слишком удобно, — и размышляет, к какой именно категории мог бы относиться сидящий перед ним. Психи обычно не показывают, что они психи, тем более первому встречному — об этом можно узнать лишь по легкому, едва уловимому налету напряжения и постоянной тревоги. Лжец? Возможно. Но, немного поразмыслив, Андерс все же слегка качает головой, отметая эту мысль, и останавливается на последнем варианте. Пока они оба раздумывают каждый о своем, костер распаляется сильнее, истово сжирая догорающие дрова — те выстреливают искрами, и отступник чуть отодвигается, чтобы угольки не прожгли в мантии еще несколько дырок. Ему хочется задать множество вопросов, но события последних лет очень доходчиво показали, почему стоит держать язык за зубами. — Я поговорю с отрядом. Они не причинят тебе вреда без веской причины. Ну, допустим, ты вдруг станешь одержимым. Им же нужно будет обороняться. У Андерса едва-едва не вырывается нервный смешок, который он предусмотрительно скрывает пространным покашливанием. О-хо-хо, если бы он знал... Впрочем, можно ли уже назвать то, чем они стали, одержимостью? Раз за разом они задаются этим вопросом — и раз за разом не могут найти точного ответа. В любом случае, Адальфусу об этом лучше не знать вовсе. Маг кивает — скудно, совсем незаметно, — на жест рукой, и вытягивает ноги подальше от шипящего костра. Тот продолжает плеваться горячими искрами, и Андерсу не слишком хочется к нему приближаться — даже чтобы поддержать огонь. Он смотрит в спину уходящему и с некоторым налетом легкой неприязни подмечает, как быстро к нему подходит горе-шутник Гриффит. Отступник мог бы услышать начало их разговора при желании, но он отворачивается и просто смотрит в огонь. Пламя, обрывочно и извивисто выплясывая, беспрестанно движется, гудит и клокочет, оставляя над собой искаженный горячий след. Огненные языки живут не дольше мига, вспыхивая и уходя в ничто, более невидимые, но их множество слишком бесчисленно, чтобы костер так же всколыхнулся и погас. Пламя похоже на Тедас, а язычки — на его народ. Андерс рассматривает эту мысль с разных сторон, пытаясь подобрать больше сравнений, но в голову лезет только предстоящее путешествие. Ему ведь нужно было вернуться в Киркволл, по правде говоря, — именно из-за этого он ушел из Орлея. Вот только мир ныне неспокоен, как неспокойно поле во время пала, и идти до Вольной Марки в одиночку, пешком, открытым всем ветрам и ловцам... Это было как минимум самоубийством. Так что, с одной стороны, плюсы в объединении определенно были. Поглощенный мыслями, отступник напускает на себя легкую дремоту, все же оставаясь начеку и чутко прислушиваясь к окружению, — поэтому когда Адальфус возвращается, он открывает глаза и садится ровнее, заслышав шуршащие шаги по траве. Копируя собеседника, он молча и пристально наблюдает за всеми махинациями, лишь изредка переводя взгляд на лес, дорогу и овраг, с которого спустился. Церковный маг действует так четко и согласованно, что Андерсу кажется, будто он делает все это далеко не в первый раз. Даже как-то гипнотизирует. — Куда вы идете? — задает он резонный вопрос, принимая из рук тарелку. Теплая — не обжигает и не холодит. Отступник ставит ее на колени, которые от этого почти тут же согреваются. Воздух вокруг хоть и душен, но стыл — совсем как перед грозой. Словно прочитав мысли, Адальфус вдруг ни с того, ни с сего накидывает собственный плащ ему на плечи — зачем и за какие такие заслуги? Целитель смотрит церковнику в глаза с немым вопросом, выразительно выгнув правую бровь. Он отмечает, как тот выглядит без плаща, и хмыкает своим мыслям. Такое поведение вызывает откровенное удивление. Обыкновенно, если он просил крова или ночлега, ему говорили «костер там, спать там, разберешься сам» или что-то в этом духе. Иногда прогоняли или сразу нападали. Но еще реже с ним обращались вот так вот. Хотя... Андерс мог припомнить всего единственный раз, когда его накормили и обогрели с невероятной добротой — он вспоминает поместье Кёхолл и маленького Фехина, невольно улыбаясь одними уголками губ. — Спасибо, — пожимает плечами, почти тронутый, но все еще крайне настороженный. — Кто из вашего отряда не может самостоятельно ходить? Резкий перескок с темы на тему был для него обыкновением, но для людей неподготовленных мог показаться странным.
  10. Дыхание вдруг как будто запирает в горле — Андерс несколько раз содрогается в приступе удушливого, надсадного кашля, как будто легкие скрутило в стальной жгут. Судорожно хватая ртом воздух, он прижимает ладони к груди и — короткой вспышкой — посылает магический импульс, восстанавливая способность дышать. — Твою мать... — шепчет он, окончательно оседая на покрытое ледяной коркой каменное дно проема. В горло как будто насыпали земли, и острая боль в груди отзывается в такт негромкому, частому дыханию. Рукам холодно не меньше, целитель бессознательно старается согреть их, прижать к телу, но тело — такое же холодное. На какое-то время его начинает колотить, но, глубоко — насколько позволил рвущийся наружу кашель — вдохнув, он сосредотачивается на происходящем. Они оторвались. Только надолго ли? — Думаю... лучше отойти подальше и остановиться, — голос — сиплый, связки не напрячь. — И понять, куда дальше. Признаваться, что этот проход он совсем не знает, Андерс откровенно не хочет. Возможно, он ведет к одному из знакомых туннелей, а возможно — поднимается на желанную поверхность. Он старается напрячь память, судорожно запахиваясь в промокший насквозь и промерзший плащ — иней поблескивает на нем в неровном свете магического огонька. Что они могли чувствовать, когда забивались сюда в попытке спасти свою жизнь, как обезумевшие звери? Ярость. Страх. Желание унести ноги. Порыв воздуха... Воздух... Целитель поднимает голову, дрожаще дыша, принюхивается, не ощущая теперь смрадного зловония так сильно, и вместо него — свежесть мороза, трескучесть прохлады, стылость льда. Если здесь и был какой-то поток воздуха, то они только что заставили его замолчать. Осталось только проверить, что на том конце. Осторожно, стараясь не грохнуться головой о потолок, он приподнимается и растирает руки, сбивая холод с рукавов. — Путь остался только вперед, — шепчет, выдыхая почти невидимое облачко пара — температура быстро понижается. — Мы здесь замерзнем. Скрежет и удары по ту сторону вдруг разом становятся громче — как будто мертвецы могли тоже объединить усилия. Но многие, кто был знаком с потусторонними существами, прекрасно знали — мертвые не могли мыслить в таком ключе, даже если в их гнилых черепушках все еще оставались мозги. Следовательно, их кто-то вел. Андерс сжимает пальцы в кулак. Сжимает и разжимает. И еще раз. И еще. Теперь понятно. Теперь многое понятно... Проход, в который они забились, представляет из себя что-то среднее между узким почти горизонтально вытянутым тоннелем и щелью, в которую едва способен протиснуться взрослый человек. Бугристые, неровные камни, как будто кем-то пожеванные и выплюнутые, покрыты легким кружевным инеем — даже если бы они могли встать в полный рост, было бы проблематично идти, не оскальзываясь. Темноту развеивает только блестящая стена толстого льда и крошечный зеленоватый огонек — и все, что видно в его свете, довольно нечетко. Уровень дна не понижается, но и не повышается — пока что.
  11. Гриффит мог и не утруждаться — для отступника жест головой был прост и ясен, как день без Бреши. Он давно уже выучился различать такое — и прямое, и еле уловимое, — слова без слов, язык тела, который порой мог быть выразительнее самой витиеватой речи. Солгать ртом может каждый, но почти никто не сможет солгать жестом. Происходящее с каждым мгновением нравилось Андерсу все меньше и меньше. Всего неделю проведший в отдалении от людей, он, оказывается, достаточно быстро отвык от их гнусных шуток и в принципе от них. Достаточно быстро отвык от того, что есть люди. Поэтому, видимо, и хотел помочь — просто так, ни за что, — а вот теперь это желание все уменьшалось с каждой минутой. Тем не менее, сделав вид, что совершенно ничего не услышал — иногда полезно, — маг подошел к бревну и тяжело опустился на него, расположив невзрачный посох, больше похожий на простую палку, рядом. «Herr Адальфус» — сказал этот воин с чересчур уж длинным языком. Маг чуть нахмурился, машинально отряхивая одежду и пытаясь вспомнить, где было принято такое обращение. Обращение, а еще акцент. Сильный, выраженный, одинаковый у всех. Это было что-то знакомое, едва ощутимую остроту оставляющее на языке. Как называлась та страна?.. Андерс провел в дороге уже много лет — и с каждым годом чувствовал себя все более чужим везде и повсюду. Куда бы ни пришел — не свой для всех, перелетный, перебежчик, возможный предатель. В мире не существовало места, которое он мог бы назвать своим, не существовало дома, в который он мог бы вернуться. Этот факт можно было возводить в абсолют, поставить во главу угла и каждый день рыдать перед ним на коленях. А можно было относиться философски. Андерс выбирал второе. Свобода всегда сопрягается с тем, что ты чужд всем вокруг — лишь только от этого не убежишь, как бы быстро ты ни бегал. Пока тот, кого назвали Адальфусом, не смотрит, отступник поднимает голову и разглядывает черты его лица, пытаясь запомнить. Резкие, как сколотый камень. Суховатые. Характерные. Но для кого?.. Не для Ривейна, хотя смуглая кожа твердит об обратном. Не для Ферелдена и не для Тевинтера — одну страну маг знал слишком хорошо, чтобы судить, а другую слишком плохо. Андерфелс? Возможно. По крайней мере, не исключено. Незнакомый маг поворачивается и смотрит прямо в глаза, отчего целитель тут же отводит взгляд — привычка — и невольно садится чуть прямее. Ему совершенно некомфортно здесь, хотя один на один, без воинов, конечно, легче, чем в окружении. — Мне нужно быть подозрительным к чужакам… ради благополучия моих людей, потому что за их жизни я несу ответственность. Думаю, вы сможете меня понять. После этих слов стало окончательно понятно, что именно этот маг ведет отряд. Маг. Ведет отряд. Насколько же эти мысли звучали абсурдно для Андерса, с рождения привыкшего к иному положению дел. Насколько же горькой насмешкой они звучали для него в нынешнем раскореженном мире, перевернутом на спину и зияющем дырами в грудной клетке. Нет, отступник не мог поверить в такое. Здесь было что-то подозрительное. — Конечно, — вместо зреющей на языке колкости говорит он и кивает, ощущая, как неприятно покалывает пальцы. — Мне незачем вредить этим людям. И это было очевидной правдой — до тех пор, пока он не узнал бы другую очевидную правду. — Сейчас путешествовать в одиночку по Орлею опасно. Припасов у нас не прям много, но на еще одного человека хватит. Место рядом с огнем тоже будет. Маг снова мельком поднимает взгляд на лоб незнакомца, затем в легком изумлении откидывается назад, меняя позу — одну ногу под другую. Это что, приглашение? — А почем мне знать, что вы сами не захотите меня убить? — фраза рискованная, но Андерс совершенно не ощущает риска. — Странно угрожать одному, когда вас много. Он бросает взгляд на лагерь, — палаток немало, и в скольких из них сейчас лежат раненые, переутомленные, больные? — чуть хмурится, о чем-то размышляя, скользит взглядом по траве, поленьям, костру, возвращается им на солнце в навершии чужого посоха. — Я помогу вам, только если получу ответное обещание неприкосновенности.
  12. О, ну снова. Кто бы мог сомневаться, что его тут же скрутят, приняв за врага, за того, кто пришел убивать. Это было нисколько не удивительно, нисколько не внезапно и не неожиданно — однако, отступник некоторое время провел в Орлее, привыкшем даже самый большой ужас скрывать под извечной маской, да и сам к тому же был несколько далек от всемировых дел. Потому то, что он ощутил в первые моменты, можно было назвать негодованием. Возмущением. Желанием ответить. Прямо говоря, у Андерса люто чесались руки вывернуться — о, у него хватило бы сил, — вонзить одному ледяную иглу прямо в лицо, а второго познакомить с конвульсивными объятиями молний. Обычные воины не смогли бы даже проткнуть его мечом — а если и смогли бы, то что ему? Что для Справедливости какой-то жалкий кусок стали? Невероятным усилием воли, зажмурившись до вспышек перед глазами, маг подавил в себе этот дикий порыв. Руками, крупно дрожащими от напряжения, он вцепился в посох — лишь бы не дать самому себе вырваться наружу, лишь бы унять это выворачивающее мышцы, непередаваемо громко ревущее в ушах холодное пламя. Они не ведают, что творят, не знают, что может случиться. Мы пришли им помочь. Помочь, помочь, помочь. Они отпустят. Все сделаем, чтоб отпустили. Вспышку глаз — льдисто-мерцающую — никто не смог бы углядеть под полуприкрытыми веками. На какое-то мгновение Андерс дал слабину, — из подсознания наружу скользнул легкий образ на самую кромку осознанности — я пришел помочь, они наставляют мечи. Это недостойно. Нечестно. Несправедливо. Но он жестко напоминает себе, что люди не умеют читать чужие мысли. Кроме малефикаров, разумеется. Маг идет за воинами едва ли не покорно — пока что, — и высокие стебли придорожного бурьяна вжикают и щелкают по ногам. Лагерь их оказался несколько больше, чем он ожидал — с пригорка было видно только часть, — и, ступая по уже изрядно примятой траве, Андерс раздумывает, куда же опять вляпался. На венатори это не похоже — слишком организованные, слишком спокойные и какие-то уставшие. Больше всего вся эта братия походила на военный отряд — но чей? Куда направляется? Впрочем, то были совсем не его проблемы. Когда его совершенно бесцеремонно вытолкнули вперед — а вот так было делать вовсе не обязательно! — он едва устоял на ногах. Скудное питание нескольких последних дней давало о себе знать. «И как они только умудрились заставить костер не чадить в такой сырости?» — Итак, — задрожало в воздухе, и Андерс отрывает взгляд от пламени, направив его четко на говорившего. — Рассказывай, что ты здесь делаешь и почему я не должен убивать тебя, посчитав шпионом венатори или малефикаром. Убить его? А, собственно, за что? Спокойный — даже слишком — взгляд незнакомца вызывает странное ощущение чего-то знакомого, вертящегося на уголочке памяти. И весьма, весьма неприятного. От этого взгляда едва ли не инстинктивно хочется осмотреть лоб собеседника на наличие солнечного клейма — но нет, солнце отпечатано только в навершии его посоха. Судя по спокойной властности и позе (а также, впрочем, и по тому, что вторженца привели прямо к нему) — этот мужчина главный в отряде. Любопытно. — Мог ли шпион венатори разодеться в такие обноски? Даже если и да, ему пришлось бы неделю по лесам ходить, чтобы так угваздаться, — встречая угрозы и обвинения легкой самоироничной усмешкой, отступник снова до белых костяшек стискивает в пальцах посох. Не выпускать. — Я пришел помочь вам, — говорит он таким тоном, будто это само собой разумеется и встречается на дорогах в военное время чуть ли не каждый день. — Вроде как, здесь был бой. Ну... немного не успел. Андерс разводит руками в жесте, отчетливо ясном даже распоследнему дереву — «я здесь не при делах», а самому все больше хочется унести ноги обратно в чащу.
  13. Орлей всегда встречает ласково — даже во времена войны. Орлей — это как заботливая тетушка, которая усадит за стол, угостит вином с пряностями и вручит красивую обновку, а затем сядет рядом и станет спрашивать, когда же ты женишься, говорить, что не так держишь вилку и бить по рукам. Орлей, Орлей, жемчужина Тедаса. Андерс усмехался, вспоминая эти слова. Эта страна встречает ласково. А провожает кинжалом в спину. Как бы Орлей ни кичился собственными садами, дворцами и величием городов, у его границ — особенно с Неваррой — все было не так красочно. Еще совсем недавно — Андерс то ли слышал, то ли читал где-то — каждую границу Орлесианской Империи денно и нощно патрулировали шевалье, но с приходом Корифея и восхождением на трон Флорианны де Шалон они закономерно исчезли. Покинули посты? Стянулись в центр страны? Кто знает. А без стражей у любых границ начнется разбой, грабежи, насилие и беспорядки. Беспорядки, беспорядки, беспорядки... Весь мир утонул в беспорядках, как в дождевой воде. Андерс тащится по цветастым окраинам страны уже неделю — а вода и еда закончились четыре дня назад. Не то чтобы питаться подножным кормом и пить очищенную воду рек и ручьев ему было непривычно, но это обстоятельство крайне неприятно давило на нервы. Вокруг, в отличие от стылого Ферелдена, сырой Вольной Марки или высушенного до основания Андерфелса, пестрило невероятное многообразие растений, биомов и особенностей местности — от огромных деревьев с листьями ярко-изумрудными до маленьких, нежно подернутых пушком почти декоративных цветов. Леса с монохромными лапищами сменялись полями, полными сверчков и трав, поля — долинами и поймами рек, реки выводили к деревням и лагерям. Последнее было не таким уж радующим. Если бы не все это. Если бы не Корифей, красные храмовники, разбойники, грабители, воры, венатори, малефикары, порождения тьмы, враждебные эльфы, фанатики, убийцы и психи — Орлей, как, впрочем, и весь Тедас, стал бы просто невероятным в своей безмятежности местом. Но мир наполнен дерьмом. Об этом следует помнить. Пальцы, отмеченные множеством мелких белых шрамов, медленно и осторожно перебирают связки трав. Мята, зверобой, чабрец, орешник, эмбриум, алтей, девясил, кровавый лотос и примула — высушенные, в сушке и совсем свежие, рассортированы по пучкам и соцветиям. Обычно для правильной сушки к каждой траве нужно подбирать индивидуальный подход — но сейчас выбирать не приходится, и Андерс, едва заметно хмурясь, выбрасывает черные, сгнившие и сломанные листы и стебли. «Демон все это дери!», — хочется сказать ему, но он не говорит. Мало ли, какие шутки может отколоть Брешь и ее истончившаяся Завеса — может, и правда разрыв откроется. Маг вспоминает гудящий, трещащий, потусторонний звук, который сопровождает открытие разрыва — словно молния ударила в большой медный чан, — и невольно начинает вслушиваться в окружающее пространство. Пальцы его замирают над бархатным листком эмбриума, когда он действительно слышит звук, похожий на разрыв. Создатель, что, серьезно? Быстро, но все так же бережно и аккуратно он собирает лекарственные растения обратно в торбу — многолетний опыт позволяет ничего не помять и не повредить, — поспешно поднимается с замшелого камня, заменившего ему сидение, подхватывает неприметный посох и тихо — насколько позволяют сапоги и мягкая трава — движется на звуки. Те становятся все разнообразнее, и вскоре уже даже глухому ясно, что это не разрыв. Шипение, треск, лязг и выкрики — все то же, но нет гула. Нет зова. Деревья не заслоняют обзора тем, кто прячется за ними, а вот тем, кто может наблюдать издалека — да. Взгляду отступника предстает тракт внизу и немного поодаль — дорога расхлябана, размыта частыми дождями Августа, украшена дырами и чуть ли не волнообразна. Издали видно, что там буквально минуту назад шло сражение. Кажется, он опоздал, и какая-то из сторон победила. Но какая? Андерс оглядывает склон в поисках безопасного спуска, хоть какой-то относительно пологой тропы — и быстро находит место, где она могла бы быть. Он знал, что лучше было бы отсидеться, не вмешиваться, не лезть не в свое дело и не отсвечивать, но просто не мог. Нечто нестерпимо жгло ему руки, твердило сотни вариантов «а вдруг, а может, а что, если». А вдруг там гибнут неповинные люди? А может, это венатори или церковные фанатики? А что, если ты не поможешь? С некоторого времени Андерс старался помогать, если он может. Помогать, чтобы не чувствовать собственную вину. «На твоих руках и без того слишком много чужой крови», — говорит он себе, спускаясь, и что-то неприятно тянет в горле. Он почти испуганно опирается на посох у самого края тракта, стараясь принять как можно более невраждебную позу. Вот. Заметили.
  14. [13 Августа, 9:42] КОГДА ВЫ ПЬЕТЕ ЭТО ВАШЕ ВИНО, Я НЁБОМ ЧУВСТВУЮ КРОВЬ ◈ Adalfus aus Hossberg, Anders ◈ » окраины Орлея, неподалеку от Гислейна « «А под огнем не помнишь вкуса вина, но не знаешь вкуса вины... И он уходит обратно в ночь, тяжело подволакивая крыло». — Мельница, «Война» Повороты судьбы бывают крайне неоднозначны, а то и вовсе смехотворны. Так и сейчас — когда отряд, посланный из Андерфелса в Ферелден, проезжает через Орлей, некоторый отступник в это время направляется в Вольную Марку. Чистая случайность в том, что они пересеклись. Не без проблем, конечно. NB! маги, храмовники, отступники, одержимые все смешалось кони люди (повтор эпизода из-за несоответствия оформления старого)
  15. Заебали. Да. Именно это слово вертится на языке у Андерса — и уже довольно давно, и, насколько он мог судить свою бывшую компанию, у них у всех, за исключением Мерриль и Бетани, тоже. Но если бы это такое простое слово могло разрешить все это хитросплетение, окутывающее всех словно паучья сеть! Проблемы не рождаются из ничего, как не бывает и дыма без огня — он мог бы отринуть старые обиды, мог бы не обращать внимания на унижения (знает, что заслужил), мог бы сосредоточиться на том, что перед ними стоит — если бы и они все сделали так же. Если бы у Мариан хватило самообладания оттолкнуть в сторону дрязги — хотя бы сейчас — и взглянуть правде в глаза. Песок пересыпается. Время отсчитывает круг. Он почти что успокаивается даже, глядя в глаза капитану стражи, затем переводя взгляд на долийку. Они хотят того же, что и он — защитить город и тех, кто в нем находится. Несправедливо было бы бросить их всех просто так, на произвол судьбы, словно никто из «киркволльской банды» не был ответственен за развороченный Киркволл. Да, этот город переживал времена и похуже — кажется, будто сама Тень притягивает сюда неприятности из самых разных уголков Тедаса. В том числе и предпоследнюю неприятность, которая стояла прямо сейчас здесь и хмурила светлые брови. Город Цепей, Город Рабов, мучительно бьющийся, пульсирующий, как сердце, задыхающийся под тяжестью ярма — и весь он на их плечах. А они занимаются какой-то хренью. Но сказать об этом он все же не успевает. — Эй, «Андерс»! Сильного удара в лицо Андерс как будто не замечает, и боли будто не чувствует тоже, и вместо нее — мороз, и вместо крови из разбитого носа — мороз. Да, может быть, он минутой раньше и успокоился. Вот только Справедливость имел и свое мнение насчет происходящего. — Не смей трогать нас своими руками, что по локоть в крови, грязная малефикарша! — голос — теперь уже не ему принадлежащий, громовой, зазавесный — взрывается криком, сопровождаемым едва слышным многогласьем шепота. — Мы долго терпели это издевательство! Теперь же — нет! Целитель размашисто мотает головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Яркие трещины-светомолнии бегут по его лицу, струятся из глаз, окутанных серебристо-голубым сиянием. Сиянием, сулящим зиму и месть. В комнате резко становится темнее и будто бы холоднее, хотя жаркое пламя в камине еще горит — но сложно почувствовать его тепло сейчас. Андерс резко прокашливается, на короткое время, кажется, почти овладевая собой. Достаточно всего этого. — Хочешь играть в свои игры, угрожать, потрясать кулаками, изображать судью — пожалуйста, сколько влезет, но меня в это не втягивай! Мы должны помочь эльфам как можно быстрее, потому что если нет — то зараза распространится дальше, как ты не понимаешь! Она уже сейчас... — в голосе одержимого слышится треск, и свет тут же становится ярче. — Они уже сейчас все обречены! Все, что нужно сделать — очистить их от злобы, которая впереди! И если Авелин, Мерриль, Бетани и даже, может быть, Фенрис могли бы понять и выслушать его, а не кидаться с порога подобно бешеной собаке, то что он мог вообще ожидать от Мариан! Она всегда с головой бросалась в битву — будь она на оружии, магии или разумах, — и не утруждала себя тем, чтобы хотя бы сдерживать свой вспыльчивый характер. Чего он вообще ожидал? Что они все тут обнимутся и побегут радостно спасать мир, разбрасывая эльфийский корень и рваные штаны? — Я помогу им, так или иначе. А ты якшайся дальше со своим Себастьяном, — цедит сквозь зубы, опасаясь, что магия хлынет из его пальцев чересчур сильно, затопив все вокруг, заполнив до краев, пропитав наисквозь. Она рвется, она жаждет, она жжет руки, сводит их в студеных судорогах — слишком сильных, чтобы можно было не скривиться от боли, — как сдерживаемый цепью дракон. Звон металла в ушах. Цепь лопается. «Они мои друзья». «Они были моими друзьями». «Они бы оставили нас умирать». «Нет!» «Правильно, нет. Они бы сами убили нас!» Мариан и Авелин не из тех женщин, кто прощает подобное — целитель давно и прочно это усвоил, — а значит, сейчас и они тоже сорвутся, и нужно действовать быстро. Быстрее, чем дикий рев в голове станет ревом пожара. Быстрее, чем красная сеть вен на внутренней стороне век станет кровавой сетью между камней. Быстрее, чем красная сеть прорастет в эльфах, пронзит их тела, пробиваясь наружу. Едва успев договорить фразу о Себастьяне, Андерс подхватывает свой неприметный посох, одним слитным движением выбрасывая руку с ним вверх и — дрожью по стенам — выпуская так долго томившуюся магию. Не убить. Оглушить.
  16. Часть I ANDERS | АНДЕРС ...из Андерфелса, Блондинчик 9:06 ВД, человек Маг, духовный целитель, Месть. Скрывающийся пре(от)ступник, травник, целитель. Мятежный маг. Дезертир Серых Стражей. ○ Способности и навыки: Вот уже четыре года с момента Киркволльского инцидента Андерс вынужден скрываться, все время по максимуму используя природную изворотливость и изобретательность. Жизнь научила мага искусно лгать, чесать языком, притворяться и маневрировать, – все для того, чтобы просто выжить, даже несмотря на то, что для мира он уже мертв. Он имеет весьма неплохие общие навыки скрытности и в той или иной степени может предугадать, как собеседник может себя повести. Однако, там, где нет людей, витиевато точить лясы – мало для выживания. В какой-то степени он приобрел незамысловатые навыки для жизни в дикой местности (в том числе и просто на улицах, которые с некоторых пор тоже можно назвать дикой местностью). Может грамотно сложить костер, построить временное убежище из подручных материалов, очистить воду, приготовить еду, знает, какие части которых трав можно употреблять в пищу. Также имеет достаточно высокие познания в травничестве вообще – по виду листьев и запаху цветков сможет определить вид растения и опознать его свойства. Отдельно стоит сказать о широких познаниях в человеческой (а также порождений тьмы, эльфийской и дворфийской) внутренней анатомии и процессах, которые происходят в живых организмах. Андерс знает подход ко множеству болезней и может лечить даже без использования магии. Умеет ездить верхом, обучившись этому нехитрому навыку при поспешном бегстве из Киркволла. Отлично читает и пишет на торговом, знает пару фраз на тевене и гномьем (может поздороваться, попрощаться и выругаться), обычно не допускает ошибок при письме, но имеет проблемы с запятыми. Не то чтобы даже разбирается в устройстве политики Тевинтера, но сможет отличить альтуса от лаэтана, а раба от сопорати. Может съесть и выпить практически что угодно и не имеет отвращения к неприятным запахам или видам. Играет на лютне! Магия: Как духовный целитель, Андерс когда-то установил прочный контакт с духом Справедливости, который дал ему доступ к таким заклинаниям, как групповое исцеление, возрождение, аура очищения и хранитель жизни. По типу и подобию этих заклинаний может просто лечить вне боя, достаточно быстро, стабильно и мощно. Помимо того, ранее в Круге отступник обучался стихийной магии, из которой так и не смог выбрать определенное направление, лучше всего освоив только огненный шар, вспышку, шаг в Тень, цепную молнию и каменный доспех. При обучении магии созидания, соответственно, лучше всего познал лечение и ускорение. По-другому же дело обстоит, если затрагивать Месть. Дух-демон, вселенный в его сознание и тело, дает Андерсу неоспоримое на данный момент преимущество – его заклинания стабильны, потому что ему не приходится самому устанавливать хрупкую связь с Тенью, за него проводником энергии служит Месть. И это куда более сильный и константный канал, – когда демон охватывает тело Андерса, заклинания становятся куда мощнее, а время перезарядки несколько сокращается. Также, несмотря на очищение духом, в крови одержимого все еще осталась толика скверны. Ни на настоящий, ни на ложный Зов он уже не ответит, но ни от кошмаров, ни от тянущего ощущения в жилах не избавится. А еще не избавится от непомерного аппетита. Часть II Рост: 176 см. Хэдканоны внешности и особые приметы: За последние несколько лет отступник практически не изменился, лишь слегка отпустил небольшую бородку да начал отстригать волосы немного ниже, чем раньше. На теле и руках прибавилось несколько шрамов, один едва заметный шрам пересек подбородок. В основном маг несколько исхудал, кожа местами обветрилась, черты его лица сделались несколько строже. ○ Характер: - Страхи и слабости: Зачастую не помнит, что сказал, а что подумал, что ему приснилось, а что является настоящими воспоминаниями. Очень рассеян и забывчив, часто переключает внимание с одной вещи на другую – практически вся его концентрация уходит на контроль Мести. С духом они достигли относительного согласия благодаря установленным четким правилам, но сам Месть часто может вести себя очень непредсказуемо благодаря негативному влиянию Бреши. Страх же попасться шебутным храмовникам, людям Ваэля или кому-либо, кто хочет найти его и убить, заставляет Андерса перепроверять все по нескольку раз, не доверять практически никому и не высовываться без крайней на то необходимости. Очень не любит Глубинные тропы и прочие темные вонючие замкнутые пространства. - Хэдканоны и дополнения: На данный момент Андерс практически полностью слился с Местью в одно целое, переняв у духа часть характера. Маг уже совсем не такой мягкий и милосердный, как был раньше, – во главу угла поставлены принципы, которым он самозабвенно следует. Андерс твердо считает, что справедливость в этом мире есть, но добиваться ее нужно своими руками, поэтому ради справедливости морально готов убить любого, будь то маг, обычный человек или храмовник. Тем не менее, он старается не действовать сгоряча или чересчур радикально, больше времени уделяя рациональному взвешиванию ситуации, но если события происходят слишком быстро и резко, может сорваться. Теперь Андерс предпочитает скрываться в тени как информационно, так и морально, доводя это практически до паранойи – он стал еще более молчаливым и неискренним, закрытым и сдержанным. ○ Биография: Будучи рожденным в Ферелдене, Андерс не знал иной жизни, иной страны. Небольшая деревушка на краю плодородных земель стала его первым и самым теплым домом на первые двенадцать лет жизни. И эти года прошли беззаботно – многие любили мальчонку за дружелюбие и стремительный, веселый характер. Однако, жизнь изменилась, когда оказалось, что улыбчивый мальчик – маг. Маг, порождение Тени, наделенный ужасным проклятием-даром. Отец Андерса с тяжелым сердцем посчитал, что сын – наказание всесмотрящего Создателя за его грехи, и отдал юного мажонка храмовникам. Жизнь в Круге сразу пришлась тому не по вкусу, да до того, что несколько недель он вообще не разговаривал, благодаря чему и получил нынешнее имя, уходящее к андерфелским корням. На четвертую неделю в Твердыне Кинлоха он заговорил, и теперь болтал без умолку, – вот тут-то и началась головная боль многих старших магов, ровесников и чуть ли не усмиренных. Мальчишка попривык и начал показывать, как он любит и умеет выводить из себя. У него находились сторонники. Вместе с другими детьми Андерс совершал «налеты» на кухню, подшучивал над храмовниками, изрисовывал листы учебников – словом, делал все, чтобы оразнообразить унылую жизнь Круга и выразить свой юношеский протест. Маг несколько раз делал попытки сбежать, причем в каждую из них придумывал что-то новое, все более изобретательное и замысловатое – каждый из шести первых раз его притаскивали обратно, все такого же беззаботного и неунывающего. Ирвинг не наказывал юношу, все еще надеясь, что Круг сможет стать ему домом. Но сам Андерс считал, что кота на цепь не посадишь. На седьмой раз он наконец смог отделаться от храмовников, обеспечив собственную неприкосновенность (как ему казалось) на всю жизнь. Став Серым Стражем, Андерс нашел применение и своим недюжинным магическим способностям, и своему острому языку, а также заимел нескольких хороших друзей и собутыльников. К некоторому сожалению, шастать по Глубинным Тропам, сражаться с матками, их ужасающими детьми, порождениями тьмы, драконами и демонами, и при этом всем сохранить целую психику – задача невыполнимая. Вскоре после посещения Черных Болот Андерс начал понимать, что дольше так продолжаться не может, что находиться всегда по уши в грязи, слизи и чьей-то крови – задачка не для него. Однако, он пробыл со Стражами до самой осады Башни Бдения, которую благополучно пережил. Несомненно, самым переломным моментом в его жизни стал дух Справедливости, встреченный Героем Ферелдена на Черных Болотах. Дух сначала посеял в сознании Андерса навязчивые мысли о угнетаемых магах, а затем поселился в его голове и сам. После этого Андерс дезертировал от Серых Стражей, в очередной раз просто-напросто сбежав. Бежал он в Киркволл. Город Цепей и Казематы издавна считались одним из самых ужасных мест для магов, тем более сейчас, когда недоверие к ним все росло. Андерс вступил в киркволльское мажеское подполье, всячески активно помогая магам города и стараясь уберечь их от зверствующих храмовников. Также он обустроил лечебницу в самой бедной и неприглядной части города – и нищие, которых он лечил, отплачивали защитой. Возможно, только поэтому Андерса так и не нашли церковники. Вторым переломным моментом в жизни отступника стало появление Мариан Хоук, тогда еще не Защитницы, но уже начинающей набирать влияние личности. Маг продолжал помогать подполью, лечить больных, писать манифесты, чтобы хоть как-то исправить ситуацию в городе, но в то же время очень часто пропадал вместе с Хоук и компашкой ее друзей в каких-нибудь пещерах Рваного берега или ночью в Нижнем Городе. Он смотрел на все свирепствующих храмовников и размышлял – а что именно он может сделать для магически одаренных? Что заставит Церковь наконец понять и осознать то, что они творят? В 9:37 Века Дракона Андерс взорвал Церковь Киркволла, убив Владычицу Эльтину и вызвав тем самым гнев многих и многих – и, тем не менее, маг до сих пор считает это правильным решением. После произошедшего Защитница, руководствуясь какими-то собственными установками, оставила ему жизнь и даже подстроила инсценировку смерти одержимого, благодаря чему он мог бежать из города. Как ни странно, бежал он вместе с Мерриль, смешавшись с обширной толпой беженцев – эльфов из эльфинажа, выживших магов, простых бедняков, не имеющих средств, чтобы выбраться по-другому. Какое-то время Андерс провел вместе с эльфийкой, помогая лишившимся крова людям и не только. Это продлилось недолго – среди бежавших магов тоже были недовольные его поступком, – и одержимому снова пришлось уходить. Еще три года после Киркволла пролетели практически незаметно – маг всеми способами старался скрываться от сходящего с ума мира. Активные реформы, открывшаяся Брешь, воюющие маги и храмовники, наступление Корифея со смертоносным красным лириумом – не самые лучшие события, чтобы открыто появляться в обществе. Андерс нигде не задерживался дольше, чем на несколько недель – у него были знакомые, которые могли бы укрыть, но терпеть отступника дольше никто не соглашался. Таким образом он успел побывать в Антиве, на Ривейне, в Орлее, в Тевинтере и в Андерфелсе. Мир менялся стремительно и бесповоротно – до Андерса доходили самые разнообразные вести, перелетающие с уст на уста в простом небогатом народе. Основание Инквизиции, появление Вестницы, первая победа Тевинтера над войсками Корифея... Но больше всего мага заинтересовал Священный поход Ваэля. Андерс считал, что уничтожение Церкви было печальной необходимостью, толчком, который сдвинет первый лед с места. Однако, не смотря ни на что, он все же хотел исправить все нарастающие последствия. Спустя столько лет Андерс вернулся в Город Цепей, действуя максимально скрытно и используя все свои наработанные жизнью уловки. Он все еще находится в Клоаке, где нищих и бездомных стало, кажется, еще больше, но уже четырежды думая, прежде чем высовываться на свет. Город накрывает суматоха и паника – шпионы и подстрекатели умело накаляют обстановку, и Андерс снова начинает лечить, но более частно и целесообразно, снова заполучая тем самым некоторое количество союзников из Клоаки. Некоторое время спустя – не без дюжего везения – его находит Мерриль, и они снова начинают действовать вместе, желая выяснить, что же творится в какофонии города и так ли чисты вообще мотивы принца Ваэля. Часть III ○ Пробный пост: ○ Связь: У администрации. ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Игры – Dragon Age: Journeys, Dragon Age: Origins (там же «Пробуждение», «Охота на ведьм» и «Хроники Порождений Тьмы»), Dragon Age || (там же «Принц в изгнании» и «Клеймо убийцы»), Dragon Age: Inquisition (там же «Нисхождение», «Челюсти Гаккона» и «Чужак»). Комиксы – «Тихая роща», «Те, кто говорит», «Пока не уснем», «Убийца магов». Книги – «Украденный трон», «Призыв», «Последний полет», «Маска призрака», «Dragon Age: Мир Тедаса, том |», «Dragon Age: Мир Тедаса, том ||», «Искусство Dragon Age: Инквизиция». ○ Пожелания: Сюжет. И доиграть все, что недоиграно.
  17. Все катится кувырком. Все планы, все наработки, все ожидания — все будто ждало, когда же он наконец вернется в Киркволл, чтобы тут же закрутить в совершенно неожиданном урагане событий — снова, как тогда, сколько-там-уже лет назад? Этот город, конечно же, и без Андерса постоянно танцует на ножах — вернее уж, на драконьих клыках, если вспомнить Яму, — но сейчас как будто что-то случилось, сорвалось, завертелось с его возвращением. Как будто специально. Целитель медленно, глубоко вдыхает и так же постепенно выдыхает, пытаясь привести нервы в хоть какое-то подобие порядка. Итак, что они имели? Бетани, приглашающую явиться в поместье Хоуков и обсудить все планы с самого начала — вместе с Авелин и Фенрисом, самыми, казалось бы, упрямыми противниками практически всего, что делал Андерс. Город, похожий на пороховую бочку или — что еще лучше — кусок мяса, раздираемый со всех сторон жадными ртами. Пару маленьких, почти незаметных ниточек, за которые можно ухватиться — но никто не обещает, что эти ниточки не оборвутся на самом важном и нужном. До кучи — плененный человек, не желающий сознаваться практически ни в чем, упрямая эльфийка, требующая выздоровления ее мужа, сорванные планы, демоны, разрыв, Брешь... Замечательно. Превосходно. Великолепно. — ...она такого наверняка не даст, и вообще эта фраза скорее всего была шуткой… Ведь правда? — Помолчи! — маг снова не замечает, как срывается в гневный крик. — Помолчи ты хоть минутку! Обхватив голову руками, он оседает на стуле, почти складываясь пополам. — Пожалуйста… Пожалуйста, помолчи… Справедливость жжет изнутри — и замолкает. — Мы придем в поместье, если она так уж хочет. Очень надеюсь, что на нас не накинутся прямо там с намерением очень, очень крепко придушить в объятиях. — Андерс прерывается, судорожно пытаясь выровнять дыхание. — Даже я уже понял, что без помощи нам не справиться, и это — самый легкий способ получить эту самую помощь. Он усмехается. — Надеюсь, нас не убьют. «Надеюсь, нас не убьют» — добавляет в мыслях, вместе, безраздельно.
  18. 3 Фервентиса, 20:20. 7:43. — Я не думаю, что… — Эй, Андерс! Андерс оборачивается на голос и машет рукой, тут же нажимая большим пальцем на кнопку сброса вызова. — Хелайо, привет! Тебя вчера не убили за... Тот прижимает палец к губам и косится в сторону незваных слушателей. Андерс знает — многие институтские любили подслушать их шутки, но эта шутка была из тех, которые чужим ушам лучше не слышать вовсе. — Понял, — кивает, разворачиваясь обратно к стенду. Негромко что-то обсуждающие все не расходились. Иногда его коллеги — хотя он все еще и не думал называть их «коллегами» — оказывались слишком любопытными. Рабочий день еще не начался, но институт уже оживлен — эта громадина не любит простаивать, в чем уступает только легендарным киркволльским заводам и производствам, чью продукцию скупают по всему Объединенному Тедасу. Институт не был особенно выдающимся, как любили говорить по новостям, но здесь было… по-своему уютно. Именно здесь собрались те, кому действительно нравится их работа — люди, влюбленные в то, что они делают. К сожалению, он сам не совсем мог похвастаться этой формулировкой на свой счет. Коридор — длинный и ближе к восьми несколько тесноватый. Андерс оборачивается, заметив незнакомую фигуру. Курьерская форма. В голове вскипает только одна-единственная мысль. «Он все-таки сделал это. Твою-то мать...» Он разворачивается и бежит назад. Кровь шумит в ушах — тремор настигает быстрее, чем осознание. Шаги стремительные и громкие — нужно торопиться, пока не стало совсем поздно, и это место просто-напросто не превратилось в ловушку. Андерс знал — потому что что-то подобное уже случилось в интернате Кинлоха, когда он был еще ребенком, — то, что происходит дальше — чудовищно. Он находит Хелайо спустя целых семь минут — тот, кажется, удивлен такой спешке. — Ты чего? Мышь за зад укусила? — К сожалению, не мышь. Мне кажется, твой отец... в общем... он... — Он тебя укусил?! — Хелайо делает большие глаза, изображая ужас, и смеется. Андерс все же не сдерживается от нервной усмешки. — Послушай, черт возьми! Мне кажется, он… В общем, вот эта вся нелегальщина — это же совсем неправильно! Мало ли что может случиться. А вдруг этот… курьер потеряет материал? Или, я не знаю, повредит?.. — О чем это ты? Осекшийся Хелайо выглядит испуганно настолько, что Андерсу почти что становится его жаль. — Доктор Амладарис не сказал тебе? — он запинается, пытаясь подобрать слова. Страх, неожиданное понимание, смущение — все смешивается на лице. — Он заказал частную доставку вирусного биоматериала. Нелегальную. — Когда? — Уже пришел. Молчание коротко — и мучительно. — Я подозревал… Он не говорил мне. Кусает губы — Андерс почти что видит, как на глаза Хелайо наворачиваются слезы. Потрясение — и очень сильное. — Что теперь будет?.. — Я не знаю, — честно признается. — Но собираюсь уезжать как можно скорее. — Послушай, это совсем не обязательно! Все будет хорошо — должно быть хорошо! — запинается, пытаясь справиться с голосом. — Он не позволит, чтобы хоть что-то случилось… Андерс смотрит на него — и медленно качает головой. Он едва успевает покинуть институт до того, как КПП намертво закрывают. 3 Фервентиса, 20:20. 19:53. Иногда вещи происходят спонтанно. Андерс знал, что сейчас подходящее время — горло стягивает сухим комком боли, в груди что-то бьется, как будто и не сердце вовсе; холод пробирает окоченевшие пальцы. Несмотря на жару. Несмотря на разгар лета. Он должен успеть. — Один билет до Амарантайна, пожалуйста. Снова хочется кашлять. Всего несколько часов перелета — одного из последних перед тем, как, возможно, закроют границы стран, — и он вернется к своим друзьям. К чертям эту учебу. К чертям эти вирусы. К чертям эту исследовательскую работу. Страх сжимает гортань. Плохим знаком было возвращаться в Амарантайн, откуда его год назад отпустили с феерическим скандалом. — Введите данные, — на кассы давным-давно не ставили людей, заменив их сенсорной электронной панелью с возможностью идентифицировать и воспроизводить человеческий голос. Андерс ввел имя и фамилию, дату рождения, номер документа, удостоверяющего личность, ИНН и код трудовой книжки. Он не знал, зачем авиакомпаниям и аэропортам такой массив данных для простого перелета между странами, но выбора на оставалось. Оплата картой — не то, что он любил, но все деньги пришлось перевести туда; через пару секунд загрузки разъем выдал напечатанный на ламинированной бумаге билет. Сегодня, 22:05, пятая взлетная площадка. Надо купить кофе, иначе можно просто заснуть. Андерс ставит чемодан так, чтобы на него можно было сложить ноги. Еще два часа до вылета — в аэропорту практически никого нет. Отдаленный гул взлетающего самолета — и фоновый гомон всей этой электроники, которая сама по себе работает бесшумно, но вместе как будто собирается в хоровую оперу. Потягивая кофе, он ощущает, как гнетущее чувство и скребки в горле постепенно уходят — возможно, он просто переволновался, и ничего плохого из всего этого не случится… Когда какой-то заспанный мужчина смотрит на него, он отводит взгляд. Это неправильно. То, как доктор Амладарис поступил — неправильно. Так нельзя. Кофе кажется ледяным — температура в зале ожидания будто враз понижается на несколько градусов. Андерс нервно поглядывает на часы. «Вероятность эпидемии от этого вируса ничтожно мала. Он же должен был переправить герметично... Все будет в порядке, зря вся эта паника...» Андерс почти что верит самому себе. Ничего же не может случиться, правда? Эпидемии и пандемии — это что-то настолько далекое, мистическое и невозможное, что… — ...В частности, лица, страдающие от синдрома приобретенного иммунодефицита. Слух мгновенно цепляется за знакомый голос. Экран недалеко от входа в зал транслирует вечерний выпуск новостей. Лицо — естественно, тоже знакомое. — Твою мать. Твою мать... — шепчет Андерс, и кофе почти выпадает из его пальцев. — В течение двух суток проявляются неспецифические симптомы: повышение температуры до тридцати девяти градусов по Цельсию, головная боль, жар, озноб, светобоязнь, тошнота, рвота, мышечная боль. Картина и симптоматика просто отвратительны. Практически машинально он прислушивается к своему телу, пытаясь угадать хоть один из перечисленных доктором Амладарисом симптомов, но ощущает только очередной позыв почесать горло — ничего серьезного, возможно, просто сухой воздух аэропорта. Андерс прекрасно понимает, что все это значит. Зона карантина. Ограниченные перевозки. Переполненные инфекционные. Проверки. Беспорядки. И смерти — тысячи смертей. Это не было тем, ради чего стоило пренебрегать бюрократией и безопасной переправкой груза. — Нельзя было так... Нельзя так! — голову бросает то в жар, то в холод. Кресла, стены, табло, экраны, стойки, люди — все будто отходит на второй план, становится неважным, покрывается серым липким налетом. Руки, ноги — тоже словно чужие. И шевелятся странно. И ладони странно сжимаются в кулаки. Звуки как из-под воды. Андерс едва ощущает, как встает, проходит несколько шагов и с размаху пинает урну. — Молодой человек! Он не слышит. 4 Фервентиса, 20:20. 0:12. — Уважаемые пассажиры, пожалуйста, приведите сидения в вертикальное положение и пристегните ремни. Андерс с удивлением отрывает взгляд от книги — впрочем, толку от чтения все равно нет, если буквы расплываются, — табло «пристегнуть ремни» действительно горит. Он ждет, что голос пилота продолжит что-нибудь из серии «мы входим в зону турбулентности», но прозвучало совсем не это. — Отключите гаджеты и электроприборы. Самолет заходит на посадку. Салон наполняют недовольные голоса. — Это почему это? — Я что теперь, весь день ждать буду? — Что случилось? Позовите проводницу! Посадка. Непонятно где. Без объяснения причин. На полтора часа раньше положенного. Естественно, пассажиры будут, мягко говоря, не слишком радоваться. — А? Чего произошло? — тучный мужчина, сидящий рядом, всхрапнул и утер лицо. Андерс отвернулся к окну. — Заходим на посадку. — Э? Почему на посадку? — Откуда я знаю?! Мне не докладывают! Сосед смотрит на него заспанно-ошарашенно. — Бешеный, блять. Андерс с трудом пристегивает ремень и отворачивается еще дальше — лишь бы не видеть беспокойных людей, желающих знать, что случилось. У него очень нехорошее предчувствие. 4 Фервентиса, 20:20. 3:39. «Постановлением указа министра здравоохранения от 3 Фервентиса все воздушные судна с местом отправления «Верхний Киркволл» и «Нижний Киркволл» обязаны проходить строгую санитарную проверку». Табличка над коридором — огромная. Белая. С алыми буквами. За окнами — сплошная чернота, и вокруг снова холодно, будто на дворе глубокий Верименсис. Андерс прячет пальцы в рукава — он успел уже отвыкнуть от промозглого и сурового климата Ферелдена. Самое страшное было не это, конечно. Самое страшное было то, что он не успел. Люди вокруг негромко переговаривались. Многие спали. Тех, кто вызывал наибольшие подозрения, забрали сразу же — в изолятор, скорее всего. Андерс не беспокоился о себе — он нигде не мог заразиться. По крайней мере, он на это надеялся. — А я думаю, что самое время валить куда-нибудь в Пар Воллен. Марчанский говор — узнаваем. Огромный фикус отлично загораживает от чужих взглядов — возможно, разговаривающие даже не видели его. — Чего? К этим ебнутым с их псевдокуннунизмом? — Да я точно знаю, что там никакая херня не достанет. Особенно из этого Института. Слышала, закрыли его, да? — Конеш-шно! Говорят, там под прикрытием государства делали какое-то оружие, которое потом хотели натравить на тевинтерцев. — Пф-ф-ф, сдохли бы они, как же. Говно к говну не липнет. Невидимые собеседники смеются, и от этого смеха Андерсу становится тошно. Да, вот уж действительно — одну из самых продвинутых как культурно, так и технологически стран, подарившую миру большинство из того, чем он сейчас беззастенчиво пользуется, сравнивать с дерьмом. Ну конечно. Очень умно, свежо, красиво и достойно. Еще приятнее, конечно, слышать, как поносят Коркволльский институт, тот, в котором Андерс проводил исследовательскую работу для своей школы весь последний год. Но он молчит — во рту отвратительно сухо. Не время сейчас разводить политические споры. — Номера пассажиров, которым следует немедленно пройти в блок три: D-80, Z-15, T-12, А-74, U-11, R-32, L-05. Повторяю, номера пассажиров… Вздрагивает, когда металлический голос, приглушенный легкими помехами, разносится по залу. Смотрит на билет. A-74. Его номер. Третий блок, расположенный в северном крыле таможенного пункта, был, скорее всего, тупиковым — их не собирались никуда выпускать. Андерс кашляет, прикрываясь ладонью. Легкие неприятно сжимает. Да где можно было простудиться? Семь человек — и каждый выглядит очень усталым и взволнованным. Кто может знать, что им скажут в этом самом третьем блоке? Тишина давит на виски, а недосып — на веки. — ...Поэтому утром мы переведем Вас в инфекционное отделение Хайевера. — Но я ничем не болен! — словно в «поддержку» его слов кашель снова рвется наружу. — Я был в Киркволле всего лишь проездом и не выходил из аэропорта! У меня завтра важный экзамен! Сотрудница таможни поправляет очки и внимательно смотрит на него. — Где Вы учитесь? — В Медицинской школе имени Айдана Кусланда, — Андерс не успевает придумать, что солгать. — Амарантайн? Тогда Вы должны знать, какие меры предосторожности следует соблюдать при серьезной угрозе эпидемии? — Но я точно знаю, что не заражен! У меня ни одного симптома! — Послушайте, — женщина опасно щурится, и он отступает на шаг назад. — Моя работа — не спорить с такими, как Вы, а переправлять вас в инфекционные отделения. Больше я не собираюсь тратить свое время. Если не в Хайевер, то Вы не выйдете отсюда никуда. Я ясно объяснила? Еще на шаг. — Но вы и так потратите и свое, и мое время, — голос дрожащий и уже не настолько уверенный. — Как хотите. Делайте что хотите! Наплевать мне! Достали! Хлопнув дверью в кабинет — нарочно посильнее, — Андерс приваливается к стене, ощущая, как пронзительно дрожит. Колени подгибаются — пол очень холодный. Да, достали. Они его все-таки достали.
  19. ТРИ КРЫШЕЧКИ КОЛЫ НА ДРОБАШ МЕРТВЕЦА! ◈ The Elder One, Anders, Reinchard Lassen, Mirey Adler, Raleigh Samson ◈ «— ...Перловка же есть, засовы. Протянем, — лжет. Голос выше. На что ты пойдешь, чтоб выжить? На что ты пойдешь, чтоб выжить? На что ты пойдешь, чтоб выжить?» — К. Вернер. Современный мир полон неожиданностей, возникающих по человеческой вине. Проблемы бюрократии, политики, правовых и моральных норм — иногда некоторым просто надоедает соблюдать гигантские талмуды, и они решают поступить по-своему. Так, вроде бы ничего плохого не могло случиться из идеи доктора Амладариса переправить вирусный биоматериал нелегальным способом. Или могло? Старший опять начинает апокалипсис; сколько можно, Старший? NB! NC-стольконеживут. Адаптированная modern-AU. Трэш. Насилие. Ад. Мат. Разврат. В общем, все как обычно. Очередь: свободно-сюжетная. Вмешательство: допустимо, но по договоренности. Вы же хотите знать детали?
  20. Маг прижимается к стене, отходя еще дальше от прохода — всех их теснят обратно к реке, будто даже... целенаправленно? Он мог бы прикрыть всех щитом и бросить огненный шар, да безрассудно — выжрет воздух, они задохнутся — а пока будут задыхаться, их быстренько разорвут на части. Мертвецам не нужен воздух. Смотрят провалами глазниц — даже огоньки, обычно присущие виспам, не горят — зато полыхает жадность до горячей, живой крови — такая же, как жадность черной реки — остывшая, вечно алчущая тепла и вечно ненасытная — ни меры, ни жалости. Отходит назад снова — швыряет магической стрелой с пальцев, затем еще одной — лишь бы не подошли ближе, — обороняться, кроме рук, нечем. Почти впивается что-то в мокрую накидку — и падает навзничь, грохоча о камень, склизко проезжаясь — упрямо скрипит зубами. Целитель сильным пинком отправляет потерявший равновесие труп с обрыва, бросает взгляд на Мирей, швырнувшей тварей на пол, почти благодарный. Панически, быстро, нервозно — это не то, что достойно их всех, но мертвецы в темноте — так похожи на... Андерс хмурится, жмурится, помогая этим двоим пролезть — но посох Мирей — негибкий предмет, стучит о свод жалобно, трещит, не желая проходить. — Брось его, — высоким, свистящим шепотом просит, умоляет даже — быстрее! Раздолбив тонкий лед в мелкое крошево, чужие, не те гнилые руки уже тянутся из-под твердой глины — кто-то даже пытается просунуть голову, разрозненно пощелкивая челюстями. Смотрит на Радана — проклятый доспех! Проклятые храмовники с их трижды проклятыми доспехами! На мгновение Андерс поддается сомнениям — а не оставить ли его там? — получит поделом за все, что совершили... но быстрым броском выстреливает молнией — его молнии никогда не отличались идеальной точностью, но на этот раз повезло — в нависающую породу, откалывая кусок. Сыплется раскрошенный камень — краем глаза Страж замечает, как Радан влезает, втаскивая посох. Не теряя времени, ползет дальше — места, чтобы встать, не хватает, — обдирая колени и руки о неровные скальные выросты — неожиданно очень твердые и острые, кто бы мог подумать! Ткань оказывается изорвана и продавлена, сапоги по кромке — измочалены, но целы — хоть на что-то сгодится прочная кожа, — и вскоре маг уже не чувствует боли, хотя знает — придется залечивать. Слышит, как прорываются вслед — скребут осколками костей по стенам, свистят пустотелыми глотками, — вздрагивает от ужаса — если впереди тупик, то они пропали. — Мирей! — хватает за руку, вспомнив имя вдруг. — Развернемся, сложим силы, заморозим проход. Хочет сказать храмовнику «наподдай вперед!», но тот уже сам все понял — экий умный! — и отползает от них подальше. Сейчас здесь будет прохладно. Двойная морозная сила — а не тройная ли? — ударяет в лаз за ними, на мгновение высвечивая разинутую в немом вопле пасть — ни злости, ни кровожадности — одна равнодушная смерть. Лед, скрипя и потрескивая, расползается по стенам, полу, потолку — замирая намертво, дыша ветром — воздух перекрывает, — сковывая немью подземный капилляр. Шорох, шум, стук, гвалт, грай, крик, свист — и тяжелая тишина. Чистая работа. Чистая непрозрачная ледяная поверхность. Даже удары в нее из-за той стороны едва слышны. Андерс позволяет себе наконец выдохнуть.
  21. «Господин Фенрис тоже умеет отложить выяснение отношений, когда это действительно нужно». А вот на этом моменте Андерс уже едва сдержал смех — нервный и издевательский. Чтобы Фенрис, этот бешеный эльф, сумел «отложить выяснение отношений» и не начал вот-прямо-сейчас крушить все направо и налево — да никогда! Сколько раз они это уже проходили, сколько раз он взывал к фенрисовскому терпению — и всегда спор продолжался даже за спиной откровенно закатывающей глаза Мариан. Вполне возможно, что только из-за нее дело не доходило до драки. По крайней мере, каждый раз. Но теперь, когда прошло уже столько времени, маг неожиданно понимает — как посохом по голове огрели — так ведь на самом деле он сам тоже никогда не пренебрегал возможностью начать перепалку прямо здесь и сейчас. На мгновение он погружается в воспоминания о тех киркволльских днях, когда небо было менее зеленым, а трава — хотя бы была, и теперь споры с Фенрисом уже не кажутся такими... значимыми и злящими. Надо будет подумать над этим — но потом. Сейчас есть дела намного важнее. — Хочешь сказать, что Мерриль Авелин сможет доверять меньше, чем мне? Что она не поверит тебе, если ты придешь и скажешь, что Мерриль обнаружила в эльфинаже заразу, и требуется стража, чтобы его оцепить? Не понимаю, почему еще и маги не придут на помощь тебе и Мерриль, если ты скажешь о заразе, — хмурится, глядя на Бетани в упор. — Вас двоих вполне достаточно, чтобы убедить их. Я нужен вам чисто практически, а маги, того и гляди, взбесятся, если меня увидят или узнают, что я в Киркволле. Не все настолько благоразумны и способны держать себя в руках, как наша капитан стражи — ты ведь тоже не смогла сдержаться буквально только что, тогда что уж и говорить о Фенрисе и остальных? За все время жизни здесь он понял — Город Цепей злопамятен до зубовного скрежета. Сделаешь что-то не так, ошибешься, подставишься под удар — и ты пропал. Верхний город, Нижний, Клоака и то, что под ней — все шепчет, говорит, кричит о том, что никто здесь не прощает ошибок и не забывает зла. Железные его легкие дышат копотью. Надеяться, что маги, для блага которых он сделал то, что сделал, простят, забудут и побегут помогать с распростертыми объятиями тому, кто лишил их крова, дела, спокойной — ужасной! — жизни — такая святая наивность и беспросветная глупость. Он рассеянно тарабанит пальцами по столешнице, вполуха слушая и предаваясь своим мыслям. Шпионы, маги, стража, эльфы, демоны... Демоны? Разрыв? На этом слове следовало бы схватиться за голову, глубоко вздохнуть и пойти искать подходящий карниз, с которого было бы удобнее спрыгнуть, но целитель выглядит заинтересованным. Возможно, даже чересчур. — Разрыв? В Казематах? Насколько крупный? Заключительную часть речи и даже последний вопрос он проигнорировал, рассеянно и поспешно перебирая в уме варианты. В Казематах — почти нетронутая библиотека — это раз; Мерриль упоминала какие-то наработки по изучению красного лириума — это два; им необходимо иметь всю информацию, способную помочь — это три; в Казематах же — разрыв, и это четыре. Сложить два и четыре очень просто — и очень похоже на безумие. Пройти через демонов может оказаться непосильной задачей, особенно если кто-то уже пытался — и не смог. Но попробовать все-таки стоило, когда ситуация примет более стабильный оборот, ведь четверо — всегда лучше, чем двое. Оставалось только надеяться, что в Казематах все-таки что-то есть — или хотя бы было, даже если и не сохранилось. Андерс уже открывает рот, чтобы задать вопрос, но эльфийка его опережает — и маг снова весь обращается в слух.
  22. Холодное удушье накатывает осторожно, будто само пока еще боится — Андерс почувствовал, как постепенно подступает к горлу странная вязкость. Стены дышат — окатывают едва ощутимыми волнами воздуха, колебания и шевелений; мерцают водой — или не совсем, — выдыхают в лицо душной сыростью, — и становится то теплее, то холоднее. ...Стены дряхлые пылью плевались, словно они дышали. Половицы на шаг отзывались стонами странно-низкими. Мы нашли в углу тело, обглоданное мышами. Мы нашли на полу ошметки его — мертвеца, — записок... Маг сглатывает. Река — значит, река, так тому и быть. Кивает вместо ответа, бросив короткий взгляд на Радана — что-то хотел сказать ему про факел, — но вместо поворота только неловко оступается, перебрав ногами на месте. Все чувства вопят — там, в темноте, что-то есть. Андерс замирает резко, всем телом, не в силах найти в себе смелость пошевелиться. Смутно-отчетливое ощущение присутствия усиливается — из резко расчерченной факелом тени доносится высокий скрежет о каменный пол. Тонкий, как уголь. Молча вытягивает руку в сторону, отступает на полшага. Мерцающе-белый треск льда в руках слишком чужд этому месту — кажется лишним, частью не подземелий, совсем не тем, что нужно. — Не двигайтесь, — шепчет одними губами, не заботясь о том, услышат его или нет. В тот самый момент, когда секущие искры кристаллы вырываются из-под его пальцев и единым потоком мороза ползуче стремятся вперед, оно выходит на свет. Клацает раздробленная челюсть, держащаяся на одном сухожилии. О пол скребет пустотелая скула — едва спаянный воедино гнилым, прокисшим, осклизлым мясом труп. Оживший труп. Лед сковывает его целиком и мгновенно, расползаясь вверх, покрывая пол, стены и потолок. Что-то черное под ногами — но нет времени смотреть. — Там еще! — предупреждает Андерс, отступая снова назад. Скрываться больше нет смысла — ходячие мертвецы — точнее, то, что ими завладело — чуют магию мгновенно и безошибочно. Вдох судорожный — холодком по груди пробегается осознание — белым взверем вздолен вскоре, вспенен черен чахло вволю, трепыхание в пустой груди — крошечный огонек духа или глупого виспа, — и их там много. Гораздо больше, чем они могли бы справиться. «Нужно бежать», — мелькает мысль, вот только куда? Назад — некуда, вперед — некогда, ход есть лишь вбок — через морозно поблескивающий шкуродер, косо глядящий из-под скального навеса. Первый мертвец, почавкивая рукой о собственный гнилой бок, выбирается, оскальзываясь, чуть ближе.
  23. Отступники... Пустыня сделает в любом случае... Долго не прожить... Андерс ежится от озноба снова — гораздо явственнее и ощутимее, даже несмотря на крепкий коньяк, горячей волной разбегающийся по жилам. Боль отдается легким сжатием в груди — и тут же отпускает, оставляя после себя тупой комок в горле. Поступать так — жестоко. И судить так — нечестно. Хотя едва ли это было более бесчеловечно, чем то, что творилось в Кругах юга последние несколько десятилетий. Если ты сбежишь из Круга пустыни — то за тобой даже не будут гнаться, и так будет хоть какой-то шанс выжить и уйти как можно дальше — быть может, на запад. Если ты сбежишь из здешнего Круга — тебя будут преследовать, гнать, травить, искать, поджидать, снова, и снова, и снова — повсюду, везде, повсеместно, постоянно. Это не жизнь. На юге отступник — предатель Церкви — никогда не будет в безопасности. Целитель хмурится, ничего не отвечая, молча принимаясь за дело — магия дрожит в его руках, латая шрам, возвращая на место, не взращивая новое, но вставляя потерянный кусочек, втягивая обратно в, стирая след. Сил нужно совсем мало, и, когда Андерс заканчивает, ничего не говорит о потраченной магии, кроме легкого покалывания на коже. Мелкие белесые шрамы на пальцах зудят. Теперь уже легче — невольно он вспоминает полукасанием, как после приращенной назад руки какого-то бедолаги его собственные руки ломило и выворачивало от холода — тогда казалось, что еще немного — и они засветятся, вчерпавшие в себя слишком много ледяной целительной силы. Когда Справедливость был особенно зол, пальцы сияли именно так — яро, инистым мерцанием, каждым своим движением и касанием льющие вокруг эфир Тени. Это было больно. Но это было прекрасно. Когда свечение гаснет, вбирая магию назад, и Адальфус открывает глаза, Андерс мягко улыбается ему и смотрит с любопытством — всегда было интересно посмотреть, как будут вести себя те, кто расстался со своими застарелыми травмами и шрамами. Многие молча поражались. Некоторые даже впадали в истерику. Но всегда не отпускало это чувство, что ты сделал мир хоть капельку лучше. — Это как вдохнуть полной грудью, правда? — улыбается шире, глядя на неверящее лицо энтрописта — более открытое, более естественное. Тот встает и берет зеркало — все с тем же неверящим недоумением, и все же легким зазавесным дыханием целитель чувствует его благодарность. И, пока Адальфус разглядывает себя, Андерс разглядывает Адальфуса. — Странное ощущение... целостности. Думаю, я еще долго буду к этому привыкать. Но это не отменяет того, что я тебе крайне благодарен. Спасибо. — Не спеши, — беззлобно фыркает. — Мы ведь еще не закончили. Недолго думая, он тянет церковнику свою флягу — в жесте почти что приглашающем, чуть отодвигается на коленях, освобождая больше места рядом с собой. Это, конечно, его последний коньяк, но почему бы не добить его наконец в хорошей компании? Да уж, после Орлея и его демоновой Игры любая компания, которая не хочет воткнуть тебе писчее перо в горло, покажется хорошей. Почему это, интересно, отступник был так уверен, что охотник на отступников не станет убивать его — сейчас или позже? Пока что, кажется, даже дух ему немного доверял — не этому отряду, но Адальфусу. К этому обломщику стоило иногда прислушиваться. Хотя... одобрение и доверие духов непостоянно — стоит Андерсу ошибиться хоть где-нибудь — и никто из них уже не спасется от бешеного гнева Мести — как не спасались храмовники, как не спасались охотники, как не спасались даже Серые Стражи. Он не хочет думать об этом. Совсем не хочет. Вместо этого маг снова переключается на созерцание. Рыжий, бездна побери. Рыжий. Теперь, когда снаружи бушует серая хмарь, разбрасывая злые вихри листьев, а здесь, за плотно задернутым пологом, только костер, чей дым вытягивает ветер, он наконец разглядывает, насколько необычен этот цвет. Блики огня — похожи на солнечные, и скрывают даже седые проблески в прядях. Забавно, что ему всегда нравились рыжие. Андерс усмехается своим мыслям, ничего не говоря поэтому поводу. Это все, конечно, мило и все такое, но не здесь и, естественно, не в этой ситуации. — Меня беспокоит состояние твоего плеча, — кивком головы указывает туда, где красовался один из самых глубоких шрамов. — Он не мешает тебе поднимать руку?
  24. Целитель еле слышно фыркает. Как всегда, никто ему не подыграет! — Как бы мы ни хотели помочь, без какой-либо организации больные могут просто заразить или перебить остальных. Нам повезло, что мы обнаружили Лламатара, но подумай, — он намеренно обращается к Мерриль. — Что может случиться, если болезнь с такими симптомами заразит какого-нибудь мясника или психа? Мне кажется, нужно оцепить эльфинаж и вывести оттуда всех здоровых эльфов и людей. Без стражи мы с этим не справимся. Андерс предпочитал считать красный лириум «болезнью», а не засильем кристаллов, растущих прямо в носителе и... живых? Потому что так легче. Потому что так можно относиться к нему как к обычной заразе, а не как к ужасному минералу, который сводит с ума даже таких стойких, какой была поначалу Мередит. — Насчет людей я согласен, — маг снова смотрит на Бетани, словно ожидая, что она может предоставить им всю киркволльскую стражу прямо сейчас и без участия Авелин. — Нужно узнать, насколько сильно распространился лириум. И... привести всех зараженных в эльфинаж. Как только мы это сделаем — сможем проводить исследования до тех пор, пока не вылечим всех. «Так или иначе» — шелестит в мыслях, и Андерс предпочитает упрямо это игнорировать. С каждым днем дух все сильнее и сильнее настаивал на том, чтобы просто избавить всех этих эльфов от мучений, выжечь болезнь под корень и плюнуть на пепелище. И с каждым днем одержимый все меньше понимал, кто же именно из них так думает. — В любом случае, нам нужна поддержка Авелин, — слегка помедлив, признает он, хмуро разглядывая грубоватый стол. В воспоминаниях сразу же любезно возникает выражение лица Валлен, когда она узнает о красном лириуме от Мариан. Это лицо уж точно трудно забыть. — Может быть... — подняв глаза на Бетани, Андерс старается сделаться как можно мягче, но все равно не может скрыть явного напряжения. — ...Ты не будешь говорить нашей доблестной капитану стражи, что я здесь? У нас у всех будет меньше проблем, если она узнает о том, что ты нашла не меня и Мерриль, а, например, только Мерриль. Зачем нам тратить драгоценное время на бессмысленное выяснение, кто был прав, а кто виноват?
  25. Итак, хоть что-то перетекло в более мирное и настроенное на сотрудничество русло. Бетани попыталась натянуть на лицо дежурную улыбку — Андерс слишком хорошо умел читать собеседника, чтобы не понимать, какие из ее эмоций были фальшивыми и что скрывалось за, казалось бы, вежливыми фразами, — и, что ж, это уже было хорошо. А Мерриль, как ни странно, была весьма кстати сейчас. Кто знает, к чему они с Хоук могли бы прийти, если бы она не появилась? Не к смертоубийству, конечно, но где-то близко. — Я рад, что с этим мы пока закончили, — едва слышно бубнит маг себе под нос, осторожно присаживаясь на стул. Сидения в комнате Варрика всегда были неожиданно высокими для гнома. Пальцы рассеянно огладили край стола — скорее для успокоения, чем для чего-то еще. Авелин... целитель знал, что она все еще управляет стражей в городе — даже в такие, мягко говоря, непростые времена, — но чтобы ее внимание было рассредоточено настолько хорошо... Он досадливо морщится, почти не замечая этого — все-таки где-то да промазал, что-то да упустил. Информаторы были ненадежными или те эльфы?.. — Вы... — Андерс уже понимает, как правильно нужно сказать, чтобы не сказать ничего — маленькая хитрость, спасающая жизни, — но эльфийка начинает первой, не давая ему вставить даже слова. Снова его спасая. Он исподтишка оглядывает Мерриль с долей благодарности. Возможно, это и не так плохо, что она не стала ждать внизу. Она рассказывает — весьма размыто, надо сказать — о случившемся в эльфинаже, о красном лириуме, который они так и не изучили как следует. Проклятый ублюдок Флавий оказался довольно крепким куском... — Помощь, которую попросту невозможно получить, вечно скрываясь. Андерс почти что с благодарностью хватается за возможность не раскрывать своих мотивов, о которых знать девушкам совсем необязательно. — Мы понимаем, что у всех сейчас проблемы. Киркволл остается в своем репертуаре. Но красный лириум — это проблема похуже демонов и армии Себастьяна. Демонов можно убить, с этим... принцем — договориться. Но лириум не уговорить, не взять и не убить, он распространяется и заражает. Возможно, сейчас заражен уже весь эльфинаж, возможно, зараза пошла и дальше. Никто не может знать, что заражен, пока не начнет кашлять кровью. Он вздыхает, решаясь на маленькую уловку. Крошечную. — Возможно, — целитель внимательно смотрит на Бетани, затем на Мерриль. — Вы или я тоже заражены прямо сейчас.
×
×
  • Создать...