Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

Reinchard Lassen

Members
  • Публикации

    1 848
  • Зарегистрирован

  • Посещение

  • Дней в лидерах

    16

Все публикации пользователя Reinchard Lassen

  1. Еще несколько дней утекли, как вода, на которой каждое утро намерзал прозрачный ледок. Чем выше — тем холоднее; и тем свободнее становится взгляду, не теряющемуся в стволах и листве. Растения есть, не один голый камень — травы и кустарник, цепляющиеся за скалу, а где-то и низенькие крепкие деревца, примостившиеся в расщелинах на узких полосках почвы. Но теряется все под небом, простирающимся, насколько хватает глаз, пусть даже и изуродованным сейчас, но не утратившим своего величия. Таким было место, давшее жизнь и душу авварам, и Хати уважал его как силу, слепую, могущественную. Пусть и не питал к нему огромной любви. Так ли уж нужна была горным зубцам, вонзающимся в небеса, эта любовь? Да хоть ненависть, им без разницы. Сварт, раньше рыскавший вокруг, держался теперь ближе к нему; будучи жителем низинных лесов, он недолюбливал горные тропы. Хоть и вынужден был приспособиться к жизни вдали от родных мест. Вожак отдает приказы — стая подчиняется. Или пробует оспорить его главенство, на что волчонку можно было не рассчитывать. Аввар через плечо косится на эльфа, по какой-то причине все еще следовавшего за ним: в этом месте их дороги расходились. Он не потащит его с собой — это определенно. Хати еще не настолько тронулся башкой, чтобы волочить в оплот всех, кого ни попадя. По собственной воле, не имея никакой нужды или слова Мораны… оно ему надо? Да и вообще, надо ли оно хоть кому-нибудь из тех, кто проживает в оплоте? Делать крюк из-за эльфеныша он тем более не был настроен. И без того проявил несвойственный ему альтруизм, проведя в горы, а теперь еще и дорогу намереваясь расписать; не во всех красках, но и не совсем уж лаконично в стиле «вышел, и идешь, пока не увидишь Скайхолд». А коль покажутся объяснения не слишком подробными, так, на дорогу выйдя, спросить у кого, найдется. Горы вовсе не так безлюдны, как могут показаться. А то, что пареньку придется пробираться по окраинам земель враждебно настроенных кланов — по мнению сына Хунульв, проблемой не было. Если не примут за вражеского разведчика, то и пофиг на него будет. А принять не примут, только идиот сущий сунется в горы с таким снаряжением (можно смело сказать — никаким), даже если обмануть иль усыпить чужую бдительность. Хати останавливается. Вглядывается в ясную даль, щуря глаза. Отсюда Тан дойдет. Наверное. Эльфу на север, ему же — дальше на запад. — Отсюда мне в другую сторону, — обыденный совершенно голос. Дающий, впрочем, ясно понять, что подробностей не будет. Не в этом вопросе. — Скайхолд — севернее, как добраться, объясню. Дойдешь. Или не дойдешь, смотря какова будет воля богов. Пока что они, судя по всему, относились к молодому долийцу вполне благосклонно. Может, и дальше уберегут, позволят пройти по своим владениям невредимым. А, может, и нет, то самим лишь богам и ведомо. Аввар оглядывается по сторонам; и, отогнав волка от заинтересовавшего его места, присаживается на корточки. Отломав веточку от ближайшего кривого куста, разглаживает ладонью сухой песок. Так себе материал для рисования, но сгодится. Мелькнула, по правде, тень сомнения. Вдруг эльф не умеет читать карту? Демон знает, чему этих долийцев учат, а чему нет. На словах разъяснять весь путь Хати, впрочем, не хотелось. Одно дело пояснения, и совсем другое на пальцах расписывать, где, что и относительно чего находится. Да он психанет уже спустя пару минут сего действа. — Смотри, — палочка грубо набрасывает очертания горных хребтов, как Хати их помнил. Если и вкралась где неточность — неважно, он и не собирается прорисовывать все подробности. Может, еще и каждое деревце отметить? — Сейчас мы примерно здесь, — тычок и оставленная вмятинка. — Скайхолд… — небольшое промедление, еще одна пометка. — Впрочем, тебе достаточно выйти на вот эту дорогу. Лучше всего сделать это, пройдя вот тут… Он давненько не ходил теми тропами, но помнить их помнит. Не жалуется на провалы в памяти, подобно некоторым старикам. И сейчас та часть гор словно оживает перед глазами, как если бы он шел там вновь… только на сей раз особо подмечая ориентиры, на которые стоит обратить внимание. Говорить медленнее, чтобы собеседник успевал уложить все в голове, Хати не считает нужным. Но и не произносит скороговоркой, хоть б даже и хотелось побыстрее покончить с этим не больно приятным занятием. Аввар поднимается, отряхивая ладони о штаны. Чтобы набросок карты на песке тут же стерла волчья туша, любопытно сунувшаяся носом в кусты. — Понятно?
  2. Воспользовавшись парой секунд молчания, Лассен перевел взгляд на окно… точнее, на сочащийся из него солнечный свет. Сколько он провалялся вот так? Ночь? Несколько суток? Время — важно. С учетом того, что пару дней ему точно придется проваляться еще — особенно. Норов местной погоды маг знал лишь постольку поскольку, но что известно было ему точно, так это то, что коли начнутся снегопады, то ему придется застрять здесь надолго… и тропы завалит, и, блуждая в метели, свернуть не туда и шагнуть с обрыва легче легкого, и то это как минимум. Конечно, даже в таком случае он найдет способ провести время с пользой, но первоначально поставленная задача пострадает. И даже не столько Старшего разочаровать не хотелось, а дать Кальпернии повод убедить Старшего в том, что зря он выбрал агента фактически через ее голову. «Особое» (хоть и весьма условно) положение давало ему большую относительно других свободу, и венатори не был намерен ее терять. Попытку полуусесться мягко пресекли, отправив его назад, в прежнее положение; а потому Райнхарт счел за лучшее все же сдаться и позволить собеседнице поухаживать за собой. Тем более что он даже не ощущал этого толком — периодически сознание принималось плыть, и тогда казалось, что все это происходит с кем-то другим. А он тут так, наблюдателем. Не более. Мысли вновь вернулись к тому, зачем ярл пришла самолично. Точнее, даже не так… почему она вдруг лично решила повозиться с ним. Рассчитывала расположить, наладить контакт в менее формальной обстановке? Просто захотела побеседовать без лишних глаз и ушей, чтобы никто не мешался? На фразу, что не иначе как дух (упоминание которого вызвало искру интереса, быстро погасшего в усталой апатии) или боги его уберегли, на губах мага мелькнула слабая улыбка: он всегда считал себя везучим сукиным сыном. Иного варианта, оглянувшись порой на историю своих похождений, венатори подобрать не мог. Он выжил в Старкхевене, он добрался до Тевинтера, и вот он теперь здесь. И то не считая мелких инцидентов, в которых он вполне мог лишиться жизни, здоровья и свободы. А уж кого за это благодарить — кто знает, кто скажет однозначно? Алтарь Корта… ему требуется где-то минута, чтобы вспомнить, о чем она говорит. Вытащив из памяти смутный образ пещеры и каменного алтаря в полумраке. И вот на это нужно отвечать. Хоть бы и через силу, хоть бы и через боль. Аккуратно, не оступившись… — Я… не слишком ревностен, — не обязательно собеседнице знать, что он вовсе не признает никакого бога, кроме собственного разума. — И считаю, что коли ты вступаешь на земли чужих богов, то должен как минимум оказать им уважение. Под этой фразой скрывалось скорее стремление сохранить спокойствие людей, этим богам поклоняющимся. Одних андрастиан Райнхарту доводилось повидать разной степени фанатичности — и реакция на одно и то же этих самых разных степеней будет различной. Поэтому — спокойное уважение; даже если презираешь, даже если равнодушен, даже если заинтересован. Отношение — вот что в итоге важно. А не то, что ты скрываешь свои принципы и убеждения. Кто-то да, счел бы подобное за предательство их… маг же держался иной точки зрения. Значение имеет лишь внутренняя, глубинная преданность, а не поверхностное и напускное… — А тех, кто не признает ничьей веры, кроме своей, я бы спросил: знают ли они, сколько имен у Создателя… Когда-то он тоже интересовался этим вопросом. Пока не пришел к своим нынешним взглядам. Не есть ли так, что все боги разных народов — одно, носящее разные имена и разные обличья? Быть может, единый бог — лишь сила, которая разлита по всему мирозданию, крупица которой есть в каждом, что существует под солнцем, и тогда человек — бог тоже; и кому тогда нужен бог вовне, когда в нем самом есть бог?.. Райнхарт резко моргает: словно выдирая себя из оборвавшегося резко сновидения. Ресницы вздрагивают. Он не уверен, что не пропустил ничего важного, уйдя неожиданно в воспоминания о былых беседах. В свое время они дискутировали со Старшим на эту тему, порядочно разойдясь во мнениях… и эти мысли маг постарался запихнуть подальше. Не ровен час, выползут в неподходящий момент, и назад уже не загонишь. Не отменишь того, что уже случилось. Ощутив очередное легкое касание лба, безотчетно жмурится; взгляд в ее проницательные глаза — прямой, хоть и мутноватый. О Ансбург? Так на их языке обозначается, откуда человек родом? Похоже, это заменяет им фамилии… хотя, чего там заменяет, многие привычные тоже образованы от названий местностей…. Венатори не сразу, но все же запоминает ее имя, звучащее непривычно — но удивительным образом гармонирующее с теми, что он уже слышал до этого. Морана. Морана О… знать бы еще, как называется оплот, где они находятся. Что до Ансбурга… На вопрос, где это место, Райнхарт ответить был готов. Он задолбил свою легенду так, что мог придерживаться ее, даже если его поднять посреди ночи и начать светить в глаза магическим огоньком. Теоретически. — Вольная Марка, — маг географию места, уроженцем которого назвался, знал и вообще постарался как можно больше узнать об этом городе. При столкновении с магом тамошнего Круга это ему не поможет, но вот при встрече с обычным горожанином — как знать? — Это город на северо-западе, почти на границе с Антивой… Обрывается в кашле, скашивает взгляд, наблюдая за движениями женщины. Выглядела ярл сейчас, несмотря на свое одеяние, по-домашнему просто, словно ставила чайник вернувшемуся домой недотепе-сыну. Обманываться не стоит. Даже если и есть такое желание — просто забыть обо всем ненадолго и дать отдых мозгам, не фильтруя каждое свое слово. Чтобы принять чашку, пришлось приподняться. Ощутив смутное неудовольствие от того, что мышцы слушаются плохо, словно превратились в какую-то кашицу. Горячее… Он держит посудину в руках какое-то время, прежде чем чуть-чуть отхлебнуть. Морщится, но продолжает: лекарства редко бывают приятны на вкус. — Спасибо, — сипло произносит он, отпив где-то с половину. Горло все еще болит — не бывает такого, чтобы облегчение пришло сразу, по щелчку пальцев. Оставшееся же маг запихнуть в себя не может: при одной только мысли о том, чтоб отхлебнуть еще, во рту появляется неприятный привкус. Если только по глотку, потихоньку… — Да, далековато… пожалуй, мне стоило все же рискнуть и пройти по низинам, в обход. Однако сделанного не воротишь. Можно лишь изменить то, что будет дальше…
  3. Спутанная, смешанная круговерть. Он спорит со Старшим о сущности мысли и материи, о том, что первично из них, пытается запомнить, на какие труды каких философов тот ссылается, чтобы взглянуть потом — и не может подцепить их, ускользающие из пальцев подобно вертлявому ужу. Ответ где-то рядом, на поверхности, но сколько ни копай, не дороешься, будет с каждым разом уходить все глубже и глубже, в толщу земли и скалы… Огонь принимается облизывать руки и лицо; он всюду, не увернуться и не отгородиться щитом даже из магии. Остается лишь пройти сквозь, чувствуя, как оплавляется кожа и потрескивают волосы. Силуэт вдалеке — темный, едва различимый, но болезненно узнаваемый. Шаг — не сокращающий расстояния, еще один, бег до свиста темноты в ушах, и падение в непроглядную бездну. Глотать тяжело и отчасти больно. Даже сквозь мерзостное тепло, опутывающее сознание, он слышит глухой скрежет собственных зубов. И снова — провал. И снова гонки по вертикали и перпендикулярным прямым, закрученным в лабиринтах теней прошлого и тревог настоящего. Изредка, на миг, сознание проясняется, и тогда он думает лишь о том, чтобы не сболтнуть лишнего. В такие моменты маг внезапно остро осознает, что рядом кто-то есть — и только б этот кто-то не понял, только б не стал прислушиваться, даже если и не удастся удержать язык за зубами. В рамках. Некое облегчение все же приходит; рваные образы становятся все более бледными и мелкими, проходящими незапоминающейся чередой — пусть оставаясь столь же тяжелыми и бредовыми. Словно б еще немного, и все придет в норму, еще только немного темноты и спокойствия… Он слышит смутно голоса над ухом. И почему-то их звучание вызывает чувство необходимости проснуться, выбраться из цепких лап забытья. Словно бы на пороге стояло что-то важное, способное одним присутствием своим изменить все. Спутать планы, порвать тщательно выстраиваемую цепочку. Организм, судя по всему, не очень-то и хотел стряхивать вялое оцепенение. Даже шевельнуться, и то казалось невозможным, тело налилось свинцовой тяжестью, неприкрыто намекающей: на кой демон тебе это надо, лежи и приходи в себя. Успеешь еще набегаться, а пока надо просто прийти в норму. К чему приложится и все прочее. Прохладное прикосновение, ощущенное неожиданно ясно. Райнхарт невольно шевельнул губами, почувствовав, как влажная ткань проходится по лицу, принося приятную прохладу. Захотелось пить. Вот только он не был уже уверен, что это не очередная галлюцинация, к которой прикоснись только, и сгинет. Насмотрелся уже на всякое, не будучи в силах толком отличить бред от твердой реальности. Прохлада ложится на лоб. А затем над ухом раздается шепот, породивший чувство безотчетной тревоги… Венатори резко распахивает глаза. Сдавленно хрипит. Первые несколько мгновений он похож на кошку, которой неожиданно наступили на хвост. Осмысленное выражение лицо приобретает с явным затруднением: мышцы закостенели в долгой малоподвижности. Искра настороженности в глубине зрачков гаснет и того позже, задавленная с трудом. Возможно, маг смотрит на женщину перед собой слишком прямо. Подметив и ее наряд, и украшения, и подведенные ярко, что сделало их еще более выразительными, глаза. Несмотря на свое не лучшее состояние, простейшие выводы он сделать способен. Коль он не пришел к ярлу, ярл сама пришла к нему. Надо б сказать что-то — но засаднившее горло выдает лишь нечто, похожее больше на неразборчивое воронье карканье, чем на нормальную речь. Даже язык словно б опух и ворочается с трудом, не желая выговаривать звуки и уж тем более соединять их в слова. Райнхарт полуприкрыл глаза на мгновение, зажмурился. Пытаясь таким нехитрым способом заставить поплывший мир выровняться. Так, стоит попробовать еще раз. Он не может позволить себе молчать. Не при этом человеке, к которой он должен проявить уважение как минимум в качестве гостя. — Госпожа ярл… Голос — едва слышен, слова звучат так, словно их выталкивают буквально наружу. С трудом. С передышками посреди фразы. Лассен не спрашивает, где находится. Несмотря на спутанность мысли, память ему не отшибло — маг помнит и свою снежную клетку, и авваров, и долгий путь… ну ладно, последний — урывками, потому что там он уже начинал отключаться. И отключился все-таки под конец окончательно. Да и коль уж перед ним та, о ком говорил Риггорд — имя всплывает в голове после секунды пустоты — то уж ясно-понятно, что цели своей они достигли. Место, где он сейчас — не что иное, как тот самый авварский оплот, поселение с огнем в очаге и крепкими стенами… Глаза — настойчиво закрываются, но он с усилием держит их открытыми. — Прошу прощения, что я сейчас в столь… — приступ сиплого кашля, — не лучшем состоянии. Горы не прощают ошибок… Хоть дело и не лишь в этом; но и в этом тоже. — Я совершил ее, когда отправился сюда, не зная толком местных троп… и жив сейчас лишь благодаря вам и вашим людям. Иначе так и остался бы где-то под снегом. Только бы не сказать слишком много. Не сказать… Язык так и рвется выложить все, что можно, и что нельзя; приходится контролировать каждое свое слово, жестко, хоть это и существенно замедляет скорость речи. Проклятая болезнь, угораздило же… он не жаловался на здоровье, и, хоть весна и осень с их сыростью давались ему тяжеловато, дальше кашля это не заходило. А тут переломило о колено, что называется. Оставалось надеяться только, что срастется быстро. Венатори пытается приподняться повыше, если и не сесть, то и не лежать совсем уж... И даже, кажется, удается. Тряпица со лба незамедлительно сползает вниз, и он придерживает ее ладонью. Хоть ткань и успела уже нагреться, но само ощущение влаги — приятно, несколько гасит мерзкое ощущение жара и слабости. — Я… не представился. Рейнхард Лассен, из Круга Ансбурга. Короткая фраза, кажется, окончательно доконала горло. Если его раньше просто саднило, то теперь словно кошки когтями прошлись, царапая от души. Меньше всего ему сейчас хотелось беседовать, тем более чуя, что разговор предстоит серьезный. Ярл, как и всякий лидер, захочет разузнать, кто заявился в ее дом, к ее людям, и обмануть ее будет сложнее, чем тех парней… Однако от этого никуда не денешься. Необходимость, через которую придется пройти. Хотелось б рассчитывать, что удачно.
  4. Хати забирается по камням — легко; и останавливается вновь, поджидая. Чувства по отношению к разговору понемногу менялись. Если поначалу было даже забавно, подначкой своего рода даже… то теперь он начал ему наскучивать. Вплоть до зевоты, что аввар незамедлительно и продемонстрировал, едва не вывернув челюсти. Слишком много слов, слишком много вопросов. Ему-то откуда знать, что и как у церковных прислужников? То, что он бродит по низинам, предпочитая пребывание в них пребыванию в родных горах — не значит, что ему так уж интересно то, что там происходит. На то, что никогда не пригодится практически, аввару было плевать с высокой ели. Знать чисто для того, чтобы знать, докапываться до мелочей ради того, чтобы лежало мертвым грузом в памяти, занимая место? А нахер оно, собственно, ему надо-то? Догадками паренька нагрузить — это легко, это пожалуйста. Интересно, а коли откровенной дичью его нагрузить, поверит? Или все-таки включит соображалку? Со стороны наверняка смотрелось б смешно… Спрашивает, зачем это храмовникам сдалось? Да кто ж в голову этим низинникам влезет, чтоб посмотреть, мозги там аль чего поплоше. — По мне, так это наподобие того, что эльфийский корень курить. Сначала приятно и голове спокойно. А потом бац, и ты жить без этого не можешь. Сам он не знает, не пробовал; и в жизни никогда не свяжется. Хоть и сравнить б кто-то другой мог рецепты, разработанные таном, с лириумом, заметив, что эликсиры, на их основе приготавливаемые, немногим лучше. И силу дают, и привыкание вызывают. Но это все-таки свое. Знакомое. А потому — иное. Тан вновь запинается посреди фразы — одинаково, что впечатление создает, будто беседа сделала круг. От чего ушли, к тому и возвратились, как если б заплутали промеж трех кривых сосен. Хати щелкает челюстями. Как если бы волк пытался поймать надоедливую муху. На эти слова он лишь пожимает неопределенно плечами; ответить — желания нет, да и отвечать нечего. Ладно б встречал кого-то из таких. Ладно б видел хоть издали. Так нет же — не разговаривал и не видел, лишь от других слышал. За пьяными тавернными разговорами, которые надвое делить нужно, если не натрое. Или вообще во внимание не принимать, ибо язык, побратавшийся с алкоголем, еще и не такое выдать может. А эльф не умолкает, все говорит — приглушенно, так, что слушают его краем уха уже, не вдаваясь особо. Надоест ему это, хоть когда-нибудь? Коль нет, так Хати и огрызнется. Если не укусит. Ясно, что посвящены все слова — низинам; и богу их, которого ровней своим, прародительским, Хати не считает. Он не вдается в смысл сказанного, он не вдается в суть; и все-таки издает тихий рык проснувшееся раздражение — пусть и неслышимый постороннему. Забодал уже все под одну гребенку грести. Ясень пень, что в жизни не видел ничего и не знал толком — но чьи это проблемы? Аввар оборачивается через плечо — резко. Бросая тяжелый взгляд. — Слушай, я что знал, то сказал. Хочешь докопаться до кого-то — в Скайхолде народу порядочно. На любой вкус, даже самый извращенный. И, сплюнув в сторону, заворачивает за скалу — широким легким шагом. Был, и нету. Если не поторопиться шагнуть следом, не упустить из виду.
  5. Reinchard Lassen

    Und mein Geist verglüht in mir

    Он смотрит в один потолок, а видит другой. Дома... дома его комната была меньше. Трещинки в штукатурке, скрипучие половицы, ветка яблони, мерно стучащая в окно. Но там всегда было тепло - не было скользящего прохладного ветра, жесткого матраса, на котором не уснуть... и вместо глухого многоголосого перешептывания - тихое мурлыканье матери по соседству, напевающей за шитьем. - Ой, неужели наш Райни хочет домой к мамочке? Реген отворачивается, проглотив ком из злости и воспоминаний. Не произнося ни слова. Он чует в чужом голосе ту же горечь, что живет в нем самом. *** Он просит знакомого храмовника, как будет в городе, сходить по одному адресу. Надежда ещё теплится, острая и зыбкая. Вдруг? Все же... Мужчина, который живёт там сейчас - ничего не слышал об Эмилии Реген. *** Торговка информацией просит дорого. Ремус не считается с ценой. Он умеет врать, и сможет убедить магистра, что потратил его средства на что-то полезное. И узнает на сей раз - немногим большее. Ее нет в городе. С того самого момента, как его увели в Круг. Предала ли она его, бросив, отрекшись? Он не знает. И гонит эти мысли прочь. Должны быть причины, должны... *** Она была красива. Быть может, в детских лишь глазах? Ясные глаза, ямочки при улыбке и мягкие тёмные волосы. К которым так и тянулась рука ребёнка и теперь рвалась рука взрослого. Но он все ещё не уверен. Что-то не так... - Мама? - В прошлый раз мы с тобой, помнится, остановились на том, как в Тевинтере, Тевинтере прошлого, относились к семье и браку... Маг подскакивает на месте, раздирая воротник рубашки, резким жестом зажигает свечу. И пытается успокоить дыхание, тупо глядя в стену. Зря он спросил у Старшего, как тот меняет обличья. Ох зря. Всего лишь сон... Хвала всем богам, в которых он не верит. *** Эмилия не спрашивает, кто человек, стоящий на ее пороге. Райнхарт - копия своего отца, только глаза... не синие. - Мама. - Сынок. Он неуверенно улыбается. Не спеша пока даже сделать шага навстречу. Но женщина уже знает одно - она сделает все, что угодно. Но не потеряет его снова.
  6. Маг лишь приглушенно рассмеялся, не обидевшись; он не рассчитывал всерьез, что Инг и в самом деле раскроет ему рецепт приготовления. Который, несмотря на хорошую память, венатори б вряд ли запомнил — вновь начинало клонить куда-то в дрему… от чего он удерживался лишь усилием воли. У каждого есть свои тайны. И уж тем более у этого горного народа, живущего там, где горные пики вспарывают брюхо небес… Дорого бы он дал, чтоб заглянуть в них. Хоть краем глаза, хоть краем слуха — чуя, что это дать ему может нечто качественно новое, отличное от всего, что приходилось видеть и с чем доводилось сталкиваться раньше… Плеск, шипение жидкости на угольях. От костра пахнуло осенью. Увяданием, но вместе с тем уютом и свежестью влаги на желтой листве… Райнхарт моргнул. Покосился на Паука, все еще изучающего линии, проведенные в золе. Не доверяет… чужой взгляд Лассен снес спокойно; знал, что даже если и так, то житель гор все равно не найдет, за что зацепиться, ничего не докажет. И все же — не только с чужим восприятием работать стоило, а еще и с собственным. Другие поверят в то, во что веришь ты сам, и об этом забывать ох не следовало. Вопросы — вновь; однако на этот раз их можно было считать безобидными. Почему? Да потому, что при ответе на них не пришлось бы врать и изворачиваться. Простая, как ошкуренная доска, честность и такая же прямота. Тем более что Райнхарт понимал: долго скрывать тот факт, что он маг, не удастся. Да, момент истины хотелось бы оттянуть, хотя б до того, как он разберется в ситуации, прощупает почву… но у авваров тоже были глаза с соображалкой и, кажется, он это несколько недооценил. «Авгур», — он проговаривает про себя это слово, запоминая его звучание. Интересно. Отличается ли чем-то авгур от мага в привычном его понимании? Или же это просто слово горского наречия, обозначающее то же самое? — Да, — Райнхарт прикрыл глаза: удерживать веки поднятыми внезапно стало проблематичным. А не терять нить, на которую нанизывались слова — требующим усилия. — Раскапывать — засыпало бы, и все дела. Решил попробовать давлением, пробить хотя бы продых… И не прогадал, исходя из того, что он сидит здесь, у костерка, а не окоченевает где-то в толще лавины. О чем думалось уже как-то отстраненно, словно б и не с ним вовсе было, а с другим кем-то. Или же с ним, но долгую вечность назад, которую помнишь лишь в общих чертах, а не в деталях… Он резко мотнул головой — что отозвалось неприятной покалывающей болью в висках, выпрямился. Передернул плечами. Чего-чего, а засыпать сейчас точно не стоило. Сонливость была закономерной: усталость накладывалась на долгое время, проведенное на холоде. И если в стрессовой ситуации организм еще как-то держался, то теперь упрямо рвался расслабиться и забыть вообще обо всем. Нельзя. Свалишься, и потом не встанешь, поддашься накатывающему предболезненному состоянию, и проваляешься в постели неделю, а то и того более. Лассен знал это по своему опыту, да и недели у него не было. Особенно недели такого рода, что просто вылетит из жизни: вжух, и нету, развеялась на горных ветрах. Из состояния полузабытья его вновь вывел голос Инга — аввар как чувствовал, что низинный маг сейчас скорее заставляет себя держаться ровно, цепляясь за чужие слова и их смысл. В который волей-неволей приходилось вникать, как минимум на тот случай, если вдруг к нему обращаются… Горячая похлебка с чем хмельным внагрузку сейчас пришлись бы кстати... Райнхарт сощурился на пляшущий в костерке огонь, подумав, что от девицы вот уж точно откажется. Быть может, аварки и впрямь были красивы — крепки, под стать тем ребятам, в чьем обществе он сейчас находился; однако отношения на одну ночь его не прельщали. Спонтанно, налетом, когда лишь внешностью по большей части и прельщаешься. Не то чтобы венатори считал себя выше природных инстинктов, давил их — полагал, что в некоторых случаях их стоит держать в узде. Ибо где несдержанность, там и до беды недалеко. Есть не хотелось совершенно, однако венатори все же заставил себя взять кусок мяса — просто потому, что то попалось под руку. Прожевать и проглотить, пусть желудок и отозвался на это протестующим спазмом. Он принял протянутую кружку, кивнул и осторожно пригубил. С усилием глотнул еще — напиток проходил в горло словно бы с затруднением. Причем не из-за вкуса, который маг как раз-таки находил приятным. Поднял голову, прислушиваясь к очередным словам. Ярл… Еще одно незнакомое слово, но смысл из контекста понятен. Лидер, глава, слову которого подчинено если не все, то многое… которой. И встретиться с ней придется так и так; Райнхарт сам б не оставил без внимания чужака, появившегося невесть откуда при странных обстоятельствах. Тем более будь он жителем гор, где новые лица закономерно привлекают повышенный интерес. — Лучше, — хрипловато признал он, что помирать от неправильного взгляда ему не хочется. Отпил из кружки снова, подумав, что вовсе не обязательно юлить и изворачиваться… Неправду тоже можно преподносить четко, спокойно и с честным лицом. В голове вроде немного прочистилось, но вряд ли это было надолго. Впрочем, на данный момент эффект имелся… и то хорошо. А следующая фраза Риггорда стала для него неожиданностью. Даже не то, что тот упомянул о своем боге, который требовал крови — это-то как раз не вызвало удивления; странно было б, если бы эти места не знали никаких богов. А вот то, что аввар лояльно относится к чужой религии (к тому, что его записали в андрастиане, маг отнесся спокойно), казалось необычным. Чаще доводилось сталкиваться с обратным — с неприятием, стремлением доказать правильность и истинность своего верования… не без исключений, то верно, но насколько же редко попадались ему эти исключения! Что же, теперь ясно по крайней мере, почему Риггорд так хорошо говорит на торговом. Кивок — маг без слов поднялся и направился вглубь пещеры, к каменному алтарю. Идти ровно было неожиданно сложновато — голова налилась тяжестью, ноги и вовсе норовили шагнуть куда-то в сторону. Сосредоточение тоже не больно-то помогало, мысли сами так и пытались расползтись, словно вертлявые змейки… Он остановился, смотря на очертания дорожного святилища в полумраке. Острием ножа аккуратно прочертил линию по внешней стороне ладони, налившуюся краснотой. И, подождав немного, приложил руку, оставив кровавый след на камне. Не ради чужого бога — ради спокойствия спутников, от которого сейчас зависело многое. И, отступив на шаг, провел небрежно рукой, заставив ранку покрыться коричневой корочкой откликнувшейся послушно крови. А дальше само заживет, главное, чтобы не кровоточило при каждом неловком движении. Дальнейший путь до оплота Райнхарт практически не запомнил. Поначалу он еще держался, но потом провалился в неприятно-пограничное состояние между сном и бодрствованием, ощущая себя как будто со стороны. Скрипел зубами, изредка давился кашлем, и в проблески ясного сознания искренне радовался, что у него нет обыкновения разговаривать во сне и подобных ему состояниях — иначе спутники узнали бы о подобранном ими низиннике много нового. Неприятно нового… Время — смазалось. Мир — превратился в темные, то давящие, то скользящие мимо, силуэты. Звуки — притихли и словно бы отдалились. Несколько раз он вроде бы слышал голоса — но толком разобрать, что они говорят, а уж тем более ответить, не получалось. А может, это и вовсе лишь причудилось, было очередным болезненным сном, пытающимся подменить собою реальность. Единственное, что более-менее поддавалось осознанию — движение. Точнее, как тащили его куда-то, игнорируя невнятное ворчание, что он хотел бы использовать свои ноги по назначению… Может, и что еще было, только кто скажет, что. Да и лучше б не говорить; не лучшие сведения для человека, привыкшего переносить неприятности на ногах и не привыкшего, чтобы кто-то видел его слабость. В конце концов венатори просто провалился в нормальный сон — пусть тяжелый, собранный, как лоскутное одеяло, из бредово-обрывочных картинок.
  7. Хати приглушенно смеется, когда Тан повторяет произнесенное им не официальное — жаргонное, грубое название. Вот весело-то будет, если паренек однажды в лицо кому-то из них это заявит... Но он не заявит, благо голова-то на плечах имеется, и даже не пустая. А за спиной — то сколько угодно, все равно не услышат и возмутиться не смогут. На заданный вопрос он сухо щелкает челюстями. Задумываясь о том, о чем раньше задумываться не доводилось. Храмовники существовали от него далече, сами по себе, а он сам по себе. — Ну, до этих событий о красном никто и не слышал, — на самом деле-то демон его знает, кто слышал, а кто нет. Хати не слышал, и кто-либо из тех, с кем разговаривать ему доводилось, не слышал тоже. А коли слышал, то молчал о том. — А синий храмовники сотни лет уже употребляют, с дозволения низинного божества и его прислужников. Поговаривают, что для того, чтобы магов в узде удержать, коли те рыпнутся. А еще поговаривают, что и от синего храмовники в итоге мозгами трогаются, и их выбрасывают потом, как сломанный меч. Стоила ли получаемая сила такого конца, когда живешь, как безумная собака под забором где-то? Вопрос хорош, даром что сложен. Мощь красного так точно не стоила, смысл-то какой в этой мощи, когда не можешь применить ее так, как тебе захочется? Да и с синим история, наверное, та же… храмовники — псы церковные, которые без ее позволения гавкнуть даже не могут. А коль гавкнут, то и огребут потом за непослушание. Тропка забирает в гору круче, и аввар замолкает на какое-то время, сосредоточившись на подъеме. Не думая и близко о том, что скажет следом — он не привык прокручивать в голове слова прежде, чем их произнести, и не любит этого делать. Пустая трата времени, пустое фазанье распускание перьев, а толку в итоге пшик. Да и скучно, что говорить уж, скучно слишком… — Творится ли с ними что-то помимо того, что с головой дружить перестают, пес знает, — тропинка — меняет наклон вновь, идя более полого уже, давая возможность говорить спокойно, а не встроенными в тяжелое дыхание обрывками. — Коль и творится, то времени на это уж точно побольше уходит, чем с красными. Синих тварей встречать мне не доводилось, — моральных только разве, что дело другое. Да и общаться с такими скорее весело было. — С учетом, что история с храмовниками веками тянется, и нет их вовсе, иначе б рано или поздно вылезло уже что-то на свет. Да они побоище и без того способны устроить знатное, натаскивают их специально на это дело. В течение нескольких лет — и впрямь, как собак. Да впрочем, как и почти всех низинников, что считают себя профессиональными вояками, служащими государству и (или) высшей цели. Хати неприязни к храмовникам как общности не испытывал (покуда к нему не лезли), скорее относился снисходительно — сам бы он в жизни не поступился личной свободой, обменяв ее на то, чтобы жить в казарме, жрать-носить казенное, маршировать строем и делать, что скажут. Морана, конечно, тоже приказы отдавала — и им подчиняться приходилось — но это другое, совсем другое… — И оттуда еще уйти можно. Средь тех же инквизиторских есть те, кто порвал с Церковью и синеньким. А из красной твари дорожка одна, ногами вперед.
  8. Старший имя его произносит с затруднением — непривычно оно его языку, чуждо сочетание звуков; по правде, непривычным оно было б и для марчанина, звуча жестко слишком, как рычание зверя. Резко по-андерски. Впрочем — кто знает, кем был отец мага, которого тот не помнит и, возможно вполне, не видел никогда? Быть может, и Марка в крови его, и южный дикий Ферелден, и пески Андерфелса… И Тевинтер. Он усмехается лишь мысли — одним уголком губ, едва-едва, не придавая ей большого значения. Мало ли схожих людей под солнцем, не связанных между собой родством никаким? Немало. Но в то же время… доводилось ему встречать мнение, что родственники меж собой, так или иначе — все живущие на земле, пусть и через прадедов и прабабок, столь дальних, что ни костей, ни могилы. По крайней мере, все, к одной расе принадлежащие… ибо затруднительно представить гнома и эльфа, в жилах которых течет общая кровь. Склоняет голову — одновременно и благодарность принимая, и пользуясь возможностью отвести чуть взгляд. Прямота, глаза на глаза, дается не слишком легко; он больше привык не в глаза смотреть, а просто в лицо, куда-то в точку меж бровей… но здесь не отделаешься таким и приходится себя пересиливать. Стараясь не выдать эмоций лишних, не сказать большего, чем уже было сказано. Хватит на него сегодня откровений — хоть если б откровения эти и были восприняты спокойно, без порицания или иного негативного чувства. Есть вещи, которых Старший от него не услышит; догадается сам разве только если… однако Райнхарт приложит все усилия к тому, чтобы он не догадался. Но Старший заговаривает вновь не о нем — он заговаривает о Старкхевене, и маг прикусывает слегка губу. В темных зрачках вновь отдаленно пляшет пламя. Он не был там долгие годы и не считал этот город своим. Да, он подарил ему жизнь — но отнял свободу; и Райнхарт не считал, что должен что-то Старкхевену. А вот у города перед ним, напротив, был неоплаченный счет… и потому маг предпочитал держать руку на пульсе, знать, что происходит в городе-оставшемся-в-прошлом. Быть может, однажды он все же обретет хоть тень надежды… надежды вернуть часть того, что было утрачено задолго до пожара тридцать первого года века Дракона. — Мне мало известно, в самом деле, — честное предупреждение, говорящее, что на многое не стоит рассчитывать Старшему. — Сейчас городом правит Себастьян Ваэль, — он опускает титул привычно, благо не с самим принцем говорит, а с тем, кто может стать его врагом… и наверняка станет. — Младший сын из трех… отосланный в Церковь, как гласит одно расхожее выражение, за блядство, разврат и наркотики, — и растрату коронных денег… но впрочем, одно закономерным образом вытекало из другого. — Впоследствии проникся андрастианством до такой степени, что много лет ждал, прежде чем отомстить за свою семью и взять то, что принадлежало ей. Райнхарт не любит Ваэля — а за что бы ему его любить? Да, понимает, что можно взглянуть на него иначе — как правителя, лидера своего народа и бла-бла; однако одной истовой религиозности Себастьяна достаточно было, чтобы заочно проникнуться к нему пусть не ненавистью, но неприязнью. Мешало ли это оценивать принца и его дела здраво? Возможно, но только если самую малость. Маг все же мог отделить личность от поступков ее; и не отрицал, что тот популярен в городе — пусть с большой долей вероятности лишь как последний отпрыск могущественного некогда рода, но все же… — Киркволл… — в том, как произносит он это название, мелькает тень иронии. Смешно, по правде, что с города цепей началось падение цепей, сковывающих магию и ее обладателей, поддерживающих существование Кругов. — События, произошедшие там, Ваэля сильно задели, — там, где была ирония, проклевывается яд. Маг не был там и знает ситуацию лишь по слухам, которые стоит делить надвое, как известно… но до чего же это, в самом деле, смешно! Мстить городу за то, что главная церковь этого города взлетела на воздух. Смешно, и потому Райнхарт все чаще думал, что есть в этом всем некое двойное дно… вот только какое? Да и что до первого: принц мог бы придумать причину и более благородную, а не выглядеть неуравновешенным экзальтированным фанатиком. — Учитывая его приверженность религии, сложно было ждать, что он оставит взрыв Церкви без внимания. Но единственная ли это причина? Последняя фраза — почти шепотом, задумчивым. Он слишком многого не знает. Он не был в Старкхевене долгие годы… и не имеет там постоянных агентов — как минимум потому, что не имеет средств на финансирование их деятельности, а за одну идею мало кто согласится работать… тем боле что и идеи тут никакой нет, одни соображения личной выгоды и личного интереса. Картина, видимая им, пестрит белыми пятнами, которые не торопятся заполняться — и сложно на ее основании делать однозначные выводы; слишком мало можно вывести-выцепить, не опираясь на домыслы. Райнхарт не произносит больше ничего, оставляет тему; понять, что не владеет ею в полной мере, он дал, а потому имеет на это полное право. Вряд ли последуют новые вопросы за тем, что уже был задан, но коли последуют, то ответ будет еще более скуп и лаконичен. Но Старший молчит; внимание его, задумчивое с горечью словно какой-то, обращено на дома, меж которых они проходят — как будто видел их прежде и помнит совсем другими. И странно немного это — смотреть на стоящую рядом женщину и понимать, что она — не та, кем кажется, что смотрит она на свет в окнах, зажженный совершенно другими людьми в совершенно другую эпоху. Возможно, его стоило даже пожалеть. Но маг не жалеет. Слабый не заслуживает чужой жалости, а сильному она не нужна; и более того, оскорбительна даже может быть для него. Свершившегося не изменить, его можно лишь вспоминать… За громадами особняком — небольшой парк. И холодный гранит, заметенный снегом, и безмолвие древесных стволов, тянущихся ввысь не один десяток лет. И замерший в молчании Старший. Райнхарт ему не мешает, используя минуты тишины, чтоб оглядеться по сторонам. На первый взгляд место совершенно обычным кажется, особенно коль не задерживаться здесь… он сам проходил несколько раз мимо, косясь лишь бегло на деревья и скамьи — не до прогулок долгих, когда вынужден большей частью сидеть под крышей и высовывать нос на улицу лишь изредка. И вот теперь, не имея нужды торопиться никуда, чувствовал… странное. На уровне физического и ментального одновременно, отличное от того, что привычным было. Мир был здесь словно другим. Тень была иной? Догадка слишком смелая; однако то неплохо объяснило б, что привело их сюда; что заставляло смотреть Старшего на дерево и камень так, словно перед глазами его на самом деле было нечто иное совершенно… Голос вновь — негромкий, не разрушающий грубо тишины, а сливающийся скорее с ней в органичное целое, побуждающий сощуриться с интересом. Что храм Думата здесь стоял — не столь удивительно ему; Райнхарту было известно, что бывшие святилища драконов Тевинтер нынешний либо уничтожил, либо приспособил для служения богу новому взамен старых. И даже то, что Завеса здесь истончена лившейся на алтари кровью, не привлекает большого его внимания — маг знает прекрасно, что культ драконов кровавым культом был, что древний Тевинтер расцвел на магии, запретной ныне… не говоря уже о том, что сам чувствовал инакость этого пятачка земли, пусть ощутимую лишь в тишине и статичности, когда обращаешься не к внешнему, а к внутреннему. Слух его уцепился за то, что храм этот — пусть ныне от него не осталось и следа — воздвиг один-единственный человек. Да, наверняка на крови рабов, учитывая время то и нравы — но это поражало воображение, рисовало картины могущества, которое ныне живущим и не снилось. И образованности… ведь мало уметь воздвигать стены — прежде нужно составить проект, исследовать место, где строить намеревались (чтоб не разрушилось от недостатков почвы строение, еще не будучи завершенным… или после завершения, ибо строить надлежало на века), подобрать материалы с нужными свойствами… и многие еще заботы, которые известны станут, копнуть лишь стоит глубже в дела суть. А потому Райнхарт запоминает прозвучавшее имя, намереваясь при случае поискать его в книгах. Хоть можно и спросить — благо есть, кого. Упоминанье катакомб — и окончательно становится ясен дальнейший их маршрут. Взывая к жизни незамедлительно отзвуки неприязни и давящих тяжелых сводов, смыкающихся над головой. Маг дергает плечами и замирает чуть скованно, но уверенно — он сможет удержать это. Потому что ни один страх не должен повелевать человеком, но человек должен мочь переступить через страх. Отвлечься на иное, переключить восприятие… то старый, проверенный временем трюк. Который должен сработать и на этот раз. Он слушает внимательно, не заостряя свое внимание на культистах, до коих дела ему нет, ибо то проблема церквей и жрецов. Нет дела… но приходится все же задавить неприязненное нечто, колыхнувшееся в душе. То — прошлых лет дела. То — должно ему воспринимать спокойно, несмотря на личные пристрастия. Которые на время можно и отодвинуть в сторону, ради высшей цели. Взгляд на расчищенный от снега пятачок — попытка представить, как выглядело это место когда-то, в период расцвета драконов и их служителей. Заведомо далекая от того, как это было на самом деле… он видел древние храмы, переделанные под церкви, но разумом едва мог реконструировать прежний их вид. Не зная, как оно должно было быть, и уж тем более, как было. И шаг в темную разверстую пасть земли, открывшуюся по слову Старшего — ступившего в нее, как и подобало то проводнику, первым. Снежинки вихрятся в воздухе. Райнхарт следует данному ему совету, внимательно ставя ноги, чтобы не поскользнуться на влажных ступенях. Останавливается, запрокидывает голову, вдохнув глубоко воздух. И едва ощутимо дрожит, когда земля смыкается у него над головой. Благо, здесь не совсем темно — сырые стены освещает зажженный спутником огонек. Но все же магу нужна минута передышки, прежде чем он готов следовать дальше. Сосредоточиться на ритме своего дыхания. Мерно, не позволяя сбиваться на учащение, а вслед за ним успокоится и сердцебиение. Не смотреть по сторонам, в особенности не смотреть наверх, иначе тут же начнет казаться, что потолок медленно опускается вниз и вот-вот погребет под своей тяжестью. Вопросы Старшего — заставляют отвлечься; и он им за это благодарен. — Как делать это… я представляю лишь примерно, — маг отвечает прямо, со скованностью некой признавая очередное свое неумение. — Быть может, я смогу нащупать верный способ посредством проб и ошибок. На что опять же нужно время… поскольку нас учили руководствоваться лишь памятью. Да картой на бумаге, коли такая подвернется. Никто не рассчитывал, что маги будут уходить дальше стен Круга. А коли и будут — то зачем нужны при них храмовники? Последняя фраза — не серьезна. Потому что они не нужны. По крайней мере, не в том качестве, в котором они существуют сейчас. — Что до теневых стражей — они меня не страшат. Ему интересна Тень и ее создания, он хотел б знать о них куда больше того, что ему известно сейчас — о духах и демонах равноценно; он знал, что демоны коварны, но считал, что к ним просто нужно иметь определенный подход, он знал, что духи тоже имеют свой норов. И знания того, с чем имеешь дело, ему было мало, хотелось обрести еще и знание, как использовать это можно… Райнхарт следует за Старшим, ни словом не заикнувшись о причине своей задержки. И перестав отыскивать способ перевести разговор вновь на венатори. Зачем? Коль его уже выделили из всех, что не могло отбить окончательно настороженности, мешало чувствовать себя спокойно совершенно, но и давало сознание, что он не топчется больше на месте? —А катакомбы эти тоже были построены Гликерием? Или существовали до него, а он связал лишь с ними свое творение? Еще хотелось бы узнать, как именно, с применением каких сил была проделана столь огромная работа… но это следующий уже вопрос, который он непременно задаст.
  9. Reinchard Lassen

    You're gonna go far

    Лассен не ожидал, что его появление произведет такой эффект. То, что Мирей склонилась над какими-то скляночками, с его местоположения можно было если не видеть, то догадаться. Но вот подумать, что, стоит ей повернуться, а руке чуть дрогнуть, как что-то зашипит, хлопнет и мерзко завоняет на всю комнату, сопроводившись взвизгом от неожиданности аж подскочившей девушки… Подумать он, по правде говоря, и не успел — выставил вместо этого рефлекторно телекинетический щит. Погасший буквально тут же, потому что создавший его маг утратил концентрацию, уставившись на разворачивающееся перед его глазами действо. Всего день знакомы, а он уже видел ее полураздетой. Если не считать прикрывавшей самое интересное широкой повязки, охватывающей грудь… да и «видел» громко сказано, смотрел на Мирей венатори всего с секунду. Которой Райнхарту хватило, чтобы сообразить, что столь откровенно пялиться не есть хорошо, и отвести взгляд в сторону — пока рыжая магичка не обратила на это внимание. Справедливости ради, рыжей магичке было не до того: она активно утаптывала сброшенную на пол рубашку сапогом, видимо, пытаясь остановить разъедающее воздействие пролитого зелья. Успешно или нет, по всей видимости, и сама Мирей не успела оценить: уставилась на него, ахнула и, сцапав рубашку, нырнула за шкаф, отделяющий эту часть лаборатории. Оставив мага стоят все там же — посреди помещения — со странным чувством. Иронии, любопытства и одновременно спокойствия, словно б ничего такого и не произошло. —Я, наверное, не вовремя… — приглушенно произнес венатори, оглядывая разрушения. Которые были не так велики, по правде — чутка закопченный стол и да вонь, заставляющая морщить нос. Дымная какая-то, с запахом серы; так что Райнхарт не замедлил подойти к окну и приоткрыть его пошире, чтобы хоть понемногу, да выветривалось. Обернулся вновь к молчащему шкафу. Действительно, загляни он попозже, хоть минут на десять — Мирей наверняка домешала б уже свое демоническое варево, и неловкой ситуации бы попросту не было. Но что теперь толку, когда все уже произошло? Девушка подала наконец голос — неуверенно; так что Лассен вообще едва расслышал сказанное. Но, впрочем… ему хватило этого, чтобы понять: если он сейчас уйдет, ситуации это не улучшит. Она и без того чувствовала себя крайне неловко, и ему сейчас нужно как-то сгладить напряжение, а не пускать ситуацию на самотек. Даже несмотря на то, что андерка сама сейчас попросила его уйти — пусть и видно, что вынужденно, из неловкости, а не потому, что не желала видеть. На шкаф ему любоваться пришлось недолго: буквально через пару секунд из-за него опасливо высунулась рыжая голова. Ассоциация с черепашкой стала еще более явной. Та тоже сначала голову чуть покажет, а потом уже и все остальное, обретая уверенность. Мирей тем временем показалась из своего укрытия полностью, держась скованно: скрещенные на груди руки явно закрывали дырки в ткани. Но и того, что осталось видимым, хватило, чтобы Лассен тихонько присвистнул. Это ж что за зелье такое она готовила? — Не думаю, что тебе стоит идти куда-то в таком виде. Давай посидишь здесь, пока я что-нибудь принесу, — интонации его, несмотря на общую мягкость, явно не принимали возражений. И игнорировали виноватый взгляд. Во-первых, всякое произойти может, во-вторых, не перед ним ей извиняться. — Как минимум чтобы ты могла спокойно дойти до башни. А не перебежками по углам, или того лучше: двигая перед собой шкаф, как щит… Он улыбнулся своим мыслям и вновь взглянул на рыжую. Старательно не опуская глаза ниже ее лица. — А пока у меня будет к тебе одна просьба. Стоило занять ее чем-то, чтобы ожидание не заполнилось безоглядной рефлексией по типу ночных воспоминаний «а вот здесь надо было сделать по-другому…» Тем более что он сюда за этим и шел изначально. — Погляди, кто у меня есть, — Лассен поискал взглядом на столе, куда пристроить зверька и аккуратно положил сопящую ласку на край, не затронутый расплескавшимся отваром. — Знаю, что ты обычно работаешь с людьми… но вдруг сможешь сказать, все ли с ней в порядке? Я вообще не очень в животных разбираюсь, выкупил вот сегодня эту мелочь у торговца… О том, что сам же этому торговцу ласку и заказал, венатори тактично умолчал. Информация не столь важная, на общую картину вещей не повлияет. А пока андерка изучает состояние зверюги, он вполне сможет по-быстрому дойти до своей комнаты и вытащить запасную рубашку. Наведываться в комнату Мирей, несмотря на то, что знал ее местонахождение, Лассен не собирался; мало кто любит, кода незнакомые роются в его вещах. Да и лишние уши с глазами опять же… к себе зашел — никто и не посмотрит; к девушке — сразу начнутся шепотки. Только компрометировать ее еще и не хватало.
  10. Ждать недолго приходится; эльф рядом держался и быстро с ним равняется. Снимает капюшон, смотрит в лицо — не в глаза; что вызывает отзвук усмешки на губах аввара. Гордость гордостью, а от взгляда прямого что-то удерживает… соображения разумности и сохраняющееся все ж опасение спровоцировать? Сварт смеривает обоих взглядом и, чихнув, рысит дальше по тропе — под наклоном вверх, исчезая вскоре за очередной складкой скалы. А Хати делает было шаг следом, но останавливается, прислушавшись к чужому голосу — который и забыл-то уже, как звучит. Вопросы Тан задает неожиданные. Крепко насолили ему красные ублюдки, ох крепко, раз уж интересуется. Тем более у человека. Ясно дело, что за неимением подходящего остроухого, на которого с расспросами насесть можно, но все ж — мог б и дальше продолжить отмалчиваться, смотря упрямым зверенышем. Не снисходя с высоты древних обид. Аввар щелкает языком, обдумывая, что может сказать на это, на слова, из которых слышно явно, чувствуется — не по слухам паренек говорит, сам видел и сталкивался. Отправить и спрашивающего, и его вопросы лесом? Проще простого. Выдать что-то развернутое, хоть бы и в паре предложений — трата времени. — Я с этим не помощник. Сам толком не знаю, чего да как, — ох и сложно же ему признавать, что чего-то не знает, не может, не в состоянии. Фраза звучит откровенно сквозь зубы, но только она. — Непосредственно с ними не сталкивался. Так, со стороны видеть доводилось. Он не был настолько дебилом, чтобы лезть на рожон. А в случае с красными храмовниками это и вовсе самоубийство. Зачем ввязываться в бой, который заведомо вряд ли сможешь выиграть? Хати все же трогается с места; иначе простоять тут долго можно. Да и он вполне может идти и говорить — пусть сбавив чуть темп при этом против привычного. — Насчет того, как разобраться с ними… — приглушенно-задумчивое клацанье челюстей. — По мне, так единственный способ упокоить красного надежно — настрогать на ломтики. Башка отдельно, конечности отдельно. И оружие почистить потом как следует. Потому что мало ли. Когда связываешься с подобной дрянью, ко всему надо готовым быть. Аввар вспоминает — мельком, и скалит зубы. С неосознанным отвращением. И вместе с тем — неким уважением; к силе, а не к тому, чем она была дарована. — Что делает красных такими — подавно не знаю. Слышал, что камень этот, поющий, называют красным лириумом… Обычные-то храмали синий употребляют, чтобы магов в узде держать, но они на этих тварей и близко не смахивают. Доспехами только разве. А в остальном — сплошные отличия. Красным глаза не светятся, непонятная херня в щели меж элементов доспеха не лезет. И убить их точно так же можно, как и обычного человека. Мозгов, правда, у некоторых с красными прямо вровень… но это больше исключение, чем правило. И с долбодятлами сталкиваться доводилось, и с теми, у кого в башке хоть что-то было. — Инквизиторские больше знать должны. Почаще моего с ними сталкиваются. Те больше по трактам ошиваются да прочим дорогам. Поживы найти на них проще, да и чем местность ровнее, тем удобнее передвигаться по ней в тяжеленных доспехах. Не говоря уже о том, что толпой — не приходилось Хати слышать, чтобы какая-то красная тварь передвигалась в одиночку. Группой наваливаются, устраивая действительно кровавое месиво. Откуда, интересно, их столько берется-то?
  11. Райнхарт склоняет голову на ответные слова, принимая звучащее в них одобрение — как должное; хоть он и не рассчитывал вообще получить никакой оценки своей всему высказанному и — особенно — всплеска эмоций в конце, которого быть не должно было вовсе, несмотря на то, что утверждает Старший: ничто не неуместно из того, что хочется выразить словами. Маг слишком хорошо знает: некоторым словам лучше умереть, так и не будучи произнесенными, остаться в склепе сознания. Да — есть те, кто готов умереть за свои убеждения… быть проклятыми и убитыми. Он предпочитал жить — и говорить; но говорить тем, кто услышит, тем, кто пойдет следом и рядом, а не поднимет меча в жесте уничтожения. Потом… потом — найдется сила и на меч, имя которой — вовсе не одиночество. Один может задать направление движения, указать путь, но коли он выступит против системы, бросая ей вызов — будет сметен. Много бы сделала Андрасте, не будь за спиной ее армии? Ничего. Вот и ему… ему нужны спутники, последователи, и притом живые. Не покорные трупы, не вещи, которыми можно управлять так, как вздумается. Нужны живые, которые последуют даже не за ним — за идеей; потому что хотят идти туда же. Волей своей… что делает их полезнее, и прочнее — связь, сотканную из долга и преданности. Бездушное могут украсть; одушевленное же и принадлежащее тебе всецело — никогда. На замечание о том, что ранее наука была едина, маг кивает чуть заметно — он слышал о том, что так обстояли дела когда-то. Но не сейчас; и нынешнее положение дел Райнхарту виделось более разумным, так как разделение позволяло конкретизировать, смотреть глубже, смотреть не на все дерево, а на отдельные ветви, разглядывая шероховатость коры и прожилки отдельных листочков. Однако говорить об этом он не станет. Ни к чему не приведет, ничто из этого не вырастет — лишь пустой разговор. На его взгляд лишь, быть может… но пустой, ни смысла, ни интереса большого в себе не несущий. В отличье от того, о чем Старший заговаривает следом — и от чего с глубины души поднимается застарелый гнев. Он помнит годы, что провел в Кругу — одинаковые дни и ночи, сливающиеся в одну серую массу, в которой изредка вспыхивали искорки. Интереса, надежды, желания лучшего… и сейчас, возвращаясь мысленно к тому времени, маг вновь задавал себе вопрос: что стало бы с ним, если б он остался? Проводил исследования, которые никому не нужны и не интересны особо — потому что проводить их можно только в строго отведенных рамках, не выходя за них, не покидая границы дозволенного, сидя в безопасной песочнице, огороженной Церковью? Вдалбливал знания в головы молодежи? Плевал в потолок? Старший прав; смысл в движении, в развитии, в том, чтобы двигаться дальше, не погрязая и не увязая. В том, чтобы была польза от проделанной работы, чтобы можно было получать удовлетворение и от факта ее, и от того, что поднялся на ступеньку выше, смог, сдюжил, на шаг еще приблизился к цели… У него была цель. Имели ли ее остальные? Маг понимает, что пауза дана ему не для того, чтобы вклиниться со своим ответом — и молчит. Он собирает мысли и собирает слова, чтобы их выразить — впоследствии. Спокойно, не так, как вышло до этого, сохраняя над собой контроль, чтобы не высказать ничего ненужного. Чтобы не высказать ничего из того, что должно оставаться принадлежащим только ему. Ты остаешься независимым, автономным — представляющим интерес, лишь пока не стал книгой, раскрытой полностью и прочтенной от первой до последней строки. На очередную похвалу губы его трогает лишь тень улыбки — не больше. Не лишенная оттенка довольства собой, тем, что он сумел выразить и донести свою мысль; и более того, что мысль эту находят заслуживающей внимания, не лишенной оригинальности, не следующей по проторенному тысячами ног пути. К чему он и стремился всегда. Быть другим, быть выше, думать иначе, не опираясь на то, что кажется другим незыблемым — единственным. Но это — лишь мимолетное мгновение, которое быстро исчезает и забывается. За тем, что говорит Старший дальше, с чем Райнхарт согласен — от первого слова до последнего. Тот, для кого магия естественна, кто не боится ее, кто знает, что его научат и не оставят на произвол судьбы — тот не будет искать силы у демона, прибегая к ней либо от незнания, либо в качестве последнего оружия, доступного загнанному в угол зверю. Не в магии крови проблема, вовсе нет; Райнхарт, не побоявшийся обагрить ею руки, знал это совершенно точно. Она и возможности ее — инструмент, использовать который можно по-разному… и о котором даже говорить опасаются, зная, на что он способен. Не боясь при этом меча, который может отсечь голову, и швейной иглы, которой можно выколоть глаз. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на то, на что указывает Старший… насколько же древни эти камни, если собеседник знает, как они складывались в стены — быть может, сам наблюдал он за этим, на его глазах магия крови создавала, а не рушила? И чуть прикрывает глаза, когда говорит тот, что одержимыми становились лишь умалишенные. Лишь разум, ясное сознание, может дать контроль. Должный контроль… Который не может дать ни умалишенный, ни испуганный ребенок, ни человек, стоящий на пороге неминуемой смерти. Слова о падении, разрушении и том, что мир — мертв уже и агонизирует, не находят у него отклика. Райнхарт понимал Старшего — то был его мир, утраченный, родной и — надо полагать — любимый; быть может, даже неуютно тот чувствует себя сейчас, в Тедасе, ставшем совершенно иным за прошедшие года… но самому магу это не было близко. Он не знал того, как было тогда, чтобы иметь возможность судить: какое время лучше, нынешнее или прошедшее. Он знал лишь то, что миру необходимы изменения, сподвигнуть на которые способна лишь кровь. Много крови. Ибо по доброй воле не сдвинется с места ничего, хозяева не отпускают полезных рабов, господа не переписывают законы, которые выгодны им, но не другим… Но все же — когда с губ женщины, за личиной которой скрывается древность, слетает слово «венатори», в серых глазах вспыхивает искра. Торжества. Наконец — открытое упоминание, а не хождение вокруг да около, не бледный запах, едва витающий в воздухе, не испещренный прорехами гобелен, заполнять который приходится своими догадками. Он ждал этого, он хотел этого, он намеревался использовать это, вплоть до самой мельчайшей возможности, что это предоставить в состоянии. Но нет пока однозначности — даже несмотря на то, кем это было произнесено. Упоминание простое не равнялось приглашению; но оно было первым шагом к нему. И ждать логично можно было б следующего — но вместо него звучит внезапный вопрос. Райнхарт смотрит на свои руки, касаясь взглядом неровных рубцов, безотчетно потирает пальцы друг о друга. И поднимает взгляд. Нет смысла скрывать то, что он уже выдал неосторожными словами. Никакого. — Старкхевен, — произносит он, а в зрачках пляшут отсветы отдаленного пожарища. — Тридцать первый год Века Дракона. Он помнит — словно бы это происходило вчера; ясно и четко. Дым мешает видеть, раздирает глотку; а еще хуже дерет горло задавливаемый кашель. Пока кто-то пытается спасти других, вытащить пыльные фолианты и артефакты, Райнхарт думает о том, как вытащить собственную задницу. Воспользоваться шансом, который столь любезно предоставила ему судьба. Идти следом за другими — он позволить себе не может. Там — все то же самое. Там новая клетка, взамен уничтоженной. И остается лишь шагнуть сквозь огонь. — Круг тогда сгорел дотла. Тех, кто остался жив, разбросали по другим. Я же воспользовался моментом и сбежал, — Райнхарт возвращается к реальности, смотрит в чужое лицо. Поводит слегка плечами. — Полагаю, меня считают мертвым. Если только не пришло в голову никому проверить ту филактерию, что принадлежала мне… опять же, коли те уцелели в пламени — о чем я могу лишь гадать, ибо не знаю, где их хранили. Да и кто бы мне это сказал… Молчание секундное и продолженная мысль — откуда так удобно будет вернуться к затронутому ранее вопросу Кругов. — Ведь это такой удобный способ держать владеющих даром на коротком поводке. Созданный при помощи той самой магии крови, которую так боятся храмовники и Церковь. В голосе — ироний; на случай, если Старший не ощущает ее в этой ситуации. Однако подсказывает интуиция, что ощущает. Он ведь не глуп, далеко не… — Многих один этот факт удержит от побега. Зачем, если все равно выследят и приволокут на аркане — или и того больше, убьют… смотря на кого нарвешься, — ирония и здесь, посвященная тому больше, что жизнь мага в Круге, по счету большому, зависит от Церкви с храмовниками и милости их. — Кто-то бежит по нескольку раз. Кому-то не дают и одного. А вот ему повезло. Он поставил все — и выиграл, расплатившись шрамами… которые такая мелочь в сравнении со свободой. И не только с ней. С возможностью самому выбирать, чему посвятить свое будущее, жадно глотать те знания, к которым в Старкхевене его б и на день конного хода не подпустили… Усмешка. Пожалуй, здесь самое время плавно перейти к тому, чтобы ответить на поставленные ранее вопросы. — Быть может, это зависит от человека. Кому-то достаточно того, что он может просто жить — и для него стены Круга действительно станут защитой от людей, боящихся магии и презирающих ее… благодаря Церкви, — не нужно вслушиваться в его тон, чтоб уловить в нем ноты отвращения. — Ровная, тихая жизнь без амбиций. Которую я не стану осуждать, но и которую я не смог бы вести. Потому что это не жизнь, а существование. Потому что я не понимаю, как человек, самое гордое животное, какое есть под солнцем, — сравнение, в котором одновременно и язвительность, и гордость, — может добровольно запирать себя в клетку. Когда перед ним целый мир, огромный… кем нужно быть, чтобы добровольно лишить себя возможности хотя бы увидеть его? А ведь многие из тех, кого я знал, почти не выходили из Круга, не видели ничего, помимо пыльных страниц и столь же пыльных старкхевенских улиц. Отупевая от бездеятельности сознания. Не все — то он признает; но многие. — Поскольку да… механическое зазубривание, принуждение молчать, когда надо кричать, и сидеть, когда надо бежать — лететь, убивает. Не человека, но мысль в нем, амбиции, стремление к чему-то большему, чем то, что он имеет. Церкви выгодно это — раб, подчиняющийся добровольно, лучше бунтаря. И не всякому под силу не утонуть в этом омуте, сохранить желание подняться выше, заглянуть за грань возможного. Райнхарт останавливается, переводя дыхание. Едва слышно прищелкивает языком, в такт мысли. — Но даже если ты не смирился… это мало что значит. Коль хочешь действовать путями, которые тебе дают, хотя бы попытаться. Стремление может и быть — но не будет возможности реализовать его. В Орлее, насколько мне известно, придворные чародеи есть не только у императрицы… но даже в таком случае знатных покровителей, под чьей защитой можно чувствовать себя спокойно, хватит не всем. В Марке и Ферелдене дела и вовсе обстоят гораздо хуже… Не у всех есть талант быть целителем. Не всем позволят заняться изысканиями. Не всем хватит места при дворах правителей. — У меня была цель, — признает спокойно, без какой-либо гордости. Хоть и считает, что повод для нее наличествует. — В Кругу я научился ходить… но я не хотел ходить и дальше. Я хотел бегать — и это как минимум. Не прибегая к помощи громоздких костылей, которые мне предлагали. Точнее, даже не так, ибо от предложения ты можешь и отказаться. Без всяких негативных последствий… Он не конкретизирует, не разъясняет то, что имел в виду. И без того понятно, не правда ли? А даже если и нет, то не об этом сейчас речь, совсем не об этом. Он говорит о системе, пусть и пользуясь своим опытом общения с ней, приводя себя в своеобразный пример. — Теории, идеи, предназначенные для заучивания… как кажется мне, это и есть костыли. С их помощью можно научиться держаться на ногах, но чтобы пойти — придется их отбросить. И не стоит забывать о том факте, что предназначены они для калек; здоровому они будут лишь мешать. Концовка фразы — слетает приглушенно, шепотом почти. — Это давно заслужило перемен. Как многое и многое, устаревшее, тянущее на дно и без того тонущего, но от чего не желают отказываться, цепляясь, как за последний оплот, последний шанс выжить, — и Райнхарт понимает, пожалуй, почему. Глупо было б рассчитывать, что Церковь добровольно поступится привычной своей властью, глупо рассчитывать, что храмовники, привыкшие думать о своем высоком предназначении, сложат мечи. Хотя — он вот какое-то количество лириумных наркоманов оставил, не стал распускать… лояльных, само собой. Как страховку от одержимых вседозволенностью, как кость толпе. — Нынешний порядок вещей напоминает мне старую рану, долгое время не получавшую лечения… пора вскрыть ее и выпустить гной, а после прижечь, чтобы она исцелилась. И то, что есть те, кому есть до этого дело, кто готов и возьмет на себя эту тяжесть… Райнхарт обходит аккуратно тему того, что раньше было лучше — маг не верит, что в древнем Тевинтере все было радужно и спокойно, что там не было конфликтов и противоречий. Были; быть может, забыл Старший о них за давностью лет, быть может, внимания им большого на них не обращалось… быть может, были они не так значительны. Да и имеет ли это сейчас значение? Все равно вернуть прошлое во всех его деталях невозможно — ибо ушло оно; как бы не желалось того, какой несовершенной не виделась бы окружающая реальность. Остается иметь дело с ней. Искать пути, искать возможности… Искать шанс изменить, прежде чем вынести приговор и привести его в исполнение. Последняя пауза — дольше всех предыдущих; он высказал все то, что хотел высказать, несмотря на то, что конец фразы повис в воздухе. Но словно бы есть еще что-то, что надо б затронуть. Чего коснуться — не обязательно пусть, возможно, но не помешает. —Ремус Эмилий — так я назвал себя, появившись на земле Тевинтера, думая начать все заново, — произносит размеренно и негромко. — Мое настоящее имя — Райнхарт. О сокращениях имени он умалчивает — на всякий случай; пусть и видит, что грань вежливости Старший не преступает... и, чувствуется, не переступит. Что, несомненно, приятно. И даже, сказать можно… располагает? — И то, и то, давно уже привычно… в равной степени, — пусть сам себя он все еще не воспринимает как тевинтерца и вряд ли воспримет: слишком остра память, слишком много гордости. — И обращаться…. я прошу Вас так, как ближе Вам и проще.
  12. Reinchard Lassen

    You're gonna go far

    Ночка выдалась не лучшая — говоря честно и без прикрас. А и сложно ожидать иного было бы, когда с добрый час сначала ворочаешься, пытаясь устроиться поудобнее, проваливаешься в дрему… а потом просыпаешься от ноющей боли. Потому что слишком привык спать на спине и даже не замечаешь, как переворачиваешься (зато замечают ушибленные мышцы). Не сказать, впрочем, что наутро Лассен выглядел злобным ходячим мертвецом, настроенным лишь убивать. Он привык спать мало, ложась поздно и вставая рано — потому что при другом раскладе, за всеми дневными делами, не так уж много времени оставалось на книги, да и не только на них… было, скажем так, то, чем при дневном свете заниматься неудобно и опасно. И хоть и поднял себя чуть ли не пинками, быстро раскачался и чувствовал себя вполне бодро. Еще одна привычка — тратить время на то, чтобы миндальничать с собственной ленью (ибо ничем другим Райнхарт назвать это не мог), было непозволительной роскошью. Перед тем, как умыться, поплескав в лицо водой, и одеться, венатори потратил с десяток минут, пытаясь разглядеть собственную спину. Которая, насколько он мог судить из-за отсутствия зеркала, выглядела не так плачевно, как могла бы. Хорошо. Значит, визит к Мирей — который он непременно намеревался совершить, раз уж пригласили столь любезно — вполне можно несколько отложить. У него было еще одно дело, которому надлежало уделить первостепенное внимание. А уже потом можно и спокойно наведаться к рыжей магичке и побеседовать с ней. Продолжить прощупывать почву, на которую он вчера едва ступил и которая на первый взгляд казалась ему вполне благодатной. Способной принять семена сомнения в Кругах и Инквизиции, которые венатори намеревался заронить. И посмотреть, приживутся ли. Попробовать, во всяком случае, стоило. В случае с Мирей он не чувствовал ни бараньей уверенности в том, что установленный Церковью порядок — правильный единственно; ни подозрительности, ни враждебности. И коль судьба подкинула ему такой шанс, то грех им не воспользоваться. Однако сначала его ждал еще один человек. Который вряд ли появится в Скайхолде в такую рань, так что пара-тройка часов свободных у Лассена еще имелась. И выбор, на что их убить, был очевиден — книги. Библиотека в Скайхолде не шла ни в какое сравнение, конечно, с тем, чем располагали тевинтерские магистры… однако пару томов венатори все-таки по-тихому из нее прибрал для личного изучения. Не особо рассчитывая на то, что нечто интересное подвернется, но себя занять сгодится. В удовольствие: будет верно сказать так, для него скорее, нежели по нужде. А искать в книгах порой приходилось всякое… на этом месте Лассен с легким содроганием, но вместе с тем и с удовлетворенностью вспомнил, как когда-то пролистал кучу увесистых томов с магистерскими родословными. И все ради того, чтобы выяснить, кто такой Хелайо… Хелайодорос и как он связан с фамилией Долере и Старшим. Был вариант еще пройтись по Скайхолду, болтая с местными обитателями, однако… не хотелось. Ему и без того приходилось иметь дело с людьми слишком часто, чтобы хотеть хоть какое-то время провести в тишине и в обществе исключительно себя самого. Хватило венатори ненадолго; чтение ему быстро наскучило, и он убрал книгу в свои вещи — чтобы не потрогал случайно тот, кто не должен. Не то чтоб литература была запрещенной, просто венатори не выносил, когда без его разрешения прикасаются к вещам, которые он считает своими. Хотя бы временно. Второй же, зная, что и она не лучше, доставать вовсе не стал. Высунуть, что ли, в самом деле нос наружу. Вдруг ему повезет, и Глеф появится раньше. Повезти не повезло; но не возвращаться ж теперь из-за этого назад. В пользу этого говорил и ворчащий желудок, явно не удовлетворившийся подогретым вчерашним чаем и завалявшимся куском хлеба с ломтем сыра. Плотным завтраком маг обычно пренебрегал — за исключением разве тех случаев, когда предстояла какая-то энергозатратная деятельность. Сейчас же, поскольку время было ближе к обеденному, можно было и заглянуть в таверну, где маг проторчал еще часа с полтора, с деревянно-прямой (поскольку опираться на спинку стула было больно) спиной по пол-ложки расправляясь с заказанной похлебкой. Остывающей быстрее, чем искорка магии успевала вернуть ей нормальную тепмпературу. Единственным происшествием за это время было то, что Лассен из своего угла заметил спорящего с тавернщиком Мэлса, но тот то ли не узнал его с перепою, то ли не обратил внимания. И хорошо. Убрался потихоньку, рассчитавшись, маг лишь тогда, когда занимать место стало совсем уж неприлично. Следовало найти какой-то иной способ убить время — при том не попавшись на глаза кому-то, в чьей власти припрячь его к какому-нибудь, без сомнения, очень важному и нужному делу… — Лассен! Ну наконец-то, я тебя полчаса жду. — Не вижу, чтобы ты от этого страдал, — отбрил венатори, подходя к импровизированному прилавку. — Торговля, погляжу, идет бойко. Глеф лишь ухмыльнулся щербато — не отрицая. Торговец всегда вел дела бодро, пользуясь добавочной популярностью за счет того, что, пусть и не привозил ничего сверхъестественного, поддерживал лояльные к покупателю цены. И иногда привозил товар на заказ, чем Лассен и решил не так давно воспользоваться. — Так, а вот и твой заказ, — он полез куда-то в ящики. — Глянь-ка, какой, а? Под взглядом Райнхарта тощая коричневая ласка злобно затрещала, вжавшись в дальний угол тесной клетки. Губы мага дрогнули в легкой улыбке; на откровенное недружелюбие зверька Лассен внимания не обратил вовсе. Зачем? Скоро этот маленький демон станет послушным, как котенок. Если все пройдет так, как нужно. — Сколько я должен? Получив ответ, он лишь кивнул и рассчитался без вопросов. Возможно, и дороговато было для столь облезлого экземпляра; однако подсказывало что-то, что лучшего он не найдет. Да и к тому же ласка выглядела молодой и выносливой, что было немаловажно с учетом планов мага на нее. Торговец деловито пересчитал монеты — не обратив внимания на чуть презрительную улыбку, тронувшую губы мага, кивнул. — Коли не секрет, то зачем тебе эта животина? Я чуть с ума не сошел, пока раздобыл. — Крысы заели, — лаконично ответил венатори. — Крыс-то она жрет? Глеф поскреб голову. — Мыши. Лягушки. Птицу у меня жрала за милую душу. Крыс тоже, наверное, жрет... а откуда крысы в камнях-то этих? — Кто ж их, этих крыс, знает. — Хе, и то верно… Брать клетку Райнхарт не стал; открыл дверцу и, вытащив упирающегося зверька за шкирку (не без при помощи телекинеза), ловко впихнул в острозубую пасть скрученную из травы горошину, игнорируя яростный стрекот. Доза небольшая, зверенышу не повредит. Зато вести себя будет тихо — и укусить не сможет, и не увидит никто лишний. Ему вовсе не хотелось, чтобы маленькая пройдоха четко ассоциировалась у местных с ним… пока что, по крайней мере. Оставалось лишь убрать сонно обмякшее тельце за пазуху, аккуратно пристроив там, и, распрощавшись с Глефом, направиться по следующему пункту своего маршрута. В лаборатории Лассен не бывал — делать ему там нечего было; все те простые зелья, что он использовал, он предпочитал покупать, а сложного ему пока что ничего не требовалось. Зато в библиотеке появлялся частенько, оттого и дорогу знал. Каждый шаг отдавался нытьем в мышцах, однако венатори уже приспособился не обращать на него внимания. Потерпеть, в конце концов, осталось не так уж и много. Расчет, исходя из которого он взял новое приобретение с собой, был двойственным. Да, ласка отличается от человека… но вдруг у целительницы получится все же посмотреть зверюгу и сказать, больна она или нет. Венатори было важно, чтоб зверек был здоров и полон энергии; а если сейчас это не так, то хотелось б знать, как достичь этого результата. К тому же, девушки обычно любят всяких пушистых созданий, будь то щенки или какие котята. Ласка, конечно, больше похожа на крысу — но попробовать-то стоит? Осторожный шаг через порог, другой, вглубь помещения — вдруг она не одна или вовсе не здесь? и кашлянуть сухо в кулак, привлекая к себе внимание рыжей. — Привет.
  13. Тропа забирает чуть вверх, по холмистым изгибам местности. Воображаемая — нет здесь на самом деле никакой тропы, натоптанной чужими ногами. Хати и сам предпочитал держаться в стороне от мест, где можно встретить кого-то помимо зверья; коль не хотел, конечно, расспросить местных али еще чего… Гарантии всеобъемлющей это не давало — вон, бредет где-то там, не попадаясь на глаза, исключение. Молчаливое настолько, что подчас аввар и вовсе забывал о том, что он здесь не один. Эльфа разговоры разговаривать (после той-то эмоциональной тирады) не тянуло, Хати — тем более. Долгая история человеческо-эльфийских взаимоотношений его не интересовала напрочь; поддеть паренька, наступить на вечно болючую для их народа рану — можно было б, но нахрена. Интереса никакого. Покуда они понимают друг друга без слов — можно не открывать рта и наслаждаться тишиной. Не совершенной, конечно. Совершенной тишины в лесу не будет никогда; прислушаться достаточно лишь, и разберешь отдаленный пересвист птиц, скрип ветки на ветру, листвяный шелест и даже движение воздуха. Хати таким, впрочем, не занимался — в данный момент так точно; выследить кого-то цели не ставил, быть начеку на случай приближения врага тоже. Зачем, если Сварт обладает куда более совершенным, чем человеческое, обонянием, да и слух у него тоже получше будет? Коль что, так уж предупредит. Не впервой. С волками у Хати отношения ладились лучше, чем с людьми. Прогал очередной меж деревьями — и взгляд, брошенный на вершины гор. На которых, не будь мертвенной зелени Бреши, играло б слепящее солнце. Скоро он будет… Низинники, да и не только они, сказали бы на его месте «дома». Хати же, давно живший как перекати-поле, считал, что места, которое можно было б назвать домом, у него нет. С женой они не рассорились, но существовали порознь, устав друг от друга — и хоть он имел все права вернуться к ее очагу, делать этого пока не хотел. У того же, что некогда принадлежал родителям, обосновался Сколль, чью рожу у Хати видеть было еще меньше желания. В противовес желанию сломать ублюдку не челюсть, так нос. Аввар нахмурился, выбрасывая из головы мысли об извечных проблемах, и поискал взглядом эльфа. Остановился, переглянувшись с недоумевающим Свартом. Здесь, на лесистых каменных складках земли, потерять друг друга из виду было проще простого. Завернул за камень — и все, пропал; и хорошо еще если след во мху выдаст, куда направился. А с привычкой аввара ходить по лесу тихо, а не как горожанин по главной улице, не выдаст. Как минимум с полминуты пареньку, чтоб поближе подобраться да приспособиться к перемене темпа, дать стоило. А там уже…
  14. Reinchard Lassen

    Сравнительная ебани... характеристика

    Поскольку все мои творения, так или иначе, ебанутые - сводить б их к психотерапевту или ещё к кому из той же оперы в зависимости от тяжести, так сказать... Ромул: Пришёл только по просьбе лучшей подруги (иначе задолбает) и угрюмо отмалчивается, изредка все же отвечая что-то односложное. Как истинный партизан скорее сдохнет, чем хотя бы заикнется о своих проблемах совершенно чужому человеку (да и на левые темы разговор не поддержит, ибо прекрасно знает, что это и для чего оно). А вечером опять напьется, потому что психотерапевта лучше, чем бутылка, по его мнению пока не придумали. Лассен: Долго прощупывает ситуацию и собеседника, бросаясь вроде б ничего не значащими фразами и вопросами. Когда собеседник окончательно устаёт играть в ментальные шахматы, ненавязчиво заводит шарманку об угнетении и свободе выбора. Причём черта с два док услышит об истинных проблемах и комплексах... разве только сам поймёт, и то если такой же хитрожопый. После ухода венатори есть риск обнаружить в своих вещах красочную агитку с броскими лозунгами. Хати: После первого же вопроса прописывает доктору двоечку с левой. Ибо кто тот такой, чтобы в душу тут лезть? Эрих: Начинает бить доктора его же оружием. Иначе говоря - предлагать свои услуги юриста, выясняя, какие есть проблемы с поведением клиентов, бизнесом и так далее. В итоге подписывает контракт на юридическое сопровождение и уходит, пока никто не спохватился. Локи: С готовностью разворачивает перед доктором картину своего тяжелого детства, расписывая все подробно и со вкусом. Причём настолько убедительно, что невольно начинаешь сочувствать, промокая глаза платочком и рассказывая в ответ, как тебя гнобила первая учительница... Спустя где-то минут двадцать после ухода Ларсена доктор соображает, что это не ему заплатили за приём, а это он за него заплатил... и когда этот паршивец успел добраться до кошелька? Сумрак: Сидит в кабинете полдня. Когда к ним все-таки решают постучаться, то обнаруживают труп доктора и открытое окно. Десятого этажа. И ни малейшего следа кроваво-костяно-мышечной лепешки на асфальте.
  15. От оценки причиненных падением повреждений венатори отвлекает голос Мирей. И вовсе не смущенные извинения очередные, как можно было ожидать того — деловитый даже отчасти тон, человека, зацепившегося за то, в чем он разбирается лучше всего. — Хорошо, — кивает, понимающе-деловито. — Холодное в этом замке, полагаю, найти будет несложно... — легкая улыбочка, намекающая на не лучшие условия, в которых приходится существовать. Но вот что сделаешь? В некоторых помещениях еще идут ремонтные работы, все-таки столько лет Скайхолд стоял заброшенный, отданный на поживу всем ветрам… так что о комфорте и думать не стоит. Разве о минимальном только. — И спасибо за приглашение. Непременно постараюсь зайти в ближайшее время, как минимум потому, что здоровьем пренебрегать не стоит… Что же «как максимум» — не озвучивает. Пережить переживет, будет жив и не помрет. Однако помощью профессионала, пусть даже и заключающейся в словесной консультации, пренебрегать не стоило. Вдруг новое что-то подскажет… да и если абстрагироваться от вопроса лечения, то ему только что любезно предложили зайти. Пусть в другой раз, но сути это не меняло. Знак в любом случае добрый, ибо настрой он как-то хоть рыжую против себя, заставь ее ощущать максимальный дискомфорт в своем присутствии — и не заикнулась б о новой встрече. Даже из чувства долга. Рыжая смотрит в сторону башни и заговаривает вновь, меняя тему, резко — причины чего маг понять не мог; но что вполне отвечало изначальному его намерению. Проводить рыжую, проследив, чтобы не заблудилась да не упала в итоге с лестницы (хотя она даже под его присмотром упала с дерева — ха-ха, сторож…), да завалиться спать. Но вот что в глаза она ему не смотрит, отводит взгляд — Лассену не нравилось. На уровне инстинкта, чувствовавшего себя спокойно лишь тогда, когда все шло так, как нужно. Что он сделал не так? Или не в нем здесь дело? Как бы то ни было, дальше головы венатори эти размышления не уходят. В конце концов, он понимает прекрасно, что лучше вести себя так же, как вел до этого. А то вдруг черепашка засунет голову назад в панцирь, из которого вот-вот только опасливо высунулась… — Не за что, — он улыбается и, поразмыслив пару секунд, ограничивается лишь этим. Наговорить Райнхарт сейчас много чего был в состоянии, но состояние, в котором девушка находится, видел прекрасно. Чувствует себя неловко донельзя… и сложно предсказать, какое воздействие окажут попытки подбодрить и заверить, что все нормально. Не стоило забывать про черепашку и ее панцирь. Шаг приходилось придерживать, чтобы не вырываться вперед и не создавать впечатление, что он торопится. Вообще, Райнхарту было удобнее идти чуть позади, что обеспечивало больший контроль над ситуацией. Как минимум в плане твердости походки магички — коль заметит, что пошатывается, то достаточно одного широкого шага, чтобы поравняться и подцепить под локоток. Приключение с деревом девушку, конечно, протрезвило — явно; но приглядывать за ней все же стоило. Алкоголь коварен, особенно в действии своем на не имеющих устойчивости к нему людей. Тот факт, что дойти до башни удалось без происшествий (и без встреч с кем-либо, на которые Лассен сейчас не был настроен от слова совсем), мага неприкрыто порадовал. Мирей, подсказывало ему что-то, думает точно так же… если, конечно, не забредет в ее голову мысль о не кристальной чистоте его намерений. В том именно плане, в котором обычно об этом думают девушки. — И тебе спасибо, Мирей, — серьезно сказал он. И, пару секунд помедлив, добавил: — Приятных снов. В чем сомнений больших не было — хорошо еще, если она не отключится, даже не раздеваясь… Венатори на всякий случай подождал, пока за магичкой закроется дверь, и зашагал в свои — громко сказано — покои. Насвистывая что-то себе под нос; впрочем, в следующую же секунду сбившись и замолчав после пары матерных. Интересно, чем же в итоге обернется для него этот вечер в обществе малознакомой рыжей девушки. Чем-то да обернется, заметила интуиция. Хотя тут следовало внести уточнение: чем-то помимо синяка во всю спину.
  16. Он просчитался — и об этом первые же слова говорят, что слетают с чужих губ; о том же шепчет и внимательный взгляд глаз зелено-алых. Просчитался, недооценил того, кто жил долгие века и кто — что легко было вывести из манеры самой говорить — имел огромный опыт по вложению знаний в чужие головы. Равно и как, надо полагать, помощи на пути к самостоятельному отысканию их, что полезно более, чем готовая, подготовленная к употреблению информация. И осознание этого… нанесло ли ущерб какой-то гордости, привычке ставить себя на ступень выше прочих, считать умнее, хитрее, способнее вывернуть все так, как нужно? Наверное, нет. То впечатления негативного у собеседника не создало — Райнхарт чувствует это; а потому — да что с того? Один неверный шаг не перечеркивает разом всего достигнутого. Лишь помнить стоит о том, что ошибок совершать не должно больше. Иль совершать, но осознанно. Мысль мелькнула, по правде… кого он намеревался обмануть, обхитрить? И не найдет ли Старший все прочие его привычные уловки столь же дилетантско-детскими, не отмахнется ли от них небрежно столь же, как и от этой? Опаску эту — вырвать с корнем. Он не для этого играл столько лет, чтобы отказаться от партии сейчас — сейчас, когда перед ним достойный… не противник, нет — маг не может подобрать слово; когда ему подвернулся достойный шанс проверить себя на прочность в общении не с дилетантом. Он смотрит в глаза чужие вновь — с прямотой; и сам хмурится чуть, неосознанно отзеркалив чужую мимику. Без намерения передразнить. Скорее говорило то, что настроился, поймал волну. Но вот в самом ли деле почувствовал настроение собеседника, как то было должно? Вопрос. Как будто не было ничего — Старший заговаривает вновь. Вновь — об атомистах, которые не становятся Райнхарту известнее от этого, а сам Старший не находит нужным то пояснять. Быть может, в мире том, откуда он родом, знать, кто такие атомисты, считалось обычным признаком образованного человека? Коль так, то магу приятно, что его считают таковым. К его облегчению, тема меняется действительно. Не об астрономии речь и не о геометрии (единственной из областей знаний, которые можно причислить к тем, что точности и единообразия требуют, что магу хоть как-то была близка, являлась арифметика) — то, о чем он действительно мог поговорить. Пусть основываясь на опыте личном большей частью, благоприятном не всегда. Райнхарту было всегда близко все то, что касалось человека, личности его и взаимодействия с другими личностями. И особенный интерес предоставляло то, что касалось управления им. Власть, получение ее, разумное использование ее — включая изменение себя самого; чтобы быть достойным действительно этого положения, а не юродивым в короне, отдающим нелепые приказы лишь из собственной прихоти — этим маг если не жил, то бредил иногда. Ибо лишь тот, кто имеет власть, может изменить этот мир. Да, иногда и песчинка, попавшая в колесо, может изменить направление движения телеги… но с куда большей вероятностью направление это способен изменить тот, кто держит в руках вожжи и кнут. Но Старший говорит не о том сейчас — а о человеке в целом. Приводя хлесткую весьма его характеристику, данную одним из ученых древности. Животное общественное… Райнхарту нравится это определение. Человек в самом деле мало чем отличается от той же собаки или свиньи. Он точно так же ест и дышит, общается с себе подобными — список можно продолжать долго. Основным отличием в тех трудах, что попадались магу, назывались разум и способность преобразовывать окружающий мир по воле своей, а не природы. Но кто в свою очередь сказал, что эти самые разум и способность не были заложены в человеке так же по воле этой самой природы — или того самого перводвигателя, о котором говорилось уже сегодня? Но то, что можно сделать «хорошего» человека из «плохого»… звучит коль не сомнительно, то нуждаясь в уточнении явном. Он считает, что способен измениться человек лишь тогда, когда захочет этого сам. Действительно пожелает, глубинно, а не внешне лишь, изображая послушность и благообразие. Ибо результат быть грозит не то что нулевым — ущерб наносящим тому, что изначально имелось. Но с тем, что нужно знать человека — согласен полностью. Зная, кто перед тобой, ты имеешь над ним власть. Ты знаешь его образ мышления, знаешь, что он любит, а что ненавидит. Знаешь, к чему он склонен. Знаешь, чего он желает. Зная, куда надавить — на гордость ли, на мечтания, на что-то еще, чего множество великое — ты можешь побудить его и стать лучше. В том числе. Или обрушить в пропасть, откуда не подняться уже, сделать орудием воли своей, Исходя из этого — силой принудить к тому, чтобы стать лучше, невозможно. Однако можно заронить искру. Можно указать путь. И этого порой бывает вполне достаточно. Мелькает мысль еще одна, занятная на первый взгляд даже… однако маг лишь отмечает себе ее — не забыть, но и не потерять нить того, о чем ведет Старший. Вдруг коснется того же он дальше, вдруг сойдутся направления раздумий? Пауза небольшая — и вновь фраза, рождающая в глубине души несогласие. Отчего же тогда дети благородных семейств становятся убийцами, бросая тень на честных родителей? И отчего дети, чьим воспитанием не занимался никто и никогда, обладают живым умом и тягой к знанию, хотя знать не должны б были ничего, кроме той грязи, что породила их и окружала? Да — Старший об обратившихся в прах давно людях говорит, их точки зрения приводит. Но стал бы он их касаться, если б они никак не соотносились с тем, что думал он сам? Тем более что маг понять уже успел: если собеседник приводит взгляд, с которым он не согласен или в котором он сомневается, он упоминает об этом. Движение руки, через фразу повторенное — какой-то смысл у жеста этого есть. Но вот какой. Знак, что обратить внимание особенное стоит? Быть может… Пределов совершенству действительно нет — маг возвращается мыслью чуть назад, отсчитав несколько слов. Дополнил б только, что один идеалом сочтет совершенство убийцы с холодной кровью. Другой же увидит идеал этот в воплощении кроткого сострадания. Для самого же Райнхарта идеалом таковым был разум. Развитая способность видеть, замечать, понимать и использовать. То, что могло отделить как от животного, так и от пустых глаз, действующих по повелению обычаев, религии, правил — бездумно, не осознавая, зачем, просто потому, что так же поступает сосед. Вопрос же природы способностей — не ставит его в тупик, однако рождает ощущение непривычности и почвы, пошатывающейся под ногами. Райнхарт не может предложить окончательного варианта ответа на этот вопрос. Он знает о том, что магия в Тевинтере большей частью течет по жилам династий — на предотвращение создания которых и направлены варварские порядки Кругов, отбирающих ребенка у владеющей даром матери. И склонен считать, что причина того, что у двух магов скорее родится маг — в том, что у двух кареглазых ребенок, скорее всего, тоже будет с глазами цвета древесной коры. Но дети бывают похожи не только на родителей, а даже на дедов и прадедов… впрочем, сложно это проверить — ибо основываться чаще всего здесь приходится на словах полуслепых старожилов. Предположить же, что действует механизм тот же и в отношении талантов иных — можно. Но не лежало это к душе, и коль поразмыслить немного, маг в состоянии был это обосновать. Вопросы звучат вновь — и остаются без ответа, который Старший давать не спешит. Не потому ли, что сам не ведает его, приглашая словно поразмышлять и вывести его совместно? Слова — чужие и свои, заготовленные — прохладными, гладкими камушками перекатываются во рту. Выслушивает — и, склонив чуть голову, отвечает улыбкой легкой. Напоминанье очередное — приятно не слишком; он успел понять уже все. Однако — быть может, Старший, как и всякий учитель, озабоченный донесением действительно важных знаний, просто счел нужным убедиться, что это действительно до него дошло? — Знания можно дать, — соглашается он негромко с высказанным ранее утверждением. — Но вот так сделать, чтобы были усвоены они, чтобы вода их ушла в землю, а не осталась на поверхности, не в силах впитаться в неуступчивый камень… сложнее гораздо. Райнхарт так же заходит издалека, неторопливо, подбирая слова так, чтобы ложились стройнее. Звучали понятно. — Склонность, — он использует это слово, — и воспитание… Не думаю я, что нужно проводить грань между ними. Они связаны и одно вытекает из другого, идет по кругу. Коль воспитания нет, начального хоть, дающего представление — то как выявит человек, что лучше всего у него получается? Как понять, что ты художник, если ты ни разу не брал в руки ни кисть, ни даже хотя бы палочку, рисуя на песке? Как поймет, что рожден для астрономии, тот, кто не видел ничего, кроме размеренного деревенского труда, не зная даже о том, что математическая гармония звездного неба может существовать? — вопросы риторические откровенно, и маг пару секунд молчит. Он быстро учится и быстро подмечает детали. — Коль есть начало это, коль видит человек пути возможные — то может он выбирать один из них, какой по сердцу, какой близок. Иль несколько, бывает и так… И здесь опять вступает в дело воспитание, поскольку без опоры совершенно научиться невозможно. На живых ли — мастеров своего дела или просто тех, кто поддерживает стремление твое и уважает его; на мертвых ли, чьи слова звучат с книжных страниц и все равно воздействие на душу оказывают… Ему говорить долго — сложно; дыхания не хватает, нужда есть в паузах. — А коль у самого нет склонности, то сможешь ли впоследствии ты обучить, воспитать кого-то — того, в чьей природе действительно та искра есть, которой нет у тебя? Вопрос, не требующий ответа, который и так явствует из интонации, с которой он задан. — Однако опять же… разница есть между личностью, что уже сформировалась, закостенела, и ребенком, который как чистый лист, готовый принять то, что напишут на нем, — Райнхарт возвращается к той самой, отложенной было мысли. — Вы сказали сами — с возрастом даются тяжелее новые знания. И, думается мне, причина в том отчасти, что обрастает каждый с годами взглядами и привычками — которые новые знания часто требуют сломать и изменить, к чему готов не всякий. Ведь можно же, как ребенку, боящемуся темноты, остаться под защитой привычного теплого одеяла, не выходя навстречу своему страху, хоть б он и не был в действительности таким жутким, а приятным даже… И это вот, — подчеркивает, — по мнению моему, как раз результат воспитания. Имевшего место в детстве самом еще. Замолкает, раздумывая — снова; но не настолько долго, чтобы можно было счесть, что он договорил, закончил. — Коль говорить короче — считаю, что стоит человеку прививать готовность получать знания и показывать, что может получить он. А уж потом по выбранной вести тропинке. Но это в варианте идеальном, который мы имеем не всегда… Обрывается, взгляд бросив в небо — чистое над головой и затуманенное, застланное по сторонам. — И будем ли иметь когда-то, ведь и мир, и человек, несовершенны, — договаривает негромко совсем, обращаясь к самому себе — хоть и взглянув при этом на Старшего. Которому и адресовано это в самом деле… поскольку Райнхарт знает: у каждого, кто берет в руки власть осознанно, есть цель изменить мир в лучшую в своем понимании сторону. — Задуматься здесь было б можно: почему то, что запустило движение сил этого мира, перводвигатель или иное что, не создало сразу все идеальным? Почему оно предпочло бесконечное развитие, колебание теней возможностей? Не потому ли, чтоб не было застывшей неизменности, не способной создать ничего нового, бесполезной, бессмысленной? Ибо неизменность означает один лишь вариант, незыблемый и исключающий прочие сотни возможностей. В противовес пластичности, перетекающей из одного в другое, более того — состоящей подчас в том, что лишь при наличии одного может существовать и иное. Дарующей разнообразие. В молчании — слово, а свет лишь во тьме. И жизнь после смерти проносится быстро… На мысленно произнесенной цитате улыбка касается губ. И исчезает быстро. — Что до природы же того… Вновь промедление и раздумье, подбирающее формулировки. — Я склонен полагать, что магия все же отличается от прочих талантов человеческих. Тем в первую очередь, что имеет она воплощение физическое, — бледный огонек вспыхивает в затянутых в перчатку пальцах и гаснет тут же, как ненавязчивая демонстрация того, о чем говорилось. — Остальные таланты мы можем видеть лишь через то, что они создают. Мы можем видеть магию в ее чистом, сыром виде — но мы не можем видеть строк, пока они не будут произнесены или перенесены на бумагу, не можем увидеть скульптуру, пока она не будет высечена из каменной глыбы. Магия — отличается. И оттого и отношение к ней иное совершенно. Косые взгляды и стены Круга, храмовники и Право Уничтожения… Райнхарт прикрывает глаза, а когда открывает и заговаривает вновь, то интонации его меняются. Безотчетно. — Она способна на многое, круг ее возможностей — шире, чем у всех иных известных мне искусств. Коль брать, конечно, дар магии без разделения его на разные школы… Иное влияет лишь на людей, на мысли и поведение их; магия же действует напрямую. Способна ли музыка убивать и исцелять, разрушать и строить, обращать человека в зверя и поднимать мертвую плоть, воздвигать щиты и направлять стрелы? — голос становится громче и четче, утрачивая окончательно лисью вежливость и обретая сдержанную яростность. — И коль иначе — то почему на юге заранее клеймят тех, кто способен управлять этой силой, преступниками, травят, как диких зверей, стоит лишь выбраться из клетки — хоть если б они и не сделали ничего дурного? Почему не боятся разговаривать, лишь если рядом есть пес Церкви — который может вцепиться в горло по простой своей прихоти и ничего ему за это не будет, ибо слово его весит больше? Он затронул эту тему и не сумел одернуть сам себя, сдержаться. Слишком живо все еще это было. Слишком болезненно. Да, Круг предоставил ему выбор, дал какие-то начальные знания… но это не было тем, чего он хотел. Для Райнхарта, искавшего силы, это было лишь костью, брошенной собаке; чтобы не сдохла с голоду, но и не более того. И мысль о том, что Круги и магия в них вырождаются, ибо мысль и таланты развиваются, лишь в направлении, угодном церковникам, не оставляла его. Даже несмотря на то, что он не считал себя боле частью этой системы. Но не вычеркивал из памяти ничего и никогда. Подчас откровенно принуждая себя помнить. — Не потому ли, что не знают пусть, но чувствуют, на что она способна? Смести этот маленький уютный мирок, в котором «магия должна служить, а не править» — что искалечено и неправильно, ибо магия должна служить своему владельцу, а не жрицам и синим глазам? Чувствуют, что мощь можно сдержать в цепях, но рано или поздно она выберется и сметет то, что осмелилось ее заковать, осмелилось, предпочтя унижение сотрудничеству… Слов еще много, они рвутся наружу, однако маг молчит, оборвавшись резко. На щеке нервно дергается желвак. — Мне не стоило говорить об этом, — Райнхарт признает наконец коротко, стягивая с обожженных рук перчатки. Прохладный воздух приятно касается пальцев, остужая и сознание в том числе. Не стоило… Неприятно до злости на себя сознавать, что сказал слишком многое. На которое непонятно, как отреагируют. Однако не оставалось теперь ничего иного, кроме как идти дальше. Как минимум потому, что на попятный уже поздно. — Это мои взгляды и, быть может, они неправильны, — он смотрит прямо, с вернувшимся спокойствием. В глубине которого клинковая сталь — не просит за них прощения, если только за неуместность в конкретно взятый момент. — Ибо на юге я не видел и не знал иного. Я надеялся найти то, что будет по душе мне, здесь, однако не нашел. Там — прозябание. Здесь — погрязание в роскоши. Ни слова, ни смысла. Кто-то более религиозный на его месте добавил б: «ни Бога».
  17. В ответ на его слова — тишина; Тан молчит, словно б воды в рот набрал. Которая, того и гляди, закипит, словно в котелке. Чувствуется это всей шкурой и костями, ясно, как небо когда-то было над инеистыми вершинами. Не нравится эльфу сказанное. А иначе быть и не могло. Хати и близко иного не ждал, исходя-то из того, с какими интонациями и как подбирая слова разговаривал остроухий. И церемониться с пареньком и в дальнейшем не собирался. Есть иллюзии, а есть суровая правда жизни, и можно принять ее, а можно завернуться в обиды (ладно б свои личные, а то коллективные), как гусеница в кокон, и злобно смотреть на все вокруг. Выбор за ним. Не нравится… однако резкости ответной, да хоть б и просто брошенного слова — не следует. Эльф лишь кивает — коротко; и то не отводя глаз от язычков пламени, облизывающих сухой валежник. Означает ли это, что они пришли к какому-то соглашению? Хати вновь выворачивает челюсти в зевке и не смотрит больше ни на эльфа, ни на костер. Только отсветы огнистые рябят на внутренней стороне век. Возможно. Проходит несколько дней, и небо хмурится все более недовольно, глядя на пробирающихся по лесу человека и эльфа. Хати даже отсюда чувствует знакомый запах гор — видимых прекрасно с возвышенностей, из-за древесных верхушек — несмотря на то, что не слишком-то туда рвется. Здесь, внизу — относительная свобода; там же — необходимость шаги свои подчинять и согласовывать. Признаваемая за сильным и умным, что не значило вовсе, что аввару это по душе. Поскольку соблюдение правил необходимо, но на редкость скучно. Интереснее было б, если б вяло тлеющий конфликт кланов перешел в фазу открытого противостояния. Вот тогда — да, в омут с головой и кровавым туманом в глазах. Как того и требовала горячая кровь, играющая в жилах, не удовлетворяющаяся до конца охотой на тварей тьмы. Кто-то на месте младшего сына Хунульв был б недоволен тем, что тан запретила привычные когда-то горцам набеги на низины. Хати же, как проведший в этих самых низинах приличное время, воротил б нос, предоставь ему подобную возможность. В том, чтобы помериться силами с такими же, как он, аварами, было гораздо больше чести. В конкретно же взятый момент, однако, тоже все было тихо. Даже как-то — можно сказать — размеренно. Ни зверья, поспешно убирающегося с дороги (но не отсутствующего совсем, иначе откуда бы Сварт взял того облезлого зайца, которого лениво обгладывал поутру), ни уж тем более кого-то на двух ногах. Компаньон нежданный — не считается. Его присутствие, не особо обременяющее, аввар терпеть был готов. Еще какое-то время, во всяком случае. Гарантии, что в следующие пять минут у него не сменится настроение, это — само собой — не давало. Если сейчас Хати рассчитывал довести эльфа хотя бы до тропы и указать дальнейшее направление, то всего лишь одно-два слова или хотение левой пятки могли заставить его развернуться и уйти. Какой-то неприметной для неопытного глаза дорожкой, и только его и видели. Волк, как обычно, носился где-то вокруг; что тоже служило свидетельством того, что все спокойно. Будь иначе, он б не отходил от своей небольшой стаи из одного человека, будучи, как и все волки, осторожен и при стычке с чем-то непонятно-опасным один на один предпочитая уклониться от столкновения, нежели лезть с клыками наголо. А значило это, что такими темпами до места назначения доберутся они быстро. Если не вмешается нечто непредвиденное.
  18. Если в горное высокое небо скалилась пасть ледяного дракона, то сейчас они шли по его горлу. Ощущение было, по крайней мере, такое. Дальше и дальше, сначала в тень, а потом и вовсе мрак — разорванный быстро отсветами огонька впереди, зажженного ушедшими вперед авварами. И полость в толще скалы, по которой бродил прохладный ветерок, заглядывая во все углы и щели. Лед был и здесь, но в меньших количествах. Камень, прозрачный хрусталь замерзшей воды… трава и кустики… Райнхарт, не удержавшись, дотронулся до жесткой веточки кончиком пальца. Усмехнулся сам себе одним уголком рта. До чего же непривередлива жизнь, которая умудряется обосноваться даже в таких суровых, не больно-то и уютных местах. Но цепляется, крепнет и не хочет лучшего. Может, не зная о том, что такое — это самое «лучшее». А, может, зная, но сознательно от него отказываясь. Он кивнул Риггорду коротко, пройдя, куда тот указывал. Взглянул на него снова, искоса, быстро отведя глаза — чтобы не выдавать своего внимания. Интуиция подсказывала, что контакт проще всего наладить именно с ним. А дальше видно будет. Начинается все с одного камня, с одного слова, с одного человека… Помогать — с костром и всем прочим — венатори не лез, зная прекрасно, как неприятно ощущается чужое вмешательство в отлаженный, привычный алгоритм действий. Понадобится что-то от него — скажут, не рассыпаясь в никому не нужной пустой вежливости. По крайней мере, такое впечатление у него сложилось об этих людях — клинковой прямоты и простоты. Приятное. Как минимум потому, что создать у них аналогичное впечатление о себе должно быть не слишком сложно. Однако и расслабляться тоже не стоит, равно как и переигрывать. Это если у Риггорда, по поведению судя, предубеждение какое-то отсутствует, то тот же Паук смотрит недобро, подозрительно. И вот с ним действительно повозиться придется. Аккуратно, чтобы прямо противоположного эффекта не добиться… На замечание о своей тщедушности маг лишь ухмыльнулся — беззлобно. Ну да, если сравнивать… Если Инг походил на медведя, то самого Райнхарта было б логичнее сравнить с лисом. Или еще каким быстрым, легконогим зверем небольших габаритов. Который пролезет почти всюду. Телосложение к массивности не располагало, а образ жизни — тем более. Он без лишних слов взял первый под руку подвернувшийся из указанных лежаков, развернул аккуратно, и, расстелив на холодном камне, опустился, подобрав ноги и устроив подбородок на сцепленных пальцах. Сидеть без опоры спине было не слишком удобно (а к каменной стене прислоняться такое себе), так что пришлось поелозить, чтобы расположиться с каким-то комфортом. Прислушался внимательно к чужому разговору, хоть и понимая: ничего такого уж необычного не услышит. Хотели б оставить что-то в тайне от него, на своем наречии б разговаривали… Три часа до захода солнца, и это они уже смогут увидеть оплот издали, коли повезет. Значит, где-то уже совсем рядом с родным домом этих ребят… может, в сумерках доберутся даже, это чужаку по этим местам в потемках разгуливать опасно, а вот местному, кость от кости этих гор… Да ежели и так, то вряд ли ему дадут хоть какое-то время, чтобы выспаться. Сразу расспросы начнутся. Парень, которого называли Пауком, и вовсе решил начать допрос прямо тут, не откладывая. Что же, ответ на этот вопрос ответ у Райнхарта был заготовлен. Предвидел возможность… хотя, было б странно скорее, если б такой вопрос ему не задали. Вот тогда стоило б насторожиться, а так… — Я никак не связан с Инквизицией, — маг слегка пожал плечами, взглянув на собеседника. — Все, что имел — одни размытые слухи, так что добирался на свой страх и риск. Да, разумнее б было выйти на Инквизицию через какой-то из ее лагерей, развернутых по доброй части Тедаса. Однако это заняло б лишнее время — пока проверят, пока... не говоря уже о том, что начальники на местах вполне могли решить, что маг пригодится им и здесь. И вот тогда он бы застрял, вынужденный подчиняться указаниям их… в ущерб указаниям его собственного начальства, что были точными и незамысловатыми. Подобраться как можно ближе к главам организации. Слушать и наблюдать, замечать все, ловить мысли Инквизитора и приближенных ее раньше, чем они успеют их подумать. Так что риск больший пал в угоду риску меньшему. Меньшему — смотря как посмотреть, конечно, с учетом, что он едва не остался здесь в горах… но толку никакого нет говорить о том, что могло бы свершиться, когда свершилось уже совсем иное. — От ведущей туда дороги я находился далековато, — он подвинулся и, наклонившись, ладонью разгладил оставшийся рядом с кострищем налет старого пепла. Тоненький слой, но набросок сделать сгодится. Подобрал веточку и принялся быстро чертить. — Обходить по низинам, в одиночку… по мне, это было куда более рискованно, учитывая, сколько там расплодилось всякой нечисти. Поэтому решил двинуть напрямик. Примерно… здесь, — конец веточки прорисовывает в пепле очередную линию. — По моим расчетам, должен был выбраться на большую дорогу, если б сход снега не перекрыл тропу. Да, мог бросить лошадь и отправиться налегке, но — мало ли, что там под снегом. Соврал не во многом; и впрямь пострадали изначальные планы из-за прихоти гор да местной погоды. Вот только одних их ли? Да, у него было мало времени, чтобы прикидывать, что да как, однако уловил все же след применения магии… яркая вспышка, огонек где-то наверху, откуда пришелся удар снежного кулака… Венатори моргнул, стряхивая воспоминания — о которых пока не считал нужным говорить; самому б в голове покрутить, сопоставить, сообразить... Покосился на Риггорда, замершего в глубине пещеры в коленопреклоненной позе. И промолчал. Неприязнь мага к Создателю не распространялась на религии, о которых он почти ничего не знал. Как знать, вдруг аварские боги оставляют своим детям больше возможностей для того, чтобы думать своей головой, а не разжеванными догматами? Маг было вновь взглянул на Паука, но тут его внимание на себя обратил Инг. Слова которого вновь невольно пробили на улыбку, мелькнувшую на губах. Иным вызванную, но кому до этого дело есть? — Я не привередливый, — знали бы эти ребята, насколько. — Разве только сапог не съем, хотя, коли выварить хорошенько… Он улыбнулся показывая, что это была не более, чем шутка, и невольно придвинулся чуть ближе, потянув теплый запах засушенного лета носом. В травах Райнхарт больно не разбирался, но пару ноток — как показалось — узнал, сощурившись с одобрением. Шевельнулся, оперев подбородок на локоть, легший на колено. — Бабка не против будет, коли рецептом поделишься? Последним в особенности, усмехнулся про себя. Не себе, так людям; приторговывать завсегда можно — а с учетом спроса так и вовсе озолотиться.
  19. Первая фраза эльфа — тихо, со злобой произнесенная, исторгает из глотки Сварта рычание. Не понравилось, волчонок? Ему не понравилось тоже. А казалось, паренек усвоил уже, на кого здесь можно ворчать, а на кого лучше не стоит. Однако все, что сделал аввар — щелкнул зверя по носу. Несильно, всего лишь-навсего с предупреждением. Сиди смирно, волчонок: никто тут и не собирается распускать клыки. Хати знал: тот, кто хочет ударить, сделает это молча. Либо рыкнув ради приличия, чтобы в спину не бить. И уж точно не станет разливаться ручьем по камням, не замолкая. Пока ты припоминаешь врагу все обиды — он тебя двадцать раз прирежет. Если уж так хочешь высказаться, то всегда можно высказаться трупу. Он не станет перебивать и выслушает со всем вниманием. А то, что оправдаться не сможет — этого и не ждут от того, кто уже обвинен во всех грехах, верно ведь? Он лениво поворачивается на бок, облокачивается. В глубине желтых глаз отсвечивают отблески костра. Слова для Хати никогда не значили многое. Вот и теперь. Андрасте, Арлатан… Долы… ему до этого что? Рассказ об эльфийской истории он не запрашивал, и родной-то не больно интересовался. Так, в общих чертах знал, что к чему, не более. Минувшие века — пыль, которую теперь даже на зуб не попробовать, и что толку копаться в ней. Все равно, что ковыряться в падали, пока из кустов на тебя пялится живой сочный олень. И он не станет вспоминать о порождениях тьмы, о разрушенном доме и бегстве. Не заставит эльфеныш, хоть и давит на нужные для этого струнки, пусть и сам того не подозревая, возможно. Не заста-авит. И без ответа его слова не останутся. А вот то, что этот ответ не по душе придется — проблемы не Хати. Не он это начал; и не в его стиле оставлять удар без встречного удара. — А мне-то ты какого хера это вываливаешь? Мог б выкопать парочку костей тех времен и предъявить им свои претензии за Долы и иже с ними. — Он щурится, смотря сквозь язычки пламени: вызывающе, провоцируя. Делая то, что он умеет едва ли не лучше всего. — Жаль, ответить не смогут. А вот какая-то напыщенная орлесианская цаца сможет вполне, только, в отличие от косточек, слушать не станет близко. Остается лишь резать да отстреливать, покуда не поумнеют. И то отдельные дебилы будут всегда, потому что дурость неистребима. Тень некой снисходительности — не тень вовсе. Много времени пройдет, прежде чем мальчишка поумнеет и начнет не всех бочку катить, а отличать коровью лепешку от овечьих катышков. А от этих говнюков всех сортов, в свою очередь — адекватных. — И да: я говорю не за всех, говорю за себя. Кстати. Если б это было мне нужно хоть чуть, я бы прирезал тебя точно так же, как человека или гнома, окажись они на твоем месте. Не обращая внимания на рост или уши, — ухмылка здесь мелькает, ядовитая — ну как не поддеть-то, акцентировав внимание на том, что придает эльфам их исключительность? — Может, для низинников это и нетипично, но в горах на жизнь смотрят иначе. Лично он вовсе на все эти низинные дрязги — плевать хотел. Будучи не в восторге, когда в них волей-неволей, но приходилось вникать. — Извинение принимается, — чего там, сам б не поверил слову постороннего. Вне зависимости от его расовой принадлежности, правда. — У эльфов и людей в самом деле есть, что предъявить друг другу. Скажу больше: если б их собрать вместе и поставить друг против друга, то они орали бы друг на друга, не затыкаясь, несколько веков. А горцы, наблюдая за этим с вершин Морозных гор, устроили бы грандиозный тотализатор. Хати сел неохотно, покрутил шеей — поднялся. Не став отходить далеко, тем не менее. Выдернул лишь из охапки несколько особо толстых веток, сноровисто перестроив с их помощью костер — так, что теперь он больше напоминал звезду. Гореть теперь будет дольше, без особой необходимости поддерживать. — Спать или не спать — решай сам, — он широко зевнул, вернувшись на место. — Учти только, что завтра длинный переход. Если, конечно, решишь остаться.
  20. Зря он это сказал, наверное… Девушка чуть ли не подпрыгнула, как кошка, на которую ведро воды вылили, и покраснела. Глядя на это, венатори мысленно обругал себя за допущенный просчет. Подумал, что с ней можно, как с остальными — кто б лишь глазками похлопал да встал, не торопясь нарочито. А здесь индивидуальный подход требуется, тонкий, осторожный… Видел же, знал, убедился — и на те же грабли, весело и с размаху. Ладно хоть черенком по лбу получил, а не на зубья напоролся. Судя по всему, пить после скуренной самокрутки, даже так немного, все же не стоило. — Ничего, — мда, а получше ничего ты сказать не мог? А не выдавать то, что пришло в голову, сразу же, не покатав даже по извилинам. Впрочем, коли подумать — не худшая тактика. Сделать ставку на искренность… Чуял поскольку, что малейший допущенный просчет, малейшая фальшь лишь загонит черепашку назад в панцирь — из которого она вот только опасливо высунула голову. Прочего помимо — Райнхарт с неким неудовольствием осознавал, что чувствует себя виноватым. Непонятно за что. С другим кем-то, в подобной ситуации оказавшись, и глазом б не моргнул. А рыжик этот… как цветочек, видит Тень. Едва распустившийся, который и взять-то не знаешь как, чтобы не переломить неловким движением. Не то что пересаживать на иную почву. Однако он постарается, да. Ибо оставаясь там, где он растет сейчас, цветок не расцветет во всем своем блеске никогда. Даже если блеск этот не настолько ярок, как ему сейчас представляется. Но не узнаешь, если не увидишь лично, не будешь спрашивать и интересоваться иными методами. Так, залежался что-то… земля холодная, и если продолжит ее согревать теплом своего тела — чего доброго, потом придется лечить и спину, и почки. Однако Мирей ему сделать этого не дает. Подходит поспешно, резко изменившись в настроении и лице, склоняется… натолкнувшись на неприкрыто удивленный взгляд. О чем магичка ведет речь, Райнхарт сообразил с секундным запозданием. Откровенно передернулся. Такой судьбы Лассену точно для себя не хотелось. Лучше сдохнуть сразу, чем жить овощем, способным только лупать глазами. Да даже и не овощем — просто безногим. Или безруким. Да и без пальца одного тоже такое себе, с учетом, что многие заклинания требуют выверенной жестикуляции, и одна ошибка… и упс. А не использовать их — хуже, чем стать усмиренным. Знать, что сила по-прежнему при тебе, но ты не в состоянии ею воспользоваться, не в состоянии ее подчинить… Не хочется о таком думать. И не должен он этого делать. Но все же венатори добросовестно прикрывает глаза на пару секунд, прислушиваясь к ощущениям. Все-таки она целительница, ей знать лучше. Опыт с талантом, как говорится, не пропьешь. Да и чисто ради ее успокоения — почему бы не разыграть небольшой спектакль, последовав выданным инструкциям? — Могу, — в подтверждение маг потянул носки сапог на себя. — Синеву вдоль хребта заработал, похоже…но не беда. Заживет, как на собаке. В последней фразе мелькнула все же ирония — помнящая, за кого здесь, на юге, многие магов почитают. И чистейшая правда. К нему почти никакая зараза не липла. А если липла, то через какое-то время сваливала, рассудив, что поживиться здесь больно-то нечем. Рассудив, что разлеживаться и впрямь больше нечего, венатори медленно переваливается набок — так проще подняться — и встает. Морщится от нытья в ушибленных мышцах. Ближайшие дни, судя по всему, придется спать на животе. Мази мазями, но подсказывало что-то, что он не до всех синяков дотянется. А чьим-то чужим рукам свое тело доверять… не стоит. Попросту не стоит. По многим причинам, от нежелания стеснять до привычки дистанцироваться, даже несмотря на кажущиеся близость и тесноту общения. — Прости, что напугал. Сказать честно — сам напугался, — произносит с оттенком серьезности, в которой все равно проскальзывает нечто шутливое, мальчишеское. Интересно, сможет ли он этим отвлечь ее внимание от своей «травмы», или опытного лекаря такой ерундой не проведешь? Маг осторожно понаклонял голову. Повел плечами. Опасливо прогнулся назад, зашипел приглушенно — мышцы заныли с удвоенной силой… Но в целом терпимо. На данный, по крайней мере, момент.
  21. За эльфом приглядывать — скучно становится вскоре; ни движения, ни слова. Сидит, смотрит в костер — может статься, и не мигая, отсюда не видно. Как б не свалился, задремав, а то уже далеко не такой симпатичный будет… как минимум, пока ожоги не заживут. Тан заговаривает — внезапно; решить предлагает, на чьи плечи ляжет обязанность по поддержанию жизнедеятельности костра. И горец обкатывает вопрос в голове, пока что его игнорируя. Когда он один бродил — почти всегда, то есть, никто его не будил. Проснется, уловив, что жар уже не как прежде идет, и увидит, что огонек потухает — подбросит валежника да дальше завалится. Нет, так нет. Ну померзнет, ну не впервые. Лишь на вторую реплику в свой адрес он наконец отзывается. Сухо и без особого интереса: — Да как хочешь. Ему и в самом деле плевать. Хочет Тан сидеть, пялясь на костер и чуть ли не спички себе в глаза вставляя, так пускай сидит. Бдит и прутики в пламя подсовывает потихонечку. Только пусть не рассчитывает, что наутро ему, как просидевшему всю ночь без сна, будут какие-то поблажки. Можешь — топай вслед за выспавшимся Хати и отдохнувшим Таном. Нет, так оставайся, ждать аввар не собирался. Время еще терять, настолько впустую… Эльф не понимать этого не мог. Может, ему было просто спокойнее без сна? А ему, по всей видимости, и впрямь так спокойнее. И аввар понимает даже, почему. По всему поведению видно, как бы паренек ни пытался вести себя тихо-не-привлекая-внимания и сгладить свое недоверие. Сказать ему об этом, что ли? Пусть хотя бы сидит себе и не доверяет открыто. Обоим проблем меньше. Взаимопонимание — залог успешного (и Хати надеялся, что не долговременного) сотрудничества. Разговаривать — лень откровенно; однако он все же размыкает губы и неторопливо, спокойно выдает длинную для себя достаточно фразу: — Если думаешь, что я хочу прирезать тебя во сне, то разочарую: ты мне ни за каким демоном не сдался. А в самом деле — что с него поиметь-то? Одно богатство у парня, что острые уши да долийское происхождение. Все. Что прагматичную натуру аввара интересовало ровно так же, как волка кошелек с золотом. Никак, то есть. Разве сапоги только снять можно — и то по размеру не подойдут. А делать крюк, чтобы продать… пффф. Заняться ему нечем больше, заради пары медяков-то. Хати тихо усмехается сам себе, благо эльф наверняка этого не видит, и прикрывает глаза, слушая потрескивание валежника в костре и шуршание ветра в листве. В которые — если прислушаться — вплетается ворочание волка и редкое клацанье его челюстей. Он не боится заснуть. Но он не заснет — пока что.
  22. В ответ на слово благодарности — тишина; видно, не принято у них благодарить за подобное, само собой разумеющимся считают. В принципе, Райнхарт понять мог. Подобное — часть повседневной жизни, друг другу помогать часто приходится… и за все «спасибо» говорить язык сломается. В какой-то степени это ему даже импонировало, веяло простотой и рациональностью. А не кучей ритуальных условностей, бессмысленных совершенно подчас, но соблюдаемых, ибо привыкли, да и «что окружающие скажут»… Часть разговора горцев промеж собой из восприятия Лассена выпадает — маг внезапно для себя самого заходится в сиплом кашле, усилием воли задушенном. Кривится, прикусив изнутри губу в расчете не то, что боль отвлечет, поможет заглушить чувство, словно б что-то скребет легкие изнутри. Только этого ему еще не хватало, для полного счастья. Остается лишь надеяться, что обойдется — слечь он сейчас позволить себе не мог. Выкидывать несколько дней из жизни было слишком большой роскошью. Фразу о сходах лавин — ловит все-таки, хмурится неосознанно. Вспоминая то, что, по слухам, было в той деревушке, где Инквизиция обосновалась поначалу. Но там, насколько он слышал, лавину спровоцировали нарочно, отступающие — чтобы противник не мог последовать за ними. А вот сейчас, в конкретно этом случае… Райнхарт бой в Убежище пропустил, и не жалел, что не был там. Не потому, что не хотел и не смог бы убивать… потому, что знал — погибли там многие. Погибли без доблести, глупо и бессмысленно. И он мог бы лежать где-то там, под снегами Морозных гор… уже вот второй раз выпускавшими его из своих ледяных пальцев. Венатори дергается от непривычной, неожиданной тяжести на плечах, но не возражает — кто бы дал ему это сделать? Да и сам понимает, что разумно это сейчас. Ноги как минимум б отогреть, которые не чувствует почти. Даже сдвигаться с места не больно хочется, понимая, что шевельнешься — заколет стопы так, что выть захочется. Но без этого никуда. Если не хочет вовсе без ног остаться. Кивнул заторможено все еще и, сделав всего один шаг, пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Стиснул зубы. И впрямь прав этот парень. Коли и уйдет, то недалеко. И опять остановка, задержка, которая здесь, в горах, обойтись может дорого. Куда хуже стать виной очередному неприятному происшествию, чем претерпеть небольшой ущерб своей гордости. Да и раз предлагают — значит, не в тягость им это. Авары, как он уже успел заметить, не были склонны к пустословию. Хотя, тому, кого назвали Ингом, идея явно не слишком понравилась — и по голосу судя, и по той фразе, которой ему ответили. Однако подсказывало что-то, что проблем с ним не будет. Лассен давно успел понять, что не всегда далеко человек, который смотрит на тебя недружелюбно, будет смотреть на тебя так целую вечность. Нет, есть те, кто принципиален до ужаса… но в основной своей массе люди отходчивы, особенно если пообщаться с ними по-нормальному. Слушает чужую речь — с неким недовольством от того, что приходится буквально заставлять себя это делать. И воспринимать что-то к тому же, вынуждать работать мозг, так и стремящийся расслабиться и успокоено уплыть куда-то. Нельзя. Не время. То, что он и впрямь оказался далеко от Скайхолда, было откровенно хреново. Как и перспектива топать аж до авварского оплота, как бы ни было ему любопытно взглянуть на жизнь горцев изнутри, хоть краем глаза. Да, с одной стороны задержка погоды не сделает; но даже за пару дней в стане Инквизиции могло произойти что-то важное. О чем стоило бы знать Старшему… и Кальпернии, чего уж там говорить. Однако даже если и произошло — то он все равно узнает об этом, просто чуть позже. Топать по горам без снаряжения, с одним ножом наперевес… он не настолько двинулся рассудком, чтобы захотеть самоубиться таким образом, к тому же, минимально эпичным и достойным. Имена — запоминает; точнее, даже задалбливает, так, чтобы не теряться, кто есть кто и обращаться правильно. Зная прекрасно, что кто-то на искажение имени своего может отреагировать смешком, а кто-то — агрессией; и лучше даже в такой мелочи сохранять добрые отношения. — Рейнхард, — отзывается, решив не затягивать с тем, чтобы начать спланированную игру. И кивает коротко, показывая, что поставленную задачу уяснил и не станет артачиться. Указание на флажок магу мало что сказало; он так и не приспособился адекватно определять расстояние в горах, скрадываемое неровностями рельефа, но за пояснение он все равно был благодарен. Неизвестность напрягала бы куда больше. Спустя какое-то время после того, как сани сдвинулись с места, венатори впал в состояние полудремы. Когда вроде бы и соображаешь, что происходит вокруг, но воспринимается окружающий мир через какую-то мутную пелену, размыто. Звуки тоже способствовали — мерный скрип снега, редкое звучание чужих голосов да птичий всклекот над ухом, посвист ветра... Отчаянно хотелось закрыть глаза, которые маг удерживал открытыми едва-едва. Задрыхнуть — пусть даже и в тепле, через какое-то время начавшем казаться вовсе откровенной жарой, желания большого не было. Кто знает, что может произойти в следующий момент. Поддержка из него на данный момент хреновая, конечно, но все-таки. Мелькнула идея тихонько подтолкнуть сани телекинезом, но Райнхарт от этой мысли быстро отказался. Лишь привлечет внимание да силы потратит, которых и без того немного. С учетом того, что авары вполне себе справлялись и собственными усилиями… Встряхнулся Лассен лишь тогда, когда его накрыла тень. Они добрались до упомянутой ранее пещеры. Голубой лед, воющий ветер… Он бы не захотел оставаться тут на ночь. Впрочем, первое впечатление не всегда самое верное. И если уж авары сюда сунулись, то значит — здесь все не так плохо, как кажется на первый взгляд. И если пройти дальше… Пещера Ветров, значит… Райнхарт садится кое-как, боком, выбираясь из-под шкур и стараясь при этом не свалить их наземь. Пальцы и все остальное вроде бы гнется, но расходиться все равно придется еще, долгая малоподвижность прыти не добавляла. Маг ухватился за предложенную Риггордом руку, кое-как сползши с его помощью с саней и выпрямившись. Покрутил головой по сторонам, кажется, услышав отчетливый хруст шеи. — Да, — коротко и однозначно, зашагав следом за авваром. Ноги кольнули иголочки, но спустя несколько шагов через силу — отпустило, кровь разошлась по жилам. Спросить что-то — хотелось; но венатори приберег все это на потом. До того момента, как обустроятся здесь поудобнее да дело до разговоров будет. Да и чувствовал к тому же, что у них к нему тоже найдутся вопросы…
  23. Даже если по округе поместья лишь пройтись доведется — и то приятно будет, коль даже исключить разговор, без коего не обойтись — и не обходится пусть. За время пребывания своего в поместье Кассия Райнхарт не успел освоиться здесь в должной степени. Не то, что не успел даже — не смог, не стал привлекать внимание своим интересом, обратившись в тень, которая смотрит, слушает и не требует многого. Ибо тот, кто задает слишком много вопросов, первым попадает под подозрение… психология человеческая такова — хоть и неразумна. Он сомневается, что есть здесь нечто интересное в действительности — не Минратос то с катакомбами его, где спит толща веков. Но сколько раз ему уже доводилось удивляться, убеждаясь раз за разом, что не стоит иметь однозначно-четких ожиданий, ибо имеют они свойство ломаться? Все ныне живущие — дети руин, плющ, цепляющийся за камни разрушенных храмов. И следы ушедших на цыпочках — или грохоча латными сапогами — лет всюду, пусть полузатертые, ощутимые подчас лишь отпечатком на колышущейся ткани Тени. Кивок короткий — автоматически скорее, привычке подчиняясь; знает прекрасно, что Сорли, спиной повернувшаяся, не увидит того. И за ней идет — шаг умеряя слегка, чтобы вперед не вылезти случайно, держаться продолжать, как и следует ведомому, за плечом. Улица — холодна, снег — колок и остр; хорошо хоть в лицо не летит. Метель окружает волчьим воем, мягкими пушистыми лапами ступает на землю. Реген вскидывает голову, подставляясь снежинкам, щурится. Зябко. Холодно — но к холоду он привычен, холоду отдает предпочтение перед удушающей жарой. Холод — не вьюга, не белая пелена, застилающая взор. Ему по душе — чистое небо, высота и простор, бесконечность звездная, вспыхивающая холодными искрами. И ливень, внезапностью налетающий, заволакивающий еще вот только раскаленный добела небосвод тучами, быстрыми, текучими, тяжелыми… Высшая, абсолютная сила, через все мироздание проходящая… если и есть она, то она — в грозе, приходящей после изнурительного зноя. Смывающей не только пыль с мостовой, но и пепел тревог и сожалений с души. Снежинки останавливаются — как если б вокруг остановилось само время. Облачка пара, следующего за очередным выдохом — нет вовсе. И плечи горбить, вбирая шею в воротник, от стылого ветра хоть как-то прикрыться пытаясь, не хочется более. Ни ветра, ни снега. Тот белый, ледяной пух, что земли уже коснулся — проседает, тает тихо, вырисовывая отчетливый круг вдоль границ действия заклинания. Маг смотрит на Сорли — с уважением еще большим. В Кругах такому не учили — на иное упор делался… хотя… он анализировать пытается примененное заклинание, вдумчиво, въедливо, за те немногие детали, что на виду были, цепляясь — похоже на разновидность щита. Только защищающего от иного совсем, от чего привычная разновидность оберегала. И больший, куда больший пространственный охват имеющая: если в небе — не белесый морок, в небе, на черной шкуре его — россыпь алмазных блох. Усилия большого — требует вряд ли, иначе б не создавала Сорли его по такому… пустяковому, скажем честно, поводу. Но то для него, стоящего где-то посередине между южным «не применять магию без крайней нужды» и северным «если где-то можно применить магию, то почему бы ее не применить?» Встречается взглядом с Сорли на мгновение, размышления на середине оборвав… и первая же фраза ее заставляет вскинуть брови недоуменно. Он знал иное. Что Тевинтер нынешний — тень бледная того, что было когда-то, что разрушены храмы и утрачены знания… не об этом ли говорили они немногим ранее? И настороженность это рождает внезапную, напряженную… Знающую. Знающую то, чего пока не знал он, чему не мог найти название, облечь в ясную, четкую и стройную словесную форму. Смотрит в небо, слушая внимательно, пусть и воспринимается речь чужая откровенно тяжело. Райнхарт в сложных, точности и четкости требующих науках — как то алгебра или астрономия, о которой речь идет — разбирается слабо, ориентируется с трудом. Однако мимо ушей не пропускает все же, как мог бы другой на его месте сделать. Губами чуть шевелит, проговаривая отдельные места про себя, пытаясь понять, разложить по полочкам сознания. Истина — проста чаще всего, согласен он с этим; и выстраиваемые вокруг нее гипотезы чаще всего похожи на леса, громоздкие, нелепые, которые падают потом, оставляя прекрасное строение сверкать во всем своем величии. Но и на них взглянуть бывает интересно порой — как минимум, чтобы понять, каким образом достигалось знание, каким путем двигалась мысль. Маг не отвечает Сорли — не хочется внезапно показывать, что слушает, кивками и сухим «угу». Это будут лишние ноты, разрушающие мелодию, что выстраивается сейчас, вносящие в нее диссонанс. Вопрос бы вплелся гармонично — но вопросы задавать он хочет разумные, которые и не сформулируешь, не ориентируясь в теме хоть чуть, хоть самую малость. А потому — слушает. И готов слушать дальше, идя следом туда, куда она ведет. Граница щита сдвигается медленно — снег не успевает таять за их шагами. И, кажется, даже звезды прислушиваются к чужому музыкальному голосу. Сорли говорит о силе, задавшей миру движение его, и говорит внезапно о Семерых, не сотворивших мироздание, несмотря на бесспорное свое могущество. Не о Создателе, как сделал бы правоверный андрастианин, не смеющий и вовсе допустить мысли, что все — и явь, и Тень — было создано божком Золотого города. Она драконопоклонница? По правде, Райнхарт уже ничему не удивляется. И даже то, что в Тевинтере нынешнем, Тевинтере Создателя, Андрасте и Черного Жреца, еще живы те, кто верил в богов древних, превращенных ныне в черные тени — и прошлых Моров, и лежащих на будущем, несформированном и неявном, для него не удар под дых. Это должно было быть. Как осадок, что со временем проявляется в чистой воде — бывший там всегда, но не замечаемый. И она говорит о Думате. Который никогда не порицал ее… «Сорли», говорит разум. Губы, обветренные слегка, шепчут беззвучно, с торжеством некоторым: «Старший». И сразу встает все на свои места. И почет, коим окружали ее в этом доме, и поздние, таящиеся во тьме визиты, и манера говорить о себе, как о мужчине… не понимает Райнхарт единственного: как; но этот вопрос — наименьший из тех, что интересует его сейчас, ничтожнейший из ничтожных. За мыслью этой — шокирующей, неожиданной действительно — маг едва не упускает нить беседы окончательно. И то, что его назвали Хелайодоросом — не тем именем вовсе, под которым он известен был в этих местах… пропустить б это, из виду выбросить — оговорилась… оговорился, увлекшись мыслями своими; но не дает что-то, засевшее в глубине души. Говорящее заметить и запомнить. И не выдать реакции своей — ни словом, ни жестом; как бы ни хотелось. Он должен быть спокойным. Не должен выказывать своего голода до информации, до настоящего дела, до большего. Пока же — слушать, покуда говорит, покуда дает ему свое внимание, слушать, как бы не снедало нетерпение. Торопливый не получит ничего, умеющий ждать — получит все. Да и, к тому же — желалось и прикоснуться к древним знаниям древнего разума, словно бы воздух вдохнуть тот, которым дышал когда-то носящий личину зеленоглазой женщины. Быть может, раз не нашел он в настоящем ростки того мира, который он счел бы идеальным, отыщет их в прошлом? Кивает тихо на слова Старшего очередные, признавая: прав он . Зачем вообще нужен молчащий бог? Ведь что с ним, что без него — едино; и вера — лишь правила поведения, призванные удержать человека в узде… функция, с которой легко справится и закон. Закон человеческий. И в это Реген верил всецело, отрицая догматы андрастианства. Замшелые, неизменные — в изменившемся мире. Отец — обними меня, укажи мне путь, отведи меня домой… Такого ведь бога ищут люди — близкого, такого же, как они, не отворачивающегося — ищут там, где умирает надежда, где заканчивается будущее, где правит ненависть? И Старший все говорит — остается лишь удивляться, как только ему хватает дыхания. Несомненно, сказывается опыт… огромный, многолетний, позволяющий не просто говорить в течение долгого времени, но говорить красиво и правильно, без запинок и речевых ошибок. Вычистить от которых свою речь, Райнхарт по себе знал, непросто было. Он щурится — кажется ему, что легкую несостыковку уловил в чужих словах… Бог — тот, кто слышит и отвечает. И тот, кто перестал отвечать, перестал быть и богом… но в настоящем. Не в прошлом. И в чем же состояла ересь в воззрениях карастесцев, считавших, что мир создал некий исчезнувший бог? Себе заметить, мысленно… и спросить — потом; коль в состоянии будет переварить обрушившийся на него массив информации. Что излагается — ново; и кажется, что об этом не говорил сейчас уже никто. Быть может, Райнхарт просто не открывал подобные книги, предпочитая трактаты иного толка… однако знание глубинное говорило иное. Вряд ли. И точно уж не говорилось о таком вот так запросто, простым и доходчивым довольно-таки языком, рассчитанным и на того в том числе, кто обладал какими-то базовыми, не углубленными познаниями. Вновь роется в своей памяти, отыскивая скудные сведения, астрономии касающиеся. Да, помнит о том, что затмения бывают разные — полные и частичные, когда лишь часть солнечного лика погружается во тьму… «И созвездия меняются со сменой времен года, — добавляет мысленно, вспомнив еще об одном явлении, которое можно поставить в тот же ряд. — И, читал или слышал где-то, меняется сам их рисунок с течением времени…» Перводвигатель, чистый разум, концентрат энергии — идея интересная; но Райнхарт не может понять, в чем отличие ее от божественной сущности, создавшей мир и запустившей тем самым движение в нем. Хотя, одно различие он вывести может… если та сущность создала мир и устранилась от него, то двигатель функционировал постоянно. Поддерживая установленное когда-то положение дел. Но как в эту систему вписываются боги? Вынуждены ли и они подчиняться ритмам и направлениям движения, задаваемым для вселенной? А люди? Райнхарт усмехается уголком рта: за всем этим он как-то и отвлекся от того, с кем разговаривает. Точнее, кого слушает. Первоначальное чувство сгладилось, стало ровнее, как поначалу буйный огонь впоследствии успокаивается в очаге и становится мирным. Но все равно обжигающим. Пожалуй, ему и впрямь стоит записать все возникающие вопросы. Как минимум для того, чтобы Старшему пришлось поговорить с ним еще, дать больше сведений — пусть с практической точки зрения представляющих небольшой интерес… хотя — тот, кто обладает какими-то знаниями, может рассчитывать и на участие в дискуссии, а не лишь на пассивную роль в монологе. И участия маг как раз и хотел. Разговора. Рассказать Старшему о своем мире и узнать его мнение о нем. Что-то подсказывало Райнхарту, что истинному повелителю венатори иногда до страшного не с кем банально поговорить. Вновь пауза — на то, чтобы перевести дыхание. Пока говорит Старший, маг пытается представить описываемую им картину, нарисовать ее себе мысленно. Хоть это не так уж и просто, склад ума его — не точный, не технический, не склонный к гармонии цифры и чертежа. На слух, не наглядно, подобное и вовсе с трудом воспринимается; ладно воспринимается хоть. В достаточной степени для того, чтобы хоть что-то уловить, нить не потерять… Опять же — коли звезды, к небесам прикрепленные, неподвижны, то почему меняются со временем созвездия? Или же в самом деле они статичны, а те слова — ложь, благо истинность их проверить сможет разве лишь кто-то, обладающий даром и проклятьем вечной жизни? Такими вопросами задаваться — непривычно; он ближе к земле, нежели к небесам. К тому, что происходит здесь и сейчас, что может оказывать непосредственное влияние на жизнь людей. Звезды высоко, и они холодны; огонь пожара, охватившего твой дом, опалит и твое лицо. И чувствует себя маг сейчас как-то… ирреально, словно б и не настоящий разговор это все. Призрак, иллюзия, созданная из обрывков воспоминаний о прошлом и будущем Тенью и ее демонами. Изо рта — по-прежнему ни облачка пара; то ли вокруг тепло, то ли его собственное дыхание холодно, как у мертвеца? Слова пахнут древностью. Слова пахнут сухостью катакомб и пылью старых страниц. Труды называемые, имена… незнакомы; Райнхарт слышит их в первый раз и в последний наверняка. Быть может, отыщет упоминания какие-то в пожелтевших томах, которые и трогать-то с осторожностью стоит, чтобы в пыль не рассыпались… но то если специально озаботится, да и времени потратить на это придется порядочно. Пока же иное его волнует, занимает мысли… Кем бы ни был тот Хелайо… Хелайодорос — он важен был для того, кого называли Старшим. Сын? Внук? Ученик?.. О связи геометрии и астрономии услышав (пусть и в трактате, который никогда не доведется ему прочесть) — кивает; он знает, что существующие ныне науки произошли от единого корня знания, впоследствии разветвляющегося и разрастающегося… который ветвиться продолжит и дальше, вслед за движением мысли, стремления чистого разума. Если не рухнет мир раньше; если двигаться будет кому и куда, не раздумывая о том лишь, как бы пережить день завтрашний. Ибо нет науки и изящества там, где свежуют оленя кремниевым ножом. Истина где-то рядом, но не под рукой… и маг не совсем согласен, что она лежит в бесконечно малом пространстве. Приходит на ум сразу же «чем больше мы знаем, тем больше мы не знаем» — расхожая фраза, которая известна даже ему. Узнавая больше, человек расширяет площадь соприкосновения с неизведанным. Видит дальше, чем видел до этого, заглядывает за горизонты своих знаний. И понимает, что материк его — лишь клочок суши, островок в подернутом туманной дымкой океане. Хотя — это ведь как взглянуть на вопрос, верно? Быть может, ведется речь о чем-то, что не в силах узреть человеческий глаз, что реально совершенно и что мало как пыль, танец которой можно увидеть лишь в солнечных лучах? Об апориях — тоже слышит впервые. И если все они таковы, как озвученный пример, то это интересно как минимум — ты понимаешь, что утверждение неверно, но опровергнуть его не в состоянии. Хотя — Райнхарт бы попытался; пусть и со своей обывательской точки зрения. Ведь если стрела вылетела из одной точки, то прилетает-то она ведь в другую, верно? А вот скачкообразность движения звучит уже ближе к реальному, видимому положению вещей… Еще одна пометка мысленная: справиться об атомистах, попробовать найти хоть упоминание… Зачем ему это все? С учетом-то того, что интересы его лежат в совершенно иной плоскости, что тяжеловато воспринимать ему материи такого рода, пусть даже излагаемые столь простым, практически лишенным специфической терминологии языком? Реген знает: чтобы понять, что движет человеком, нужно его знать. Знать образ жизни его и мышления, знать, что в сфере интересов его лежит, знать, насколько глубоки эти интересы и рождаемое ими знание… А перед ним — как странно бы ни звучало, исходя из того, что слышал он неоднократно, опасливым шепотом сказанное — человек. Разум, глубокий и несмотря на возраст удерживающий в себе такой массив информации, что магу даже представить себе сложновато было. Не яростное, скверное безумие порождения тьмы. Про парадоксы Райнхарт послушал б и дальше — игры с относительностью, разными углами зрения и разностью восприятий были ему близки, а потому и звучало все это, что таить греха, интереснее; но Старший предпочитает вернуться к тому, от чего отвлекся. Что же — тон беседы задает здесь именно он. Магу лишь вслушиваться остается. Слушать и слышать. Непонимание — вновь; он чертит какие-то схемки мысленно, сбивается и в сторону отбрасывает — потому что речь о другом уже идет, и, на месте оставаясь, нить беседы упустишь, не уловишь момента, в который она решит — если решит — изменить русло вновь. И Райнхарт, провоевав какое-то время со своим разумом, который способен выстраивать длинные цепочки причинно-следственных связей и цепляться за самые мелочи, но не способен умозрительно придать наглядность теоретическим геометрическим выкладкам, отступается. И дальше просто слушает уже, подмечая больше звучание голоса — силу его, несмотря на то, что говорит долго уже достаточно; где ударения ставит, как подбирает слова… В конце концов, не требуют от него понимания; не спрашивают, не призывают задать вопросы. Тот, кому нужны знания, сам в состоянии их извлечь, сам найдет, кого спросить и у кого узнать; тому же, кому не нужны они, нет смысла даже класть в рот их, разжеванными — все равно не проглотит. Райнхарт не чувствует, что они ему нужны. Но что-то он все равно запомнил, уловил, удержал — и это тоже плюс; хотя бы в качестве тренировки памяти, в которой чем дальше, тем большее требовалось держать. В воздухе вслед за словами Старшего, повинуясь воле его, вырисовывается тонкий рисунок линий. Сфера, окружности, прямые… Значки. В таком виде и впрямь смотрится вроде б понятнее. Он всматривается внимательно, изучающе; однако доказательство для него все равно звучит слишком сложно, не воспринятое толком. Исходное, подлежащее этому самому доказыванию утверждение он уложил в голове, прикинул, выстроил. И вот опять запнулся, поняв, что за камнем, через который он переступил, лежит еще больший. Через который с разбегу не перепрыгнуть. Схема гаснет, так и оставшись непонятой. Секундный взгляд глаз в глаза. Серых в зеленые, налитые кровью. Или наоборот? Райнхарт слегка склоняет голову, услышав свое-чужое имя. Прозвучавшее непривычно, неприятно даже в какой-то степени. Словно б душило оно, как старая, почти сброшенная кожа змею, силящуюся выползти на волю. Он отказался от мага Круга, погибшего во время пожара в Старкхевене и постарался начать жизнь заново. Но все равно оставался тем же Райни, которым был когда-то для матери — где-то в глубине. Матери, которую у него отняли… И этого не вытравить, как бы ни пытался, как бы себя ни назвал. — Вам никакой нужды нет извиняться. Вы любите поговорить, а я люблю послушать, — замечает негромко. Словно б не заметив ничего — как требовало того правило вежливости. Кто он такой, чтобы спрашивать, кто он такой, чтобы требовать ответа? Призрак, чужак, напомнивший родное. Не больше. Или больше все же? Как интересно б ни было — не стоит это трогать. Сейчас. Потом — быть может; потом он станет искать, он станет выцеживать, он станет выискивать… Он чувствует, что это важно. И чувствует, что с Хелайодоросом, кем бы он ни был, может быть связана фамилия Долере. Зацепка — ничтожна, смехотворна; однако стоит попробовать. Хоть и малейшего понятия нет, а что он станет делать, коли увенчается успехом это… — И более того, считаю, что знание и умение преподнести его так, чтобы понятно было, четко и ясно — полезно. Слово может быть сильнее клинка. Однако иметь клинок в руках все-таки лучше, вдобавок, так сказать, замечает сам себе, усмехнувшись мысленно. Даже если полагаться ты будешь не на него… таковы люди. Таково их мышление. Они желают быть услышанными, но слышат сами лишь того, кого считают сильным, достойным того, чтобы тратить на него свое время — которое при иных обстоятельствах они бы прожгли совершенно бездумно, впустую. И поколения должны смениться — воспитываемые, не брошенные на собственный произвол — чтобы стало иначе, чтобы место бездумных желаний заняли разум и уважение друг к другу. И то — изменится ли что-то, не вернется ли в прежнее состояние, стоит лишь только вновь предоставить людей самим себе вновь? На это у него нет ответа. Да и в любом случае — неосуществимо подобное. Слишком велик Тедас. Слишком много душ живет и умирает под его солнцем. — И как клинок, оно обретает особую силу в руках мастера, — все те же интонации раздумья с взглядом на звездную бездну. — Удар нанести может и новичок; и попасть даже, коли он отличается должным везением. Однако в бою с опытным противником он будет бессилен и более того — унижен, своим же неумением. Считает ли он себя таким новичком? Нет. Он столько лет учился лгать, играть словами, обманывать и заставлять видеть то, что хотел он… но и мастером тоже не был. Мастер — тот, кто владеет всеми возможностями, что предоставляет ему избранное оружие, в совершенстве. Знает не один прием, а отточил множество их до шлифованного блеска. Ему было еще, чему поучиться. Райнхарт мог расположить к себе, мог вытянуть на разговор, мог закружить, запутать мозги одному человеку. Когда же перед тобой не один, а многие, будь то армия или толпа — дело иное совершенно. Здесь действуют другие законы, здесь нужно использовать иные приемы, иные средства. С какой-то стороны — он и не пробовал. С какой-то стороны — он и не любил рисковать лишний раз, особенно собственной шкурой. И собственным авторитетом — равно. Голову опускает, кончиками пальцев массируя успевшую затечь чуть шею. Взгляд — быстрый, из-под приспущенных ресниц. — Хотелось б и мне подобным умением обладать, однако… Я слишком мало знаю, — признает спокойно. Не ищущий — не получит, не признавший наличия проблемы — не решит ее. — И хотел бы знать больше, пусть и многое откровенно тяжело для моего восприятия. Интересно, — чуть покривил душой, что, впрочем, на интонациях не отразилось; нужды обидеть собеседника, который — явно — старался искренне, по полочкам все раскладывая, не было никакой. Желания такого — тоже, — то бесспорно, однако все же тяжко. Я не слишком хорош в точных науках, — мелькает на губах улыбка чуть виноватая, точнее, тень ее, до того слабая она, — и хоть признаю красоту их стройности, даваться мне они особо не желают. Лишь в той степени освоил, что пригодится для составления зелий каких-то, самых простых что ни на есть, да совершения ритуалов. Не более. Практическое, рационалистичное применение… И каждому свое — хотел бы сказать он это; но стоит несколько смягчить формулировку, обтекаемость ей придать. — Быть может, просто я другому уделяю большее время и большее внимание, — и это правда; хоть нужно и признать, что многим из того, чем заняться б хотел — возможности заняться нет; и нет учителя, которому довериться можно, и литературы недостает… а коли есть, то в ней нет всего, ибо практика с теорией разнятся. — А быть может, это в сутках недостаточно часов. Вновь улыбку себе позволяет — на этот раз уверенную более, открытую; пусть и с прежним оттенком вежливости, уважения младшего к старшему. Не так. Младшего к Старшему. Может подуматься со стороны, что Райнхарт забыл вовсе, с кем он разговаривает сейчас... но нет. Не забыл; помнит прекрасно. Вот только не считает нужным раскрывать свое знание, показывать как-то, что уловил, понял, обратил внимание. Если тот сохраняет инкогнито, прячется под чужой личиной — значит, для чего-то это ему нужно. И кто знает, как поведет себя Старший, если дать понять ему, что маскировку поддерживать больше нужды нет никакой, по крайней мере перед ним? Хоть даже маскировка эта и небезупречна; далеко не безупречна. Да, может быть, кого-то менее внимательного и не общавшегося с Сорли непосредственно она могла и обмануть… однако Райнхарт видел в ней существенные изъяны. И думал отчего-то, что увидит и иные, дальше. Впрочем — это ли сейчас заботить его должно? Нет. Неважно, как выглядит тот, с кем ты разговариваешь — важно то, что он собой представляет.
  24. Reinchard Lassen

    Часть II: GIb mir mehr

    Совместный пост. Не нравится ей, чувствуется - впрочем, кошка быстро меняет гнев на милость. Накрывает его руку своей, словно крепче ладонь вынуждая прижать, обхватить, лаская нежную кожу. Вторая сама на бедро ложится, сдвигаясь медленно выше - до сочленения ноги с туловищем добирается, по выступающей косточке кончиками пальцев проводит, и вновь ниже соскальзывает, к паху… Мирей закидывает чуть голову - теплом обдает ее дыхание, прорвавшееся через водяную прохладу. Кажется ему или нет, что рыжая вдыхает и выдыхает уже более часто, хрипло, чем пару минут назад? Да Эрих и сам уже заводится… снова. Тяжело сдержаться, когда гибкое женское тело жмется к нему так, кажущееся готовым на все. Зовущее без слов, но от этого не менее явно. Дела и проблемы, которыми он вот только намеревался заняться всерьез, отступают вновь, неважными совершенно кажутся. Их можно и отложить… а вот зов крови не отодвинуть, не переложить без потерь на более позднее время… Не мешает прижаться к нему теснее - нравится чувствовать ее спину, гладкую, напряженную немного - сам прижимает девушку к себе. Уверенно, без какого-либо сомнения. Подумав на мгновение, что стоило бы закрыть воду… но до чего не хочется сейчас хоть чем-то разрушать сложившийся своеобразный… уют, если можно так выразиться. Который, чуть шевельнись не так, истает тут же, распадется на осколки. - И каким же? - на ухо произносит приглушенно, иронично, не давая прямого ответа - словно б говоря, что так просто Мирей его не подловит. Который, впрочем, явственно следует из его действий. Реакции словесной он от Адлер не ждёт: не оставляет ей большого выбора, сжимая ее тело крепче. Отрубает начисто способность мыслить, думать, оставляет оголенное желание и ничего больше. Жмется к нему сильнее, словно боится, что если он отпустит - исчезнет куда-то. Дыхание учащается вместе с тем, как растет возбуждение, вызываемое прикосновением его рук. Ее рука соскальзывает с его ладони вниз, за спину себе чуть заводит, отвечая на его ласки взаимностью. - Очень… - чуть касается кончиками пальцев, медленно, ловя каждый момент, заставляя каждую мышца тела его нетерпеливо дрогнуть, - Важным… - выдыхает в шею Штольцу, почти шепчет, с легкой дрожью в голосе, - Делом… - кончиком языка касается кожи, прихватывает губами, оттягивая слегка, не торопясь, оставляя характерный след на коже. Затем кусает - нетерпеливо, пытаясь таки сдержаться, но получается это крайне плохо. Прекращает его обнимать, но ненадолго, только лишь рукой слегка ведет в сторону, воду перекрывая. Мешает, отвлекает ее. Спинку чуть прогибает, корпусом подавшись вперед - руками опирается на влажную холодную стену. Чуть водит бедрами, еле заметно, дразня. Ворчание - тихое, хриплое, заведенное, стоит лишь почувствовать касание руки рыжей. Едва-едва, самыми кончиками пальцем - такое ощущение, что чуть ли не ногтями. Дело и впрямь очень важное - с этим не согласиться сложно... Вздергивает подбородок, чужим зубам подставляясь, и стоит Мирей отвлечься чуть - как она сама зарабатывает легкий укус, оттягивающий кожу в сочленении шеи с плечом. Дальше бы двинулся, выше по шее, но приходится повременить: Адлер чуть отстраняется, чтобы перекрыть воду, с чем Эрих соглашается без слов. Мешает, раздражает даже отчасти, отвлекает от того, что действительно имеет значение сейчас. Мирей выгибает спину - прямо-таки вынуждая податься вперед, провести ладонью по позвоночнику, огладить ягодицы... Он усмехается. - Это может быть больно, - говорит негромко, склонившись почти к самому уху. Кончиками пальцев дотрагивается до тугого колечка мышцы, напрягшейся под его прикосновением. Легкий укол ногтем. - Уверена, что хочешь? Тоже дразнит - и куда грубее. Обойти, оставить без хоть какой-то - но издевочки сложившуюся ситуацию он позволить себе не может. Тем более что, вспомнив… как там она его окрестила в прошлый раз? своей сучкой? подобное было б весьма ироничным. Вздох резкий, выдыхает со сладким тихим стоном, чувствуя острую боль шеей. И в мыслях нет оттолкнуть Эриха, Мирей это не злило, наоборот - нравилось до потери способности спокойно мыслить. Чувствует снова его ладонь на спине, но не дергается, не сбрасывает, прекрасно понимая, что сейчас у Эриха другое совсем интерес вызывает, и уж никак не шрамы, скрываемые татуировкой. Тело ее отзывается легким напряжением на его касания. На то, как гладит ее, склоняясь, прижимает своим телом к ней, шепчет на ухо слова, что в обычной ситуации взбесили бы ее сиюсекундно, моментально. Спровоцировало бы реакцию, от которой пошло бы все по одному известному месту. Но не сейчас. Магичка понимала, что сейчас это лишь подначка, очередная попытка задеть ее, как раз таки спровоцировать на злость, резкость. Видимо, не одной ей нравится легкая грубость в ее сторону, которая за рамки спальни и не выйдет никогда. Они вполне взрослые мальчик и девочка, чтобы это осознавать в полной мере и прекрасно. Вздрагивает и громко вздыхает - снова - чувствуя прикосновения его пальцев. Вопрос, который задан так, что любой ее ответ будет выглядеть как поражение. Поэтому на хитрость отвечать никак иначе нельзя, кроме как хитростью, а на ехидство - ехидством, и так далее по списку всех “качеств” этих замечательных людей. Мирей позы не меняет, о, нет. Она лишь голову поворачивает чуть в бок, чтобы ее лучше слышали. - О, Эрих, я уже поняла, что ты склонен к некоего рода… Спешке. Но, прошу, хотя бы в этом давай с тобой не будем торопиться. Голос ласковый, но так и сочится ядом. Улыбочка наглая на лице появляется, вызывающе дерзкая. Щурится - с легким недовольством задетой гордости, которое испаряется, впрочем, тут же. Не устраивало б рыжую хоть что-то (как и его самого) - спектакль окончен, гаснет свет, повеселились и хватит. Но нет же ведь. По какой-то ведь причине это все продолжается? Не оскорбился - но и рваться доказывать Мирей обратное ее заявлению тут же, сейчас, Эрих уж точно не собирается. Это уж точно ниже собственного достоинства - плясать собачкой под ее дудку, вестись на откровенные подначки. Даже если повестись и хочется. Гордость - важнее. Он не отступает - не дает просто достаточно пространства, чтобы повернуться; однако разрывает прикосновение. Проведя напоследок по чужому плечу - кончиками пальцев, дотрагиваясь едва-едва. - Не торопиться, так не торопиться. У нас же, в конце концов… полно времени. В голосе - деланое, ехидное разочарование. И банальный перевод стрелок, напоминающий, что некоторые слова можно понять двояко. Мог б и съязвить, что может вполне подождать до свадьбы, но уж что-что, а жениться на этой гарпии он точно не собирается. Если только в качестве вызова, и то самому себе в первую очередь. Вытерпит или захочет придушить сразу же. Хотя, желание придушить Адлер у него и без того возникало порой. В разных пониманиях этого слова, отрицать нельзя.. Вновь до плеча дотрагивается; поддразнивающе, с надавливанием, проводит по позвоночнику. Не торопясь, изучающе словно бы. Упирается в поясницу. Второй ладонью тем временем забирается в рыжие волосы, пропуская пряди меж пальцев. И внезапно – резко, бесцеремонно – тянет на себя, вынуждая выгнуться, откинув голову назад. - Или все-таки…? Вкрадчивый выдох в самое ухо, не рассчитывающий на положительный ответ.
  25. Шуршание в темноте — на самом краешке слуха; хруст переламываемых веток. Все это докладывает вполне однозначно: эльф поблизости и занят как раз тем, чего Хати от него ожидал. Собирает валежник, дав самому Хати тем самым время разложиться. На совсем уж голой, стынущей к ночи земле (даже листвой с травой устеленной) спать он не намерен, хоть и способен, коль выбора иного не будет. Сейчас же выбор был, и был с собой скатанный в тугой рулон спальник, который он и расстелил. А не было бы, так нарубил б веток, развел костер, угольков дождавшись и растянув их тоненьким слоем, сверху, накатом — ветки нарубленные, да устроился бы с удобством, в тепле. Но это для поздней осени больше подходит, да и лень чаще всего подобным образом заморачиваться. Остроухая тень сгружает рядом охапку веток и вновь растворяется в лесу. Аввар тянется рукой к принесенным сучьям, проверив пару веток — сухие, хрусткие. То, что нужно. Рядом с первой охапкой ложится вторая. А рядом уже с ней опускается сам Тан, присаживаясь на корточки. Хати кивает ему коротко, отдавая дань проделанной работе. Парень постарался, натаскал с ощутимым запасом. Тем лучше, имея топливо под боком, нет нужды, посреди ночи проснувшись, подскакивать с матерком и бежать в лес, а потом пытаться раздуть почти угасший за это время огонек. Или и вовсе разводить его заново… Основу для костра складывает не глядя — руки сами знают, что и как делать. Веточки потоньше — внутрь, потолще — наружу. Выйдет в итоге так, что огонек словно бы внутри тлеет, сожрав сначала то, что занимается быстрее, а потом принявшись облизывать все остальное — на что у него больше времени уйдет; да и внутрь потом тоже можно сучья помассивнее подсунуть… Несколько ударов кремня, искра. Из паутины меленьких веточек проклевывается робкий огонек, пробующий древесину на вкус. Хати потормошил его — чтобы затрещал недовольно, попытался цапнуть за ветку, которой тыкали его… но обнаружил другие и лизнул осторожно. Затем увереннее… Оранжевые отблески легли на лица, очертили угольные тени. Украв мир, лежащий за гранью освещенного круга. Что творилось в котором, аввар теперь не мог видеть совершенно — одна сплошная темная масса, в которой и отдельное дерево вычленить сложно, не то что большее что-то. Слушать лишь остается, ловить шорохи да голоса птиц, живущих в ночи. Хати подтаскивает спальник поближе к огню, ложится, вытягиваясь, на спину, подкладывает руку под голову. Косится на эльфа. Сам он сидеть и бдеть не собирался. Не потому, что доверял новому знакомцу целиком и полностью, вовсе не потому… просто сон у него всегда был по-звериному чуткий, проснется, коли нечто неладное почует. Да и Сварт ему на что? Волк, давно уже переставший бояться огня, приткнулся под боком, мордой к костру — тяжелая, однако теплая туша. Раздражает только, что вертится иногда, устраиваясь удобнее, а порой и вовсе чуть ли не всем своим весом навалится и доволен. А вес у откормившегося (причем без участия Хати — волка он баловал редко, предоставляя большей частью самому искать добычу, пусть даже исчезая на пару дней… а то совсем обленится и забудет, как тот же заяц выглядит) к осени зверя немаленький. За Таном по-прежнему наблюдают они оба. Искоса, но понимая прекрасно, что даже не прямой взгляд — чувствуется. Спросил бы о чем-нибудь, вертится смутное желание в сознании, виляет, определяться и оформляться не желая. Вот только о чем?
×
×
  • Создать...