Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

Таблица лидеров


Популярные публикации

Отображаются публикации с наибольшей репутацией начиная с 10.03.2021 во всех областях

  1. 6 баллов
    Часть I CULLEN STANTON RUTHERFORD | КАЛЛЕН СТЕНТОН РЕЗЕРФОРД «Кудряш», «Макарошка», «Вермишелька», «Куллен-Вуллен» (помянем) 11 Драккониса 9:11 ВД, человек Воин, до середины 9:41 ВД Храмовник, с 9:42 ВД Витязь Командир (Генерал) войск Инквизиции, военный советник Инквизитора ○ Способности и навыки: Обучен грамоте, вполне способен самостоятельно писать военные труды, если бы хватало времени и усидчивости. Подкован исторически, относительно неплохо разбирается в геральдике Тедаса (со зрением всё в порядке — герб фракции Венатори от Инквизиционного отличить сумеет), хорошо знаком с многообразием дворянской составляющей Ферелдена. Получил военно-религиозную подготовку в стане храмовников Белой Церкви. Обладает стратегическим и тактическим мышлением, преимущественно делает упор на общую картину, рассматривая детали по мере необходимости. Средние коммуникативные навыки. Предпочитает действовать, а не анализировать каждую блоху на карте. Далеко не выдающиеся лидерские качества, но высокий показатель административного руководства наряду с ораторством (короче — говорит громко, по делу, иногда с придыханием, чтобы драматизировать эпичность (нет) момента). А так абсолютно не блещет красноречием. Дипломатические способности на уровне «мне нужна печенька с орехами, если не дашь, то закидаю ферелденской брюквой» , то есть отсутствуют, за редким исключением. Отличный фехтовальщик, который продолжает совершенствовать свои навыки на ристалище. Предпочитает орудовать мечом и щитом, однако, вполне способен справиться и с двуручником. Оставшись без оружия, Резефорду хватит мозгов чтобы воспользоваться тем, что есть под рукой или провести контактный бой с помощью захватов и приёмов настоящего «пацанского» боксирования. Для мужчины имеет прекрасно развитое тело, которое способно переносить многочисленные физические нагрузки как в боевой ситуации, так и в путешествиях. Из Каллена мог бы выйти потрясающий всадник, но генералу достаточно того, что он просто умеет управлять лошадью и при этом не падать. Основы ухода за стадом (сами думайте каким) и домашними животными (включая охотничьи породы собак) хорошо ему знакомы. В годы своего храмовничества также изучил теоретические основы магии и иные необходимые знания и навыки (в том числе способности, обретённые с помощью лириума), которые позволили ему наравне с коллегами выявлять и выслеживать магов (речь идёт конкретно о явном проявлении магического дара), а также противостоять их силе. Имеет все необходимые для своего положения и опыта познания в картографии, включая их создание и прочтение, в частности ориентируется на землях Ферелдена лучше чем где-либо за счёт того, что умудрился просто родиться в этой стране. Поверхностно знаком с этикетом (со стороны своего варварского «собачьего» понимания), но этого вполне хватает, чтобы не ударить в грязь лицом. Опыт военных походов научил мужчину выбирать правильные места для лагерей, ставить палатки и разводить костры. Готовит очень посредственно, не слишком запариваясь о вкусовых качествах. Всё ещё способен самостоятельно зашить себе рубашку! Умеет плавать и взбираться на скалы (во всяком случае на невысокие). Пожалуй, самый выдающийся шахматист в Тедасе, если только нарочно не проигрывает, чтобы умаслить даму сердца. Часть II Рост: 187 см Хэдканоны внешности и особые приметы: Выдающийся мужчина с дивной белокурой шевелюрой а-ля «вермишелька». Высокий мужчина приятной наружности. По типажу — типичный ферелденец с говорящим лицом и атлетичным телосложением. С левой стороны лица верхнюю часть губы рассекает заметный шрам. Такого же вида шрамы присутствуют на руках и ногах. В некоторых местах, преимущественно в области голени и области место кистью и локтевым сгибом находятся следы от укусов разных тварей местной фауны. Вдоль широкой груди располагается рубцовый шрам, который генерал не пожелал сводить после закрытия Бреши. Несколько продолговатых шрамов от демонических когтей покрывают спину Каллена от лопаток до пояса. Иногда кажется, что генерал не особо следит за своим внешним видом. Тем не менее, Каллен довольно щепетильно относится к своей причёске, которую старательно укладывает каждое утро, хотя никогда и не признает этого. Предпочитает одеваться в военную форму, но с учётом некоторых обстоятельств, готов ходить, как в парадном мундире, так и в сельской одежде, если дело касается тренировочного спарринга. ○ Характер: - Страхи и слабости: — Боится потерять контроль над собой в ходе лечения от лириумной зависимости, так как это может повлиять на его работу, в частности, подставить под удар его подчинённых и всё дело Инквизиции; — Привязан к семейным, дружеским и товарищеским узам. Эти связи одновременно позволяют держаться генералу за реальность, но в совокупности делают его слабым, так как мужчина будет руководствоваться не объективными причинами, а личными привязанностями при принятии решения; — Абсолютно не объективен в понимании собственных возможностей. У мужчины далеко не низкая самооценка, но Каллен склонен принижать свои успехи и способности в угоду общему делу, руководствуясь возвышенными и благородными мотивами. Его легко повести по тропе человеколюбия, тем самым воспользовавшись его доверием и вынужденным геройством; — Клаустрофобия и ПТСР, развившиеся у мужчины после плена в круге магов во время восстания Ульдреда. Каллен не переносит замкнутых и тёмных пространств, у него моментально начинает болеть и кружиться голова, затрудняется дыхание, слабеют конечности. И не беря во внимание, что он держится на чистой вере, эта самая вера не может вылечить или облегчить его дальнейшие страдания. — Излишне фанатичен в вопросах безопасности, что нередко может привести к конфликтным ситуациям. Чаще всего его внутренний эгоизм, комплексы и страхи пересиливают объективность и доводят ситуацию если не до состояния всеобщего караула, то уж точно до абсурда. - Хэдканоны и дополнения: На данном этапе развития, Каллен склонен не столь к самобичеванию, сколь к рефлексии на тему собственной полезности. Мужчина руководствуется благородными мотивами, желая идеализировать действия настолько, насколько это возможно. Он осторожен в принятии окончательных решений, тщательно обдумывая план действий. И всё же, командир не всемогущ, а постоянный недосып, как из-за военных действий, так и из-за планирования с раннего утра до позднего вечера (на фоне отказа от лириума) стратегических и тактических манёвров Инквизиции, так и вовсе заставляет Резефорда становиться раздражительнее и не в полной мере адекватным. Благороден и милосерден, но в виду присутствия бывших врагов под боком и бывших товарищей в стане врага, подумает о своих мотивах дважды, если не трижды. С течением времени его сердце начинает постепенно ужесточаться в правильном направлении, оставляя позади образ хорошего деревенского парня. Каллен сталкивается с необходимостью пересмотреть часть своих взглядов и действий. Он стремится к тому, чтобы преодолеть свои страхи и слабости. ○ Биография: — Сложные и спорные взаимоотношения с женщинами по долгу службы и личных взглядов сопровождали Каллена с самого его рождения. После того, как молодой Каллен заступил на службу к храмовникам, он временно потерял связь со своими близкими, в том числе со старшей сестрой. Редкие письма семье не спасали мужчину от тоски по живому общению с теми, кто находился вне стен Круга Магов. По причине собственной в то время стеснительности, мужчина боялся общаться с женщинами, особенно, если они являлись магами. Вероятно, Ирвинг догадывался о тайном влечении храмовника к юной девушке из рода Амелл, но никто и никогда не говорил Каллену о том, чтобы он бросил это занятие. К несчастью, когда случилось восстание Ульдреда, храмовник на собственном шкуре испытал, какие опасности могут его поджидать, свяжись он всерьёз из нежных чувств с одной из них. По этой причине страсть к Ирис Амелл со стороны рыцаря-капитана Резефорда отошла на задний план, превратив былое влечение сначала к яростное отрицание, боль и гнев, и лишь спустя годы в некое подобие дружеской поддержки; — Пробыв ровным счётом не более двух лет в должности самого обыкновенного храмовника в цитадели Кинлох, Каллена перевели в Киркволл почти сразу же после окончания Пятого Мора. Тому факту послужило множество причин, не только усилившийся фанатизм на фоне пленения, но и тот факт, что храмовник, судя по отчётам, был сам не свой. Пережив собственные пытки и смерть своих товарищей, Резерфорд не мог больше исполнять здесь свои прямые обязанности; — Стремительный карьерный рост в Киркволле многим кажется абсурдным и несправедливым. И если в молодости Каллен рьяно не соглашался с этим, то теперь он прекрасно осознаёт, что добрался до верхов исключительно по той причине, что словил не звезду с неба, а манипулятивный настрой рыцаря-командора Мередит в отношении своих идеалов, которые, на тот момент, так страстно и полно отвечали его собственным потребностям. Каллен видел в ней лидера, восхищался ею и верил, что только она знает, как надлежит бдить за магами. Фанатичная преданность общему благому делу, сделала Каллена слепым ко многим вещам. Даже к таким, где «искреннее восхищение» переходило черту всех данных ранее обетов. Будучи более приземлённым к простому народу человеком, Каллен сыскал друзей и надёжных товарищей среди храмовников Киркволла. А кое с кем даже завёл тайные отношения, которые продолжались до тех пор, пока ситуация в городе не вышла из-под контроля. Роман с коллегой, с которой они то сбегались, то разбегались закончился ещё до того, как Мередит окончательно обезумела. Однажды возлюбленная просто не появилась на утренней службе, и только спустя несколько дней рыцарь-капитан узнал, что её перевели в круг Дарсмуда; — Для Каллена, который долгое время закрывал глаза на притеснение магов храмовниками, стал настоящим испытанием произошедший в Киркволле взрыв церкви. Именно этот случай послужил причиной, по которой храмовник оказался в буквальном смысле на перепутье собственных догм, идеалов и стремлений. Так он понял, что именно чрезмерный фанатизм ослеплял его всё это время. Он увидел на что пошла рыцарь-командор ради своих искажённых фанатичных идей. И только потому, что сам Резерфорд не хотел повторить судьбу Мередит, он поступил иначе и поддержал Защитницу Киркволла в её битве при разрешении конфликта между магами и храмовниками города цепей. Приняв на себя пост действующего рыцаря-командора, Каллен постарался сделать всё возможное, чтобы уладить доведённый до абсолютного абсурда конфликт. Пострадали не только маги и храмовники, но и никак не связанное с ними городское общество. Люди боялись и злились не только на магов, но и на орден храмовников, чей авторитет также оказался изрядно подорван. Посвятив ближайшие годы налаживанию связей и восстановлением Каземат, оказывая помощь лояльным магам и храмовникам, Резерфорд тем самым полагал, что сумеет одолеть своих внутренних демонов. До него дошёл слух, что его бывшая возлюбленная из Кинлоха получила статус придворного мага ферелденского короля, что в свою очередь, привело рыцаря-командора к окончательной мысли, что проблемы идут не от магии и её использующих, а в первую очередь от людей, которые могут обладать или не обладать даром; — Иногда у людей возникают довольно странные и глупые вопросы. Особенно это касается того, почему же шлем Каллена в форме льва. Бывший храмовник уже толком и не вспомнит, почему. Возможно, скажет, что лучше обзор, видно издалека, хорошая форма, однако, в действительности всё оказывается довольно просто. Невозможно из храмовника убрать храмовника. Поэтому когда ряса и доспехи ордена оказались неудел, Каллен приобрёл новые доспехи, которые сочетают в себе орлесианскую надёжность и ферелденский «шик». Металлические части всё ещё напоминают о прошлом храмовника, а укороченная и видоизменённая ряса, поверх нагрудника, служит ему вместо плаща, а мех, как водится, добавляет статусности и служит утеплителем от ледяных ветров Морозных гор. Что же касается шлема. Когда заказываешь у орлесианского кузнеца и говоришь «мабари», то нужно понимать, что изящная рука мастера империи львов просто не способна вылепить голову пса, потому что внутренний орлесианец резко против. Каллен об этом не знал и смирился с тем, что заказывать и ждать новый шлем — бессмысленно; — После пропажи Вестницы (вплоть до её возвращения) и по сию пору находится при деле Инквизиции, оставаясь на своём посту. После попытки закрытия Бреши, которая оказалась удачной только отчасти, получил внушительные травмы и шрамы. Его броня оказалась полностью уничтожена и пока кузнецы ждут материалы для ковки, а также по наказу целителей не участвовать в боевых действиях, Генерал занимается бумажной волокитой, сотрудничает с военными представителями стран-союзников и носит мундиры (по наставлению некоторых особо чутких к моде особ), чтобы поддерживать связи Инквизиции. Часть III ○ Пробный пост: Пока отправлю без, при необходимости напишу (только дайте тему, не люблю свободные полёты) ○ Связь: У пригласивших на роль амс ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Игры, комиксы, книги и др. доступные источники ○ Пожелания: Больше военных передвижений, много самокопания (не пустословной рефлексии, а подвижки в сторону улучшения общего состояния), социальное взаимодействие с командованием Инквизиции и союзниками, роман с Вестницей по умолчанию.
  2. 6 баллов
    Часть I DANIELLA DU COTEAU | ДАНИЭЛЛА ДЮ КОТО Nox (Нокс) > в доме магистра ее звали Эстель 9:15 ВД, человек Разбойник, Красный призрак* Наемная убийца ○ Способности и навыки: Общие и бытовые: ✔ Девять классов церковно-приходской школы. Поверили? Зря. Но какая-то версия образования все равно присутствует, потому что иначе ты бесполезный наемник, не способный прочитать чужие письма и посчитать количество золотых монет. ✔ Свободное владение торговым: читает, пишет, болтает, что хрен заткнешь. Мастерски обложит самыми лучшими болтами на аркануме и вызовет демона (нет). С момента побега уже собрала авторский сборник ругательств на самых разных языках, зачастую не до конца понимая их смысл. Зато красиво и с экспрессией. ✔ Полевая медицина на уровне перевязок из рубашек и вышивания крестиком. ✔ Если свалить все ингредиенты в один котел, то, может, получится убойное зелье? Сейчас проверим. ✔ Прокаченный навык скакать на табуретке в детстве перерос в уверенный навык верховой езды. ✔ Гарантированно не потонет, разве что под тяжестью прихваченного с миссии добра, с которым не расстанется из жадности. ✔ Эйдетическая память при таком воспитании и характере никак не мешает спать по ночам. ✔ Неприхотлива в быту и терпелива к разного рода неудобствам. Но это не значит, что она не будет возмущаться, если что-то не нравится. ✔ Артистичная лгунья. ✔ Ловкость рук и никакого мошенничества! Вы даже не поймете, что ваш карман обчистили, и не услышите убийцу, пока не скажет вам «бу!» на ушко. Боевые и профессиональные: ✔ Знакома с большинством видов оружия, но в совершенстве оттачивалось владение парными клинками и коротким мечом. ✔ Неплохой стрелок. Прицельно бросает и метает разные опасные предметы: кунаи, звездочки, вазы и бутылки... ✔ Акробатические навыки на уровне лучших циркачей Тревизо. ✔ Отличный следопыт, ориентирование на местности не провалит и найдет цель по легкому флеру страха. ✔ Знает теоретические основы магического искусства, понимает руны и может распознавать магические следы. Красный призрак*: Нанесение лириумных клейм превратило и без того опасную убийцу магов в невероятно грозное живое оружие, подчиненное своему хозяину. Лириум давал невероятные возможности, одновременно требуя высокую плату за предоставленное могущество. Нокс не понаслышке знает о ломке, от которой выворачивает внутренности наизнанку, а сам процесс нанесения клейм выжег в ней что-то человеческое. Она научилась с этим жить, пока красный лириум не начал распространяться по Тедасу с чудовищной скоростью. Чем больше ты бежишь от своих страхов, тем больше вероятность, что ты с ними столкнешься. Недозволенный спас ей жизнь, не дав сгинуть в муках и превратиться в чудовище. Вопрос лишь в том, какую цену ей придется заплатить за это в дальнейшем. ✔ Красный лириум увеличил ее физические показатели: она быстрее, сильнее и выносливее, все рефлексы обострены. У нее усиленная регенерация и повышенная стойкость к повреждениям. ✘ Хотя у нее и повышен болевой порог из-за обилия суровых тренировок и присутствия красного лириума в клеймах, она все еще испытывает боль в отличие от других «красных» созданий. ✘ Красный лириум запечатан внутри ее клейм, защищающих остальной организм от пагубного влияния скверны. Что не дает полного иммунитета к заразе или к контролю со стороны таких как Корифей или Имшэль. ✔ Нокс может использовать магическую энергию, чтобы мгновенное перемещаться на небольшие расстояния. Во время этого перемещения ее могут отследить только опытные маги и существа Тени. ✘ Она не может проходить через стены, но может попытаться таким образом через них перемахнуть. ✔ Используя магическую энергию, она может скрывать свое присутствие, становясь практически невидимой на некоторое время. ✘ И все еще рискует быть обнаруженной. ✔ Система свой-чужой с красными храмовниками работает в сторону «свой». А вот с людьми теперь приходится быть осторожнее и скрывать клейма куда тщательнее. Часть II > Katarina Du Coteau (League of legends) > Poppy (The Crown of Gilded bones) Рост: 1, 68 м Телосложение: Нормостеник Цвет глаз: Зеленые Цвет волос: Рыжие (подкрашивает в красноватые тона) Особые приметы: Шрам на левой стороне лица, затрагивающий глаз. Можно вывести магией, но зачем? Родимое пятно в форме полумесяца за правым ухом. Как интригующе! Лириумные клейма. Светятся. Зато удобно в темноте искать носки. Глаза тоже иногда светятся. Побочный эффект лириума. Звонкая. Если начать щекотать, то есть вероятность, что от крика лопнут стекла в окнах и барабанные перепонки. ○ Характер: - Страхи и слабости: Доверие — ее больная точка. Пережив тяжелое предательство в семье господина, что вынудило ее пуститься в бега, она старательно пытается ни к кому не привязываться. А когда понимает, что в душе что-то шевельнулось — паникует и пытается сбежать. Не то чтобы она не любила Тевинтер или боялась смерти, вовсе нет. Но вот возвращаться туда в кандалах в качестве рабыни к сыну бывшего господина совсем не хочет. Прошло несколько лет, а в памяти еще свежи воспоминания о том, как ее верность поставили под вопрос… просто за то, кем ее вырастили. Просто потому что ее боялись. И хотя отношения с Недозволенным сложились достаточно приятными, Нокс не без опасений ждет того дня, когда ей придется расплачиваться за спасенную жизнь. - Общее описание: Когда-то давно это был подвижный и веселый ребенок, чьи любознательность и неусидчивость доводили взрослых до нервного тика. Она стойко переживала выпавшую на ее долю судьбу, не жалуясь и упорно совершенствуясь во всем, куда ей позволяли дотянуться. Очень преданная, она любила свое ремесло и своего господина за жизнь, которую он ей дал, не замечая как ее используют. Она считала себя оружием и гордилась той рукой, что направляла ее. Но все изменилось. Боль во время нанесения лириумных татуировок словно выжгла что-то в ее голове, лишив разума и человечности. И без того острая на язык, она словно решила практиковаться в изощренности своих словесных издевательств над окружающими. Лишенная стыда и совести, она не признает личные границы и совершенно не чтит закон. Та еще вертихвостка, не стыдится собственного тела или анонимного секса. Ее выходки с фееричным весельем полностью соответствуют статусу сумасшедшей. Совершенно эгоистична и наглая до невозможности. Единственное, что она признает после смерти господина — это сила и мощь, перед которыми преклоняется в восхищении. Не строит планы на будущее, предпочитая жить «здесь и сейчас», беря от этой жизни все, а потому часто оказывается без средств к существованию — и тогда берется за свое ремесло охотника и профессиональной убийцы. Азартна, но не выносит поражений, психуя и злясь. Предоставленная сама себе после побега окончательно лишилась каких-либо моральных стопоров и ограничений, став источником хаоса везде, где оказывалась. С легкостью наобещает звезд с неба и тысячу удовольствий в постели, чтобы получить желаемое или просто подразнить. ○ Биография: Мне показалось, что у этой женщины не все в порядке с головой. Во всяком случае, выглядела она безумной, прижимая к груди кулек с плачущим ребенком. Чутье говорило мне, что что-то здесь не чисто, как будто она бежала от преследователей. Я не люблю встревать в дела со стражей Вал Шевина, но все же взял ее на борт, сжалившись над малюткой, которую явно требовалось успокоить и накормить. До самого Киркволла я их больше не видел, женщина притаилась в каюте, выходя только за едой и вылить ведро. Но это ведь не мое дело, не так ли? В порту она казалась гораздо спокойнее, чем неделю назад, но все так же озиралась по сторонам и стремилась скрыться от чужих глаз. Я слишком поздно вспомнил, что узор на тряпье, в которое был замотан ребенок, что-то мне напоминал. На тряпках, слишком дорогих для этой женщины, были вышиты гербы, которые я видел на флагах в Вал Шевине. О, Создатель, что же я натворил? - из воспоминаний капитана торгового судна Найти нужного ребенка на невольничьем рынке большая проблема. Мы с господином побывали уже в трех городах и магистр начинал терять терпение. Ему нужен был хороший товар. Достаточно юное создание, чтобы воспитать с нуля, и здоровое, чтобы вынести ношу своего предназначения. Наконец, его внимание привлекли работорговцы, яростно спорящие с каким-то господином. Магократ попытался надавить, что продажа рабов не из Тевинтера запрещена, и если они не уступят, он позовет стражу. Магистра мало беспокоили вопросы правопорядка, все его внимание было сосредоточено на ребенке. Мне было велено осмотреть товар. Я сообщил магистру, что это девочка и она здорова. Я практически не следил за ходом торгов, не интересуясь ценой. Единственное, что я запомнил, это имя, которое озвучил один из контрабандистов. «Даниэлла». Так ее звали до того, как попасть сюда. Откуда же ты, крошка? Магистра не интересовали такие мелочи. Сделка завершилась и мы наконец-то отправились домой. - из дневника личного целителя магистра Умброса Сколько ударов палкой может вынести шестилетняя девочка? Я вам отвечу: двадцать три. Двадцать три удара до того, как она эту палку отберет и побьет своего обидчика. Она знала, что в ближайшие дни может не рассчитывать на еду за такое поведение. Она приходила ко мне каждый раз, когда получала очередное наказание, но не ради жалоб или исцеления. Эстель забиралась на старый сундук в углу и, насупившись, следила за ходом моих магических изысканий. Перед уходом она каждый раз задавала один и тот же вопрос: «ты найдешь меня?». Хотел бы я знать, что она имела в виду. - из дневника личного целителя магистра Умброса Я готовил эту девочку восемь лет и по праву могу сказать, что она стала лучшим приобретением магистра из всех учеников, попавших ко мне. Завтра вечером ее ждет первое задание. Умброс хочет посмотреть ее в деле, отправив прямиком в гадюшник магов. Надеюсь, его целитель успеет подлатать Эстель после тренировки, было бы неловко отправить ее в платье на бал со свежими ранами. Кто бы мог подумать, что у этой девчонки больше мужества, чем у парней. Завтра она покажет себя и если миссия завершится успехом, ее по праву можно будет назвать убийцей магов. Она будет стоить каждый золотой, вложенный в нее. Умброс будет доволен. - из воспоминаний мастера по оружию «Это больно?». Ужасно больно, Эстель, но ты справишься. Ты просто должна это пережить. Конечно же, я не говорю ей об этом. Господин хочет повторить успех магистра Данариуса, вживив лириум под кожу своему лучшему убийце. Рискнуть бесценным приобретением! Будто ему было мало предыдущих экспериментов, в ходе которых у малышки даже изменился цвет глаз. Я все еще помню тот теплый ореховый цвет. Сейчас же на меня выжидательно смотрят два изумруда. Я буду все время рядом, Эстель. «Нокс мне нравится больше». - из дневника личного целителя магистра Умброса Эстель просто сошла с ума. В первое время после нанесения клейм она еще походила на себя прежнюю, собранная и смертоносная, выполняющая приказы своего хозяина. Сейчас я с уверенностью скажу, что боль в ходе эксперимента повредила ее рассудок. Да, да! Она иногда смеется, глядя в пустоту и, Создатель, я видел этот шальной блеск в ее глазах, когда она смотрела на свежие раны на учениках в зале. Она пугает меня. Лириум у нее под кожей дал ей невероятную скорость. Но какой ценой? Вчера она расковыряла ножом огромную дыру в стене, сказав, что стена ее подслушивала. Демоны задери! Умброс считает, что все в порядке и Эстель придет в норму. На всякий случай я стал спать с кинжалом под подушкой. Не хочу проснуться и обнаружить ее, стоящую надо мной. - из воспоминаний мастера по оружию С каждым днем ее выходки становятся все более пугающими, хотя задания она выполняет как всегда на высоте и без осечек. Слуги говорят, что она гуляет по ночам по дому, иногда напевая какую-то детскую песенку. Люди боятся ее. Вчера она заявилась, волоча за собой цепочку шлемов городской стражи. Они громыхали так, что переполошились даже в самом дальнем углу поместья. Она просто украла их! Воспользовалась своими навыками, чтобы срывать шлем прямо с головы! Восемь штук! А сегодня она принесла отрезанную голову своей цели. Весь вечер сидела и отчищала кость. Ей понравилась форма черепа! Магистр наконец-то признал, что у нее повредился рассудок, но он хочет использовать ее и дальше. Я слышал, как он спорил с мастером над оружием. Тот убедил его переселить Эстель в отдельную конуру, подальше от большого дома. Кажется, ее такое решение оскорбило. - из дневника личного целителя магистра Умброса Сегодня первый день прощания с магистром Умбросом. Такая нелепая смерть — оступиться на лестнице. Согласно тевинтерской традиции его тело пролежит в крипте, пока люди, знающие его, будут прибывать сплошным потоком чтобы попрощаться и выразить слова соболезнования его семье. Я никогда не видел Эстель такой подавленной и тихой и впервые заметил отголоски боли в зеленых глазах. Ее не пустили попрощаться со своим господином. Его наследник хочет избавиться от «сумасшедшей девчонки отца», хотя он просто ее боится, как и все в округе. Она бросилась прочь от крипты и мне показалось, что она плакала. Больше мы ее не видели. Эстель ушла. - из воспоминаний мастера по оружию Не приспособленная к жизни без направляющей руки, Нокс по первому времени буквально потерялась в открывшемся для нее мире. Постоянно перемещалась с места на место, зарабатывала на случайных заказах и воровстве и почти тут же тратила все полученные деньги просто из-за неумения рассчитывать средства. Иногда ее пути пересекались с представителями разбойничьих шаек: от унылого сброда до вполне организованных групп, которым, при случае, она старалась помочь. Как правило, работая с ними, она получала плюс-минус стабильный заработок или материальную помощь в виде крыши над головой и еды. В конечном счете это ее и погубило. В бородатые времена Нокс ради веселья украла у Затралана, одного из лидеров так называемых «Челюстей», амулет гильдии. Простой медальон, цена которому сущие гроши и проще выбросить, чем толкнуть на стороне. И именно он засветился у нее в ненужном месте в ненужное время, когда убийца промышляла на территории Орлея, выполняя очередной стихийный заказ на чью-то бестолковую голову. Амулет «Челюстей» сыграл с ней злую шутку и на Нокс началась настоящая охота в попытках схватить и повязать ради добычи информации, которой она все равно не обладала. Да кто ж ей поверил бы? Появившийся назойливый хвост загнал наемницу в снега Морозных гор — несовершенные клейма не позволяли ей долго пользоваться способностями и быстро выводили из строя, вынудив беречь силы и уходить «на своих двоих». Там-то и Нокс, и ее преследователи оказались на пути отряда красных храмовников. Главный страх столкнуться со скверной сбывался прямо на глазах. Битва была жаркой, но недолгой. На последних рывках, тратя остатки своих сил и возможностей, Нокс переместилась в сторону, спрятавшись в небольшой пещере. Ее мутило после стольких прыжков и трясло от боли: лириумные клейма были повреждены оскверненным мечом красного храмовника. Она понимала, что была обречена. Если не найдут и не добьют, так либо умрет от потери крови, либо от заражения, оставшись существовать безмозглым монстром. Она хотела себя убить, но не смогла, сдавшись собственной слабости. Он появился с приходом темноты. Тогда она решила, что смерть выглядит не так уж страшно — Нокс ничуть не сомневалась, что это последние минуты ее жизни. Его черные бездонные глаза полыхали багровыми крапинками, угрожающе вспыхивающими в темноте найденного ею укрытия. «Просто добей меня уже», — думала она. Он, словно читая ее мысли, усмехнулся и ответил «ни в коем случае». Она не помнила, как оказалась в его крепости. Помнила лишь эти пугающие багровые искры и крик, который рвался из надрывно сипящих легких, когда Недозволенный заклеймил ее красным. Лучше смерть, чем стать красным чудовищем, обросшим кристаллами и потерявшим рассудок. Нокс прислушивалась к ощущениям, наконец поверив, что она не умерла. Наоборот, она чувствовала себя необыкновенно живой и полной сил. Словно ее последние воспоминания не более, чем кошмарный сон, навеянный каким-нибудь демоном, что вытащил страхи из подсознания и здорово перекусил. Легкий шорох сбоку привлек ее внимание: ворон перебирал когтями по деревянной балке под потолком, косясь на проснувшуюся наемницу своими глазами-бусинками. Словно поняв, что его заметили, он громко каркнул и сорвался с места. Нокс нахмурилась и попыталась сесть, но ее остановил насмешливый голос, показавшийся смутно знакомым. «Не лучший выбор, но как знаешь». Он много говорил всякой ерунды, пока она упрямо вставала с кровати. Посматривал на нее так, словно она была тщательно исследуемым объектом, что сильно раздражало. Его взгляды были странными. Пугающими, заставляющими чувствовать неуверенность. И только взглянув на свое отражение в большом зеркале она поняла, что произошло. Ее глаза светились красным. Ее клейма изменили узор на теле, его стало больше и он… был красным. Лучше бы она умерла. «Плохой выбор». В отражении она заметила, как его взгляд полыхнул багровыми искрами и как он переместился в клубах черной дымки, вырастая за ее спиной. Его руки легли ей на плечи, почти по-отечески, почти покровительственно. И тогда она поняла, кто он. «Зови меня Имшэль». Она не станет чудовищем, которым боялась стать. Она будет много, много хуже. Ее свобода — длина его поводка. Ее жизнь — хрупкая игрушка в руках кукловода. Она объект исследования, маленький эксперимент скучающего невероятно древнего существа. Его красный призрак. Часть III ○ Пробный пост: А надо? ○ Связь: У администрации есть контакты. ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Все, что можно было найти. С небольшой поправкой на сроки давности и несовершенную память. ○ Планы на игру: Все мечтаю сделать кому-нибудь трепанацию черепа тупой алюминиевой ложкой.
  3. 5 баллов
    Сны. Странные сны утягивают так далеко от сегодняшней реальности, будто ты рыба, а они крючок на удочке удачливого рыбака. Одна шальная мысль, сквозная, как арбалетный выстрел разбивающий глиняный горшок, и ты уже оторван от реальности. Какие-то края сознания всё еще стараются цепляться за реальный мир, но чем дальше, тем пуще теряет внутренний компас чувство направления, не понимает где явь, а где игра расшалившегося воображения. Ведь всё воспроизводится из подкорки, те самые мысли-сквозняки становятся самыми важными — поутру их только не вспомнишь, спросонья себя пеняя за то, что сам себе своей дурацкой головой помешал отдохнуть, выспаться и быть на подъёме живее всех живых. И происходит то раз за разом, никаких перемен, а там где себя ругаешь уже мозоль набита толстенная, хоть ножом режь. Матиас, что называется, стрельнул у легко раненых солдат, что толклись у окошка казармы скрученное курево. Подкурил у одного из солдат и направился наружу, на свежий воздух, здесь ему было душно и темно, и не брал в расчёт того, как сильно мог приложиться головой. А теперь вот, мог бы взять в расчёт и списать на то, что другие бойцы ему, в общем-то кивают одобрительно и смотрят по-другому, не так, как до того, как гурьбой полезли в гущу, едва ноги унеся. Он всё еще помнил как шёл туда, всех сторонясь, на добровольных началах почти, выряженный в свои доспехи, да с новым мечом. Как тяжело было встречаться глазами с теми, кто теперь скалил зубы при виде, памятуя о том, что творил в той схватке, пусть и тренировочной, с тевинтерцами. Их он, к слову, тоже избегал. Дело привычки. Только привыкать нужно к самому себе. С этим, спустя некоторое время, становиться должно было легче, а сейчас как-то и не ощущается за плечами особо лишнего груза. Он останавливается у входа, который сторожит пара солдат и местные лекари, да простая прислуга снуёт через единственный ход. Одна из казарм плавно перешла в лазарет на постоянку. Недостатка в раненых не оказалось. А сойдя с дороги Матиас и решил дымить, тут и воздух свежее, и дух казарменный не так в голову лезет, и думалось, разумеется, легче. С чего он взял, что если будет рисковать своей башкой пуще других, то на него перестанут смотреть как непонятно на кого — и сам не мог ответить. Просто решил и всё тут. Еще тогда, на марше, когда снежок чуть в сторонке топтал от маршрута строя бойцов. Голову же, вроде бы, поправили, так почему мысли в ней всё равно наивные и дурные? Горбатого могила исправит, да и то, как оказалось, не факт. Ведь с самого начала, едва всё завертелось, началась котовасия, да отборная. Красные, Гордыня, да еще черт знает что. Рядом то и дело валились раненые или отступали выбившиеся из сил, но где ж там Матиасу было сдать назад, у него чем дальше, тем сильнее отходило назад всё, что отвечало за самосохранение. О, руки еще помнили, как без устали рубать мечом и подхваченным щитом с чужого плеча отбиваться. Недаром так сильно трясутся, что даже курево насилком до губ доносят. Или это от холода? Совсем не удивился, когда из мыслей вынырнул по пути к крепостной стене, ругаясь с кем-то из обслуги лазарета. Осла переупрямить многие пытались, да у того ж упрямство есть, да жопа, а с жопы ноги. Вот и прёт он прямо. И спокойно ему, спокойно… Сам не понимал Аркас, почему ему так спокойно. Они победили, да, но сам он получил, так сказать, премию, от которой на каждый шаг охота матом выругаться. Отлеживаться надо, отлеживаться, а он чуть ноги пошли — убрёл куда подальше. И пока идёт, лишь спокойнее становится. Засиделся он в застенках замка, исключая вылазки на задания, совсем без дороги остался церковный бродяга. А дорога манит ведь, словно бы из бродячьего народа стал совсем, и не манят дворцы, не манят деньги и крыша над головой. Хочется в путь. Хочется в дорогу. Вещмешок за спину, капюшон на голову и вдоль тракта, тропами, да по постоялым дворам, как раньше, ночлег за помощь. Где же теперь те времена и вернутся ли они? Перед глазами всплыла пасть Гордыни. С ней пришлось особенно тяжко тем, кто на одном участке оказался. Поди совладай с такой махиной, так в ответ она бьёт больно, что и подойти страшно. А не подойдешь — всё равно достанет. План исполняли все, но сумятица случалась отдельно кое-где, и от рвения свои же взбалмошно себя вели и лезли куда не просят. Разумеется из схватки с демоном, чья голова была бы запросто в его скромном списке, будь расторопнее и решительнее, выпал. Ну, как это бывает обычно. Чтобы отрезать силы противника приходится перебросить часть сил с одного места на другое, где рубка более понятная, только противник сильнее. Кажется, там себя удалось проявить неварранцу, как следует, в схватке пехоты на пехоту, с малыми оговорками, так как от мыслей о том, как его оружие врага бьёт сердце начинало колотиться сильнее, сбивая дыхание, а в голове картинки кровавые, и рык звериный сам хочет вырываться изнутри. Если бы не было так больно. Уже толком и не знал в который раз так «стрельнул» покурить. Рядом с караулкой развалился на скамеечку и чадил. Чудак-человек, вместо теплого лазарета, где и накормят, и напоят, и спать уложат, поперся наружу стрелять курево и мыслишки свои теребить. Ну а как же, раз спокойно так на душе — непорядок, значит. Вот когда ляжки все в одном продукте пищеварения, так это нормально. А покой он только сниться должен. Сны. Странные сны, которые случаются наяву. В пылу схватки ведь так увлекся, что отделился от своих и, по понятиям, берега совсем попутал, как самоуверенный дилетант, зарубившись один на два, полностью в успехе уверенный, не допуская сомнения, что удар пропустить может, или тут и голову сложить. Ума добавилось, вроде, но в драке-то позволил себе забросить всё, да подальше от себя. А потом такие истории заканчиваются болотом, жопой кверху в тине и странным происшествиям, после которых жизнь начинает новый виток. Так и тогда не столько драка погубила, сколько странное происшествие. Точнее — излишнее к нему внимание. Ведь говорили же, ну не нужно руки с глазами в бою разделять. А тут всего-то оглянулся в сторону на всполохи красного цвета, что мелькали то тут, то там. И было полно тут всех цветов, по палитре собирай и все найдешь, так нет же, глаз за эти уцепился, нарочно ища в них человеческий силуэт, словно бы там был кто-то живой и мечется, мечется. Ничего удивительного в то, что удар он все же пропустил, с размаху, булавой, от этих краснолириумных. И, кто бы знал, что было, если бы не этот чудо-доспех, что удар хоть и сдержал, но внутри устроил встряску знатную, но это сразу, а после удара даже такой детина, как Матиас, прилично пролетел так над землёй и знатно шлёпнулся, головой о камень приложившись. Ну, хоть не насмерть, и не растрёс ничего, но встать и дратьcя так сразу и не смог. А потому что силы экономить надо было. А теперь лишь сквозь пелену на глазах он видел, как к нему приближаются те, с кем он сражался. И всполохи эти красные ближе. Близко. С вещмешком, да приодевшись по погоде, следовал Аркас вместе с несколькими людьми к выходу за пределы крепости. Без докладов и чего-либо, просто встал и пошёл. Вот и задавать теперь вопрос ему не нужно, умный ли он, или дурак. На что только рассчитывал. Да ноги, без шуток, так просили дороги, и не беспокоило их как сильно болит в груди, и шагать быстро и длинно не получается. Просто какое-то время прогуляться, подальше от крепости, подышать дорогой, дать себе передышку, не притворяться ни солдатом, ни кем бы то ни было еще. Просто время один на один с собой. Разумеется его остановили, разумеется хотели развернуть, ведь выпускали ограниченное число людей и повозок. Да то ли заверение, что скоро вернется, и просьба, если стражи на воротах имеют что сказать, так пусть сразу наверх докладывают. Уж у кого у кого, а у них там на все горы и глаза, и уши, то ли по доброте душевной и за былые заслуги, дали пройти. И ноги сами унесли от маршрута, по которому поставляли припасы и шли люди, а вывели они ровно на ту тропинку, что вела когда то из Убежища к Скайхолду. Во сне ему ведь привиделось то, что привидеться не могло. В его сне, он словно бы смотрел на себя со стороны, бредущего по снегу, жмурившемуся от ярко-красного солнца, бьющего из-за горной гряды. Очень странные сны.
  4. 3 балла
    Дариус рассмеялся в ответ на попытки Дориана задеть его. Нет, правда, неужели он действительно рассчитывал на это? По части подколок на грани унижения и юмора он был на десятки очков впереди своего друга. У него было очень, очень много времени для практики. Причем не ограниченное правилами светского общества магократов, где любые подколки приходилось заворачивать в дипломатические фантики. Среди солдат в легионе можно было не стесняться в выражениях. Кажется, он выучил все возможные и невозможные ругательства еще до того, как выучил правильный способ приветствовать Архонта. — О, шокирующий, берегись моего огня в неожиданных местах. Огненная стена опала, разбиваясь миллионами горящих светлячков, сталкивающихся меж собой и вновь разбивающихся. Каждое столкновение порождало маленькие вспышки, из которых вылетало в два-три раза больше искр, безумной пляской танцующих по всему полю боя. Они кружили, словно назойливые мухи в летнюю жару, грозясь вот-вот залететь за шиворот или запутаться в волосах. Они не могли ужалить действительно больно, но могли стать причиной локального пожара. Но, самое главное, мешали видеть. Наблюдая краем глаза за действиями своего напарника, Дариус сконцентрировал вокруг себя плотный кокон магических потоков, что не давал чарам Дориана доступа к своему сознанию. Зацепившись об ледяной капкан, он нахмурился, поняв, что немного заигрался и потерял бдительность. Что ж, хорошо-хорошо. Дориан сумел его подловить, но вряд ли узнает об этом маленьком промахе с его стороны. Лезвие блейдстаффа скользнуло по образовавшемуся льду, сковыривая и разбивая успевшие обступить ноги морозные путы. — У тебя и самого неплохо получается, — Дариус хмыкнул на запрос Матиаса о помощи с Маркусом. С этим старым волком бодаться можно было очень, очень долго. С другой стороны… он мог заняться генералом вместе со своим напарником. В одиночку южанину не одолеть такого противника. Только время потянет, поразвлекает, отвлечет на себя. Но не выиграет бой. Дариус слишком хорошо знал своего наставника, чтобы это понимать. Какой бы незримый титан не стоял бы за плечами Матиаса, сколько бы теневой энергии в него не влили… не вытянет. Опыта не хватит, как минимум опыта взаимодействия с новоприобретенной силой, что стала, безусловно, сюрпризом как для Бойни, так и для затаивших дыхание зрителей. Или он мог плотно заняться Дорианом, выводя мага из игры. Жаль, что очень быстро, но затягивать такое противостояние становилось несколько опасным. Если он навяжет Дориану более плотный бой, то Маркус быстро переключится на защиту. В противном случае генерал останется один на один против своего сына и темной лошадки в лице южанина. Вряд ли его это бы сильно обеспокоило — Маркус Люциус вполне мог выступить один против целого отряда и выйти при этом победителем. Но Дариус вынудил бы его буквально пожертвовать напарником. Пошел бы Бойня на такой ход? «… так нападай как следует». Матиас был прав. Время для прощупывания чужих возможностей закончилось, начинался настоящий бой. И пусть Дориан на него будет обижаться, но пора уже показать, что все эти напыщенные дуэли в Кругах между магократами не стоят и выеденного яйца. Магия запела, клубами дыма окутывая фигуру Моранте, что чуть ли не растворилась в воздухе. С гулким звуком энергетические потоки перенесли его аккурат к Дориану, выпуская Дариуса в реальный и живой мир с уже занесенным посохом. Один оборот: лезвие блейдстаффа касается плоской частью голени Павуса, с силой ударяя по ней и выбивая почву из-под ног. В лучшем случае дружище с неделю будет плакать о гематоме, демонстрируя свои страдания кислой миной и драматично хромая. Пусть-пусть. Не по лицу же набалдашником треснул, хотя мог. Дариус провернул посох за спиной, грозясь нанести последний «удар». Камень в изголовье горел, словно маяк в ночи. Магия или физический удар? Он так и не решил. Возможно, именно это давало Дориану мизерный шанс на последний акт спасения от Маркуса, за которым Моранте перестал следить.
  5. 3 балла
    Свыкнуться со своей ролью в таком бою, как оказалось не стоило больших трудов. Немногим оно отличалось от классических турнирных схваток дуэтов. Простые пехотинцы становятся центром схватки, эдаким катализатором. А стрелки разбираются между собой, в случае успеха переключаются на оставшихся бойцов. Правила старые, обстоятельства новые. Фокус был в том, что каждый из здесь присутствующих обладал магической силой, у каждого были определенные способности. Но не каждый знал, как они работают. Матиас с этим как раз повезло, если можно так сказать, ведь нихрена-то он не знал и не понимал, как работает это всё. Крутил в голове всё сказанное Имшэлем тогда в пути, первую схватку и первые предупреждения относительно того, как работает это всё, и какой может быть вред. И, что-то понимая в магии теоретически, благодаря своей храмовнической подготовке, и малую крупицу опыта применения, он решил, что будет действовать инстинктивно, доверяя своей природе. Пусть в нём изменилось много, но сама его суть никуда не делась. На ней всё и держалось. Как на своеобразном скелете. Если надломится — на этом и закончится бывший храмовник, а ныне… Определять себя каким-то точным словом предстояло привыкнуть. Пока что он был в себе, и даже больше. Какой-то лучшей версией себя. И то не пустые слова. То лишь подтверждение с ним творящегося. Когда бы еще он смог полезть в драку с тевинтерскими мастерами и не уступить им в первом же размене. Драка дракой, а мысли от неё несколько удалились. Хотелось ответить на вопрос, простой и закономерный — почему он сдерживается прямо сейчас? Что ему мешает выпустить наружу свою силу, дать настоящий бой Маркусу и Дориану, всколыхнуть их устоявшиеся связи своим вмешательством, внести сумятицу, попробовать выйти победителем? И вопрос совсем не в том, что Матиас себя сдерживает осознанно. Нет, это где-то внутри него, не даёт выбраться силе наружу. Кто-то словно управляет этим внутри него и настрого запрещает. И это, совершенно точно, он сам. На словах он поверил Имшэлю, на деле принял это, как новые обстоятельства его жизненные пути. Но позволил ли он этому стать частью себя? Вспыхнувшее пламя на оружии вывело из размышлений, которым в бою не место. Но тут хоть верь, хоть нет, но в драке было куда спокойнее, если бы с этой троицей нужно было бы сидеть за одним столом и праздно проводить время в ожидании чего-то. Тут, казалось, самое место не в меру везучему неварранцу. И он, кажется, начал получать удовольствие. Поднял меч перед собой, наблюдая магический огонь его покрывший, и будь он неладен, но стоявшие напротив него Маркус и в своей позиции Дориан, могли увидеть, как огонь, напугавший в далёком детстве маленького ребёнка, навсегда оставшийся вещью если не пугающей, то заставляющей сбавить шаг, отражался в глазах, которые совершенно не боялись этой стихии. Ведь Матиас понимал её природу, он её чувствовал. Магия. Она здесь. И совершенно неудивительным для него самого стало то, что он засмеялся. Еще живее и громче, когда его щит покрылся символами, что прочесть он был не в силах. Здесь повсюду была магия, уж постарались чародеи, так постарались. Энергия чувствовалась повсюду, словно бы арена потеряла свою прозрачную воздушность, а стала напоминать собой своеобразный кисель из переплетающихся волн или чего-то похожего. Нужно было только поймать одну. И тем Матиас и был уязвим, для него все было ново и он отвлекался. Он попросту не заметил, как под него шагами грязь начинала вязнуть и замерзать. Маркус решил отойти от роли простого бойца, что логично. И Дориан не упустил возможности насолить, сплетя заклинание, которое на какое-то время смешало в голове неварранца мысли, картинку в глазах сжав, от чего показалось, что голова кружится и звуки через уши шли придавленными, искаженными. Матиас потрёс головой, вытреся все лишние мысли из неё, зло стиснул зубы и зыркнул в сторону Дориана так, что будь во взгляде по две огненных стрелы — они нашли бы цель. Храмовника удумал пронять таким. Пусть и бывшего. Но не лириумом единым и молитвами, подготовка никуда не делась. Выгодно быть темной лошадкой. Всегда есть чем удивить. Сохранение рассудка в порядке, последовательность мыслей, разработка плана и его применении. Огненное шоу, которое устроил Дариус занимало соперников больше всего. В нём было очень много опасности. Но то ли Аркас прочитал план неверно у своего партнёра, то ли это в нём заговорили эмоции, да решил он, что общая картина, что развлекает всех без исключения своим светом и жаром — будто бы сцена. А ключевой на ней должна стать фигура актёра, что решительным исполнением своей роли решит исход битвы, как и предопределит финал постановки. - Ты бы хоть постарался, - сквозь стиснутые зубы подобная фраза была равносильна прямому вызову демонстрации способностей. - Меньше усы расчёсывай, больше тренируйся. А с ледышками, что покрывали ноги и твердили грязь, разговор был куда красноречивее. Не зря же в его руках меч огнём пылал. Матиас чуть ли не демонстративно рубанул острием меча по земле рядом с собой, продолжая тем самым сравнение холода и жара. А сам на диалог двух знакомцев об отступлении лишь добавил: - Этого-то заставишь оступить, а? Магическая энергия вокруг стала так осязаема, как никогда. Бывший храмовник в последний раз подумал о том, что же его всё-таки сдерживает на самом деле. И почему он не может… Как вдруг, словно бы сорвался амбарный замок с ворот и те стали медленно распахиваться. А из них энергия, та самая, что витала рядом, но была будто недосягаемо. И проникла энергия туда, где её так ждали, где её так жаждали. В руки, ноги, тело. И, самое главное, голова не задурманилась, как тогда в лесу. Наоборот, это было похоже на контроль. - А я попробую, - тонкий тихий шёпот, каким он никогда не пользовался, будто себе самому сказал, а слышали, наверное, все, судя по объявшей его на миг тишине. И рванул ли он с оружием вперед, да навязал ли Маркусу рубку? Нет. Два длинных шага, неестественно быстрых для него, твердых и на третий сильнейший толчок от земли, с выставленным вперед щитом. Не для того чтобы ударить, сбить с ног или навредить. Нет — сдвинуть Маркуса хоть на шаг назад, доказать что-то себе. Толчок, сила в руках так ощутима, и щит зачарованный под весом тела Матиаса ударяется в Люция, со звуком доселе неслышанным. Пусть в этом броске было мало толка, и отлетел после такого неварранец на те же почти шаги назад. Но вскочил быстро на ноги, довольный собой, снова подняв оружие и пригласив своего противника атаковать, приопустив щит и меч, чувствуя, что Тень его спасет от фатального удара, полностью в этом уверенный. - Не отступишь, так нападай, как следует, - вызывающий кивок головой, знак вызова, не иначе и почти такой же кивок в сторону Дориана. Нет, даже с одним вряд ли сдюжит. Но это время и место для действий Дариуса. Развязка близилась стремительно.
  6. 3 балла
    Договориться-то они договорились, а Дориан при всей теплоте и своеобразной поддержке со стороны Маркуса остался совершенно не готов к тому, какой именно бой его ожидал. Серия заклинаний, выпущенных на волю столь быстро, что их плетение составляло цельную общую картину, была не просто эффектной, как пресловутые мотыльки, она было эффективной, даже слишком. К тому же, когда тактику и технику южанина он мог оценить только с небольшой высоты своих поверхностных знаний о ведении ближнего боя с чем-либо кроме блейдстаффа, тактика и технику Дариуса он мог оценить по её полному достоинству. Он оценил… И воспринял, как вызов. Дариус наверняка не просто так решил начать их тренировочное сражение таким образом: разрушая планы соперника и атакуя скорее чтобы показать могущество, чем действительно ранить. Он уже победил, хотя бой только начался, уже демонстрировал своё типичное полу-шутливое превосходство. Единственное, о чём Дориан мог только догадываться, это зачем, ради чего весь этот театр? Вряд ли от искреннего желания унизить, пусть и без оглядки на тот факт, что именно унижением он и рисковал. Именно поиск причины занимал и без того воспалённый мозг альтуса, а не попытки понять, на полном ли серьёзе на него нападают, ведь тут ответ был очевиден. Дориан Павус был умелым дуэлянтом, быстро и жестоко ломавшим слабых и заносчивых противников, а сильных и достойных сражавшим хитростью или моральной выносливостью, но он не был солдатом. В опыте реальных сражений Дариус действительно стоял выше него без всякого сарказма, да и в самой технике использования боевой магии он мог его обыграть. Они оба это знали и у этого была одна простая причина: пока Дориан сидел в лабораториях и библиотеках, Дариус либо учился убивать, либо уже убивал; пока Дориан воспринимал свои лучшие дуэли как магическую партию в Королевы, Дариус умел вставить большой волшебный нож промеж лопаток и дать волшебного же пинка на ринге. Так зачем всё-таки весь этот фарс меж людьми с абсолютно разными жизненными путями? Дориан максимально постарался и не уронил завороженно челюсть, только одарил издевательскую ремарку саркастичным смешком. “Малыш”, значит? Вот в такие игры они сейчас играют? Превосходно, ибо по части всяких уменьшительно-ласкательных он был просто профи. – Да что ты говоришь, сладенький? – с иронией промурлыкал он в ответ, – Должен напомнить, что в твоём желании поставить меня на колени я совершенно не виноват! Хотя признаю – неплохие фантазии. Он быстро обратил внимание на план Маркуса и, только сдвинувшись с поражённой заклинанием друга земли, подействовал соответствующе, при этом не отступая до сих пор от своего менее калечащего плана. Его посох засветился яркой магией духа, которая, словно контраст к магии Дариуса, не исходила из чародея плавными волнами, а резко вырывалась наружу быстрым пульсом. От первой пульсации воздух вокруг Дориана блеснул перламутром – он усилил свои щиты, не желая быть награждённым обожжёнными пятками. Вторая пульсация долетела до Маркуса, награждая его меч той же полупрозрачной перламутровой аурой – его без того сокрушительные удары были усилены. И наконец Дориан, прокрутив посох в воздухе разве что ради шоу, направил его прицельно на своих оппонентов, выпуская третью пульсацию. Эту невидимую сначала волну силы разума мог почувствовать и Маркус, когда она нарочно обошла его и столкнулась по очереди с Матиасом и Дариусом. Резкий удар был призван оглушить, заставить застрять на месте, чтобы заморозка сработала лучше. Дориан двинулся вновь, избегая преследовавшую его лаву, и снова хмыкнул. Даже если он проиграет сам бой, он не хотел проигрывать битву подколов. Не на этот раз. Не в этой абсолютно безумной ситуации, родившейся в гениальном на развлечения разуме Дариуса Моранте. – Мы оба знаем, что ты умеешь самое горячее пламя в самых неожиданных местах, дорогой… Но не стоит забывать, что я из нас всё равно более шокирующий. В свободной руке его появился опасно дёргающийся и словно готовый в любой момент взорваться шар молний, но в движении ладони снизу вверх он постепенно испарился. Взамен молнии начали прорываться из мокрой, промёрзшей грязи вокруг обоих оппонентов, делая подготовленную для них ловушку не просто неудобной стратегически, но ещё и крайне кусачей.
  7. 3 балла
    - Договорились. Маркус спокойно, даже тепло улыбнулся. Так, как всегда улыбался своим солдатам, когда они нуждались в его поддержке, в осознании того, что рядом с ними находится их командир, который не сбежит в трусости, не отдаст глупый, самоубийственный приказ. Командир, что станет неприступным бастионом в любом бою. Не гарантией спасения, конечно же, потому что даже лучший не способен спасти всех. Нет, только гарантией уверенности. Вряд ли юг часто видел нечто подобное. Вряд ли видел настоящую свободу, которую мог позволить себе маг. А маги в тренировочном круге были свободны. Ограничения, что они выставили себе, были лишь их волей, желанием не убить тех, кто им дорог. Но они были свободны в своей воле. И эта свобода была прекрасна. И естественна для любого тевинтерского мага. Тугим импульсом Маркус ощутил сплетаемое Дорианом заклинание. Молодой альтус выбрал не зрелищные стихийные заклятия, а тонкую, незримую, но не менее эффективную магию разума. Но генерал Люций всё же концентрировался на своём противнике. Этот южанин, Матиас Аркас, был неплох. Явно не рядовой солдат, учившийся сражаться только на плацу или же плечом к плечу с такими же как он, простыми бойцами, знавшими только стандартные приёмы. Конечно же, Дариус Моранте не выбрал бы такого. Ловкое, быстрое движение, и удар генерал уходит в пустоту, огромный меч рассекает воздух, но Люций не теряет контроля и не выходит из равновесия, клинок замирает и резко меняет направление, оказываясь перед тевинтерским магистром. Атака, оборона, готовность к следующей атаке. И она бы не заставила себя ждать, если бы Люций дрался с этим воином один на один, если бы мог позволить себе дикий, энергичный ритм ближнего боя только на оружии. Но Дариус разошелся не на шутку. Это было красиво. Маркус Люций мог гордиться своим учеником. Впрочем, он уже давно им гордился. Гордился своим сыном. Смотрите, южане, на что способна свободная магия Тевинтера. Да, Маркус не ожидал такого боя. Но был к нему готов. Магическая защита трещала и прогибалась под мощной атакой, но Люций был готов к такой атаке. Рассыпающийся щит напитывался магией, восстанавливался, подпитываемый внутренней силой генерала, силой, которую тот как будто вытягивал из мира вокруг и пропускал через себя. Щит дрожал и тонкими искрами даже переливался в этом круговороте магической мощи, но не сдавался. Маркус не сдавался. Он с интересом смотрел на пламенные узоры, вспыхнувшие на оружии Аркаса. Дариус не изменял себе. Огонь, стихия, которая ближе всего была Моранте. Генерал Люций перехватил свой меч покрепче. Выражение его лица словно говорило – почему бы и нет? И по лезвию вверх, извиваясь, скользнули алые искры, поджигая черный металл, расходясь в стороны вихрем свирепого, жаркого пламени. Кто-то бы сказал – глупо. Глупо использовать ту же стихию, что и противник. Так говорят те, кто не видел, как спасаются от случавшегося после особо сильных гроз пожаров в полях и лесах. Если пожар нельзя потушить, ему на встречу пускают свою стену огня. Маркус не наделся потушить порожденный его учеником пожар. Но мог ответить своим. Люций воспользовался тем, что его противник не перешёл в атаку. Он скользил рядом, дразнил, но не нападал. И генерал Бойня использовал эти драгоценные секунды мнимой передышки, чтобы сплести свою собственную огненную стену. Он спешил, выбрасывал детали. Ему не надо было, чтобы его стена двигалась, лишь огненным вихрем возникла ревущей преградой на пути приближающейся стены. Утраченную тонкость заклинания он замещал вложенной силой, благо её у Люция было хоть отбавляй. - Разве кто-то собирался отступать? И следующим своим движением Маркус обратился к стихии, которую он не слишком жаловал, но которой никогда не пренебрегал. Ко льду. Короткий взмах рукой и земля под ногами начала покрываться инеем, грязь замерзала под ногами у Аркаса, вверх потянулись нити голубоватого льда, стремясь приковать его к месту, не дать сделать следующий шаг. Сделать лёгкой добычей. Тоже самое происходило и под ногами Дариуса Моранте.
  8. 3 балла
    Вальтер просыпается от резкой, сковывающей боли. Приходит в себя, вырываясь из цепких щупалец омута небытия, скулит побитой собакой и часто, натружено дышит. Озирается по сторонам, желая вскочить, хотя бы сесть, просто сесть, спиной почувствовать нечто другое, чем мягкость кровати, каменное или деревянное, твёрдое. Воспоминания последних часов в сознании приходят непозволительно медленно, с ноющей беспрестанной мигренью и лишь одной навязчивой мыслью — всё это поскорее забыть. Чьи-то мягкие руки кладут обратно и убаюкивают. Или не мягкие, просто ему и его затёкшему, кажется, во всех местах телу так кажется. Возможность ворочаться приходит волнами, щиплется, как крохотные молнии на пальцах заклинателей. Только правая сторона молчит, как ватная, мёртвая. Мерзко. Перед глазами плывёт, а что не плывёт — лучше бы поплыло. Какие-то люди, какие-то тени, какие-то разговоры. В ушах тоже звенит. От боли больше, чем от удара. Как после взрыва в Киркволле. Вальтер знает, в полутьме Бреши сложно определить время суток: вечные сумерки; но всё же оборачивается к окну, — тому, что должно быть окном, оттуда дует — наблюдая за зеленовато-красным закатным маревом. Похоже на кровь. Пахнет тоже кровью. А ещё эльфийским корнем, спиртом и алхимическими реагентами. Значит, он в лазарете. Значит, они победили. И выжили. Большая часть. Он был на передовой. Не закрыли бы Брешь — вряд ли бы вытащили. Не до того. И не того. Есть куда больше людей, ради спасения которых можно и нужно лезть в пасть к демону. На периферии сознания слышится крик, а потом — отвратительный запах: кому-то повезло меньше, по пробуждению его вывернуло. Где-то едва заметно изменилось плетение, лишь для того, чтобы окутать страждущего голубовато-белым сиянием. Усмехается одним уголком губ: — на большее он сейчас не способен — даже в таком состоянии он обратил внимание, не перестал быть храмовником. Челюсть перехватывает спазмом застаревшего шрама, и Вальтер снова скулит. Поднимает руку, желая поправить — то ли подушку, то ли лицо — вместо этого видит обгоревшее нечто. Тонкую кожу, перекошенные мышцы и чёрную линию вен вплоть до середины запястья. В нос бьёт резкий запах жареного. Кажется, до того тот был привычен, не заслуживал внимания. Или Вальтер провёл в темноте так долго, что уже и забыл, как можно жить без этого запаха. Морщится, пытается пошевелить пальцами — безуспешно. Вместо них костяные обрубки и часть кровавого месива. Кажется, это была Гордыня. Огромная молния. Вспоминает лицо Кассандры. Как закрывал своим телом, буквально рукой. Потому что она Инквизитор, и если не выживет — всё развалится. Кто встанет на её место? Вечно занятая Жози? Тюфяк-Каллен? Может, ебанутая на всю голову после пыток Лелиана или дикарка-вестница? Он не допустит этого, только через его хладный труп. Меньшее, чем он может отделаться. Металл слишком хорошо проводит электричество, кожа — куда сложнее. На то был расчёт. А дальше — молиться Создателю. Понимает, что хотел пожертвовать собой, как и многие разы до, потому что больше нет смысла жить, не в таком мире. Когда-то цеплялся за дружбу, за Орден, за андеров. Сейчас же ничего нет. И с этим «ничего» легко прощаться. Раз, и будто никого не было. Но Создатель упрямо возвращает его, каждый раз, будто действительно для чего-то нужен. Будто действительно Избранный. На память остаются лишь шрамы. Всё его тело — шрам, такое же искорёженное, рваное и неправильное. Мерзкое, как полотно сумасшедшего художника или огромные трещины в сухой и мёртвой пустыне Мердайн. Вальтер вновь смотрит на руку, с маниакальным интересом разглядывая каждый выдранный кусок мяса, каждый кровоподтёк. От осознания того, какой она будет после, хочется то ли рассмеяться, то ли повеситься. Хочет спросить, какой сейчас день, жива ли Кассандра, Адальфус, Призраки; сколько людей полегло, а сколько вот так — покалечено, не отступают ли они вглубь Морозных гор, как после Убежища, не умирает ли он, а это — лишь ему кажется. Это было бы очень прискорбно, но очевидно. Иначе почему столько боли, почему всё расплывается? Вместо этого только кашляет, привлекая внимание; руки вновь начинают маячить перед его глазами: поправляют подушки, подтягивают к ним спиной и ненавязчиво нажимают на плечо, заставляя отпустить то, что когда-то было его запястьем и пальцами. - С чего такая забота? Или мне посмертно успели присвоить звание героя Инквизиции? Очередной приступ кашля не заставляет себя ждать, но Вальтер, будто назло ему, лишь ухмыляется. Не так он мечтал начать диалог после очередного возвращения из самой Тени, но и это тоже неплохо. Шутит, значит всё ещё жив. Значит, не всё потеряно. От этой мысли на душе становится легче, даже рука болит не так сильно, а всё тело не ломит, как после слишком обильной дозы. Жаль, шутками нельзя это вылечить. Тени становятся отчётливей с каждой секундой: лекари, маги, даже несколько усмирённых. Все они работают на износ, некоторое время даже не обращая внимания на очередного выкарабкавшегося. Не уходят только руки. Вездесущие руки. Их слишком много для него одного. Вальтер переводит взгляд, чтобы сфокусироваться, поймать от предплечья к лицу, видит морщины и суровый, пусть и знакомый взгляд. Забавно. Ему говорили, что у целителей даже в возрасте мягкие касания. Но не настолько же. - Не думал, что Андрасте выглядит так, Шрам. - Не думал, что ты ослушаешься приказа Гриффита «держать строй» и выживешь. - Это радость? В горле сухо, слишком, он бы сказал много больше, попытался оправдаться, потому что Инквизитор важнее какого-то строя и каких-то приказов, но не может: потерять голос окончательно уж слишком не хочется. Отчего лишь нескладно язвит, сверкая глазами. Наверное, со стороны это кажется очень глупым. Не лучший разговор после пробуждения. Но лучше так. Вальтер бы не потерпел жалости. Он хочет спросить о воде, но её тут же подносят, подавая прямо к лицу. Как маленькому. Морщится от отвращения, — к самому себе или к нёсшему? — но всё же принимает, глотая, жадно, до последней капли, как в первый раз, или последний. Как тогда, в пустыне. Не может напиться и взглядом просит ещё. В желудке сводит от спазма, урчит так, что слышно на всю палату. Сколько он не ел? Кажется, не так много. Или всё же много. Странно чувствовать себя голодным. Странно вообще что-то чувствовать. - Мы волновались. Не все конечно, но многие. Бернхард потерял ногу, пытаясь тебя спасти. Некоторые… - Лучше не надо, тебе не идёт, - прерывает так же вероломно, как начал; не хочет слышать о чужих слезах, о горечи, да о чём угодно таком: не на поминках, не на его поминках. - На войне умирают. Кому, как не лекарю, это знать. И лучше мы, чем гражданские. Кряхтит, поднимаясь, тоном пресекает любую попытку продолжить такой разговор. Скоро сюда набегут «неравнодушные». Начнут справляться о здоровье, мешать, жалеть, плакаться. Лучше бы дали пожрать или отстали, но первое всё-таки предпочтительнее. Хмурится, тут же меняясь в лице, не направляет внезапный приступ злости на Шрама, в целом на всю ситуацию. - Что с рукой? - Мы пытались её спасти. - И? - Нужен сильный Духовный Целитель. И то не факт, что она будет работать как прежде. - Тогда отрезайте… Слова выходят сами собой, на выдохе. Вальтер на мгновение удивляется даже, как легко сказал это, как посмел заикнуться, подумать даже. Руки — его хлеб, его инструмент, как левая так и правая. Как он будет вскрывать замки? Как сражаться в прежнюю силу? Как забираться на деревья и крыши? Без рук он станет никем, очередной канцелярской крысой в тылу Инквизиции. Столько стараний — и все насмарку. Нет времени брать что-то ещё и переучиваться, нет средств, нет целителей. Никто не задумается о такой судьбе. Его, солдата, одного из многих, судьбе. Не Каллен же потерял, не один из тевинтерских послов, даже не вестница. Тогда бы засуетились. А здесь… Из альтернативы рассмеяться и повеситься все больше хочется вешаться. Смотрит на Йозефа, у того такие же чувства: понимание и будто бы многовековая печаль. Скольких таких людей он лечил, скольких поставил на ноги? Вальтер — лишь очередной в длинном послужном списке. Просто… чуть более знакомый, чуть более свой. Чуть более андерец. Природная злость не поможет: как не старайся, на ней не отрастишь руку и не станешь цельной боевой единицей. Но это неважно. Так случилось, значит такова его судьба. Не в дверь, так в окно. Не на передовой, так в тылу. Не бок о бок со своими, так в иных боях. Он отомстит, он будет полезным, он встанет одним из первых в новом витке жизни Ордена. Вальтер не из тех, кто сдаётся. Хоть когда-то сдаётся. Потому он попытается. - Ты уверен, Вальтер? Дороги назад уже не будет. - Не стоит питать ложных надежд, Шрам, они имеют отвратительное свойство не оправдываться. Я готов. Трижды готов, если это понадобится. - Уж надеюсь, что нет. От игры слов, странной, непреднамеренной, Вальтера перекашивает. Он смеётся, грубо и гулко, переходит в сип на последним дыхании. Вслед за ним, понимая, смеётся и Йозеф: у андерцев одно на всех профессиональное чувство юмора. Слава Создателю без шуток про маток, стары уже для такого. Да и не к месту. Порождения тьмы далеко, а Тропы — последнее место, куда нужно спускаться Ордену. - Только одно… не погружай меня в сон. Снимай боль, прикладывай компресс и эльфийского корня, но не погружай туда. Я хочу видеть, как уходит моя прежняя жизнь. «Я хочу чувствовать...» … В тот день из палаты не доносится ни криков, ни стонов, лишь пение топора, тихий шёпот, одинокий всхлип и тишина; короткие андерские молитвы о новой, лучшей жизни и изредка карканье восседающих на окне незримых спутников смерти — почтовых воронов. *** Каждый новый день похож на предыдущий, как многочасовой ритуал: к нему приходят лекари, промывают обрубок, накладывают новые компрессы, перевязывают и иногда кормят, частенько это сопровождается многозначительными вздохами, покачиванием головы и вливанием магии. Вальтер даже почти привык, пусть иногда голову и посещают смрадные мысли взломать окно вилкой и сбежать: на дело ли, в свою комнату, в подвал, из Скайхолда, обратно в пустыню, хоть куда-нибудь. Наверное, потому ему дают только ложки. Однажды попросил нож, чем заслужил слишком красноречивый взгляд от Йозефа. Тот посмотрел то ли как на идиота, то ли как на сумасшедшего. Больше не просил. Как будто при желании не убьёт никого злополучной ложкой. Или не вскроется сам. Исключительно от всепоглощающей скуки и однообразия. Он считает дни по рассвету и тому уже радуется, потому что рассвет в Скайхолде — это что-то новенькое. Кругом тишь, нет ни единого слуха о чужих вылазках, ни одного бедолаги, поступившего издалека. Будто время остановилось или сам лазарет где-то на грани между сном и явью, в ином измерении. Мерзопакостно скучно. Только кто-то из своих временами приносит новые или старые книги. Однажды принесли крохотное зеркало, чтобы выглядел хоть сколько-нибудь презентабельно, если придёт кто-нибудь из Ставки Командования. Ему кажется, что нет. Грядёт Первый день, первый праздник в лучах нового солнца. Не время навещать почти павших. Не время печалиться. Но об этом Вальтер не говорит. Лишь принимает «подарок», впервые за долгое время подолгу себя в нём рассматривая: хоть какое-то развлечение. Выглядит жутко. Синяки под глазами так и не исчезли, а кожа не подтянулась слоем природного жира. Тот же почти демон, почти мертвец, только вместо руки костяной обрубок, а от него ветвями сухого дерева чернеет шрам от молнии. Вплоть до груди и застаревших рубцов там. Как кровавая татуировка. Напоминание. Кусает губы и морщится, трогая; ему говорят: не стоит, но он не слушается. Кожа новых рубцов шелушится, почти пылает, хочется разодрать, до крови, до белых костей, только чтобы этого не было. Его одёргивают каждый раз, едва завидев. Но у лекарей много работы, а он один. Потому после всегда возвращается к зеркалу... … Звук шагов Бетти он узнаёт из тысячи: тихая, скользящая, лёгкая походка лучника. Потому не отшатывается, когда тот подходит, лишь нарочито медленно отставляет в сторону недавно начатую книгу и зеркало. Смотрит с привычным вызовом и точно такой же привычной ненавистью, пусть в душе в кое-то веке рад этому посетителю — тот пусть дурное, но всё же развлечение. Скалится, поднимая брови, лишь одним своим видом спрашивает об очевидно очень важной цели визита и ставит на место. Это почти игра. Почти дружеское приветствие. - Так-так-так, кто у нас тут уже вторую неделю лежит на больничной койке. Ну что, как тебе такая жизнь? Привыкай. Дальше будет дом скорби. И новый позывной. Однорукий бандит, да. Пожалуй, тебе подходит. - Если ты решил застать меня врасплох своим внезапным появлением, то нет, у тебя ничего не вышло, - привстаёт, здоровой рукой упираясь в холодную стену, — большего Бетти на заслужил —поправляет спутавшиеся, почти слипшиеся волосы, открывая лицо, и продолжает смотреть, остро, глаза в глаза, будто бы ничего не было. - Скажи, ты так долго не появлялся, потому что придумывал столь искромётную шутку? - Язви сколько хочешь, Фенёк. Но это у тебя нет руки, а я выбрался из-под этой вашей Бреши целёхоньким. Демоны и демоны, ничего необычного. - Мудакам всегда везёт. - И это всё? Знаешь, я ожидал большего. Они почти синхронно презрительно поднимают левую бровь и надолго замолкают. Слышится только стук сердца и напряжённое дыхание. Вальтер отворачивается, с упоением ловя столь непривычную для общества Бетти тишину. Они оба любят слишком много болтать, и оба язвят, как проклятые. Когда-то сходились на том, теперь же… он не знает, как назвать это лучше: идеальные враги или заклятые союзники. Это гнетёт, это бесит, но он не сделает первый шаг к примирению. Бетти неправ в своём видении мира, его не смогли изменить ни Сельма, ни Гриффит. Не сможет и он. Он даже не знает, получится ли у Инквизиции. Краем глаза видит, как тот, наплевав на любые правила, достаёт самокрутку с огненной руной, прижигает и тут же закуривает. Скалится, сильней отворачиваясь. В крови вскипает новая жажда, к сладковатому запаху, дурманящему вкусу и лириуму. Сколько он не принимал его? Наступило ли время для дозы? Предоставят ли ему её вообще, учитывая все обстоятельства? Хочется попросить, лишь бы заглушить эту жажду. Но Вальтер не станет, сколько бы слюней не пустил, гордость дороже. Потому что прекрасно понимание: Бетти издевается. - А ведь мог просто сказать «пожалуйста», а не смотреть голодным псом. Бетти давит ухмылку; кажется, ему совершенно плевать, что всё это могут увидеть лекари. А потом выгнать. В первую очередь конечно же Йозеф. Тот, привычный уже к выходкам их обоих, выбросит, как новобранца, за шкирку и не поморщится. - Не дождёшься. Иногда в них слишком много гордости. Вальтер выдыхает, опуская глаза. Благословенная до того тишина становится сначала неловкой, потом — мучительной. Этот бой он проиграл. Тело слишком слабо перед старой привычкой, а отобрать, как то было раньше, не получится. Он не может наступить себе на горло, начать говорить… иначе, как бы Бетти не пытался вывести на иной разговор. Да он и не пытается. В этом нет какой-то сложной схемы, очередная издёвка, попытка подцепить слабость и надавить на неё. Так привычно, так по-старому, так по-человечески. Хочет сказать «уходи», но не может. Это слишком явно значит сбежать, не только понять, но и признать поражение. Потому просто смотрит, как Бетти, выпустив очередное кольцо дыма, озирается в поисках лишних глаз, тушит бычок прямо о стену и прячет в один из карманов: не заметит никто, кроме Вальтера; смотрит ещё с пару длинных, затянувшихся, подобно зыбучим пескам, секунд, почти заинтересованно, морщится, размышляя о чём-то, решаясь на что-то. Вальтер не знает, на что. Ему не хочется знать. Потому что, очевидно, это будет что-то в крайней степени чёрное и ублюдочное. Очередная провокация. Ещё немного и он бросится в драку, просто чтобы сделать хоть что-то, разрядить ситуацию. И плевать, что под рукой нет ножа, есть подушка и зеркало. - Я найду тебе механика. - Что?! Вальтер не замечает непривычно сильного повышения голоса. Хлопает глазами и задыхается, как от удара под дых. Слишком непривычно, слишком… неправильно. Непредсказуемо. Видит, как Бетти разворачивается, так и не удосужившись ответить, и уходит, будто в замедленном действии. Это такая шутка, верно? Очередная попытка на вечно невозмутимом лице вызвать эмоции? Провокация, крючок на дальнейший разговор, желание завязать драку недосказанностью… Что это? Вальтер не хочет тревожить только недавно зарубцевавшуюся руку, но всё же встаёт, быстро и резко, до кругов перед глазами и подкосившихся ног: столь непривычно после почти безвылазного лежания. Всё, лишь бы прижать к стене и призвать к ответу. Пусть ублюдок хоть раз почувствует на своей шкуре последствия. - Ты жалок, Вальтер. Таким — точно. Грешно издеваться над инвалидами. Истерический смех раздаётся на всю палату, будто не только Бетти было накурено. Вальтер не понимает, что на него нашло, но не может остановиться. Какая забота, какое участие! И от кого? Точно не от Ставки Командования. Та даже не удосужилась посетить. Сегодня Бетти не получит расплаты. Только подушка летит в медленно уходящую за дверь спину. Почти как тогда, десять лет назад, после новициата в Круге Хоссберга.
  9. 2 балла
    Это было что-то невообразимое. Даже, наверное, невозможное. Так живо переживать свои же собственные воспоминания не только больно, в какой-то степени, но столько же и интересно. Спустя столько времени, после стольких пережитых бед, словно бы приоткрылась дверь за занавес, и из-за него теперь можно взглянуть на себя со стороны. Оценить кем был и что делал, какие у всего этого могли быть последствия. Либо кто-то добрый его направляет в далёкие дебри Тени, где оживает то, что хранится в голове, либо он попросту спит. Других объяснений не находилось, их и не было. Объяснять не хотелось. Ведь воспоминания от той пристани в Камберленде стремились так стремительно и уверенно к дню сегодняшнему. А Матиас, завороженный тем, что творилось под чуть прикрытыми глазами, от снега прячущимися, продолжал идти вперёд. К неведомой цели из сна. Идти становилось всё труднее. Чуть протоптанные и раздутые ветром тропинки заканчивались, оставался лишь ровный и глубокий снег. Но замерзнуть насмерть и застрять, почему-то, не получалось бояться. Словно бы в конце пути есть какой-то ответ на вопрос, который еще не задан, но непременно появится там же, да и не один, а их будут десятки, сотни. Но пока, как друффало упрямый, лез вперед и вперёд, не разрешая даже остановиться, боясь застрять в своей же голове, своих же воспоминаниях. Наверное, ему нужно было принять настойки и лечь спать, а не уходить, накаченному и невменяемому, наверное. Кому расскажешь, что тут видел — точно запишут в умалишённые. А, может, так и начинается безумие. Как знать. Понять это очень трудно, как и мир в целом. Хотя, некоторые говорят, что понять мир может только, как раз, полный безумец. Вот пронеслась первая вылазка за малефикарами в лес, в которой едва не опалили молодому храмовнику всё, что можно опалить. А ведь он корил себя, что плохо старался тогда и не смог уговорить беглого мага вернуться, но, кажется, тогда-то Матиас увидел отчаяние, ведущее к безумию, в глазах чародея. Отчаялся, загнанный в угол, и отбивался, совершенно точно зная что не спасется, но веря в успех, при этом. Ни мускул ведь не дрогнул, ничего. И глаза, после смерти, засиявшие непонятной радостью. А вот бесконечные ночевки в тавернах, на постоялых дворах и у добрых хозяев. Простые житейские мудрости и ситуации, в которых волей неволей, а участвовал, помогал, чем мог. Что тогда могло двигать им? Только лишь вера и желание делать добро? Или он просто хотел жить обычной жизнью, без борьбы, без войны, и дать себе быть чуть счастливее. Его взглядов на жизнь не разделяли сослуживцы, даже те, кто считался друзьями, как Вальтер, например. Там вера и служба всегда были главнее простого человеческого. Что-то человеческое начало умирать, когда бабахнул Киркволл. И все начало меняться, как с глаз кто снял пелену или её навесил. Ведь именно плутания по деревушкам вывели на след спятившей чародейки Имиры, и схватка со Стрэггом один на один, после ранения. Королевская чародейка Амелл тогда постаралась прилепить руку на место, но ледышка нанесла ущерб, который с годами оставлял все более серьезный отпечаток. Брожения по закоулкам Денерима, помощь странным людям, которым помогать не хотелось бы. И отплытие в Вольную Марку, путешествие в Старкхэвен. Лесной забег с Джуно. Ха, вторую, как она, с таким словарным запасом поискать. Поиски Артелиса. Нокс. Несколько часов где-то возле Маркхэма, и совсем не в романтической обстановке. Скорее, близкой к смертельно опасной. Прямой вызов смерти, без оружия на несколько человек, и вид спасительницы, безмятежно спящей рядом, залатавшей его после той схватки. Первые сдвиги к тому, чтобы оставить службу в Ордене, уйти, начать путешествовать, на сколько хватит сил. И в таком разобранном виде продолжать губить себя, надеясь осмелиться, уйти и не вернуться. Но Конклав, длиннющее путешествие через Тантерваль и приграничные леса Неварры, где тоже приключилось много интересного, что окончательно добило в Матиасе те струнки, на которых он держался за Церковь. А затем и взрыв, который ознаменовал новый этап — угасания. Получился человек, который ни во что не верил, лишь продолжал биться, медленно подходя к мысли, что его спасение — его же смерть. И поиски её. В каждой новой схватке. В Эмриз-дю-Лионе. В Бурой Трясине. И ведь нашёл же. Целеустремленность, которую в легендах бы воспевать, если бы не пущенная на такое позорно занятие, во многом. И, если Матиас физически умудрился умереть в болотной жиже, то смерть всего остального произошла в следующие несколько дней. Изменившиеся взгляды людей, изменившиеся бывшие ближние, прибывшее понимание того, что путь для этого человека окончился, бесповоротно. Начался новый где-то под магическим куполом импровизированной арены, где с тевинтерцами случилось помериться силой. Как новая точка отсчёта. Чего бы прежний неварранец не хотел, теперь ему было на это плевать. Желания и цели формировались по новой. И сегодня, кажется, был тот момент, когда смерть одного встретилась с рождением жизни другого. И все это творилось где-то в голове. - Дошло, наконец, - сквозь снег, перед Матиасом нарисовался человек, облаченный в черное. Ростом он был такого же, но гнулся болезненно, тяжело дышал и, несмотря на мороз, от него несло прокисшей выпивкой и кровью. Позволив себе разлепить глаза, что так и оставались открыты щелочкой, Аркас разглядел в незнакомце себя. Лохматый, бородатый, с мертвенно бледным лицом и синячищами под глазами. Рука перебинтована, на стареньком доспехе кровавые потёки в районе груди. Так он выглядел, выходит? - У меня поехала крыша, - не открывая рта, констатирует воин. - Наверное, я замёрз и скоро окочурусь окончательно. - Ты — то? Я же тебя знаю. Я себя знаю. На нас пахать и пахать, - оскалился этот то ли призрак, то ли видение. - Спросишь, зачем я здесь, или мне самому? - У тебя будет простая просьба, - так и продолжал говорить Матиас не открывая рта. - Но я её не удовлетворю. - А где же твоя услужливость и исполнительность, сэр Матиас? Позабыл? А может, хочешь вернуться домой? К нормальной жизни? - этот продолжал скалиться, положа руку на меч. - Ты не вернешься. Никто не вернется. Сэр Матиас погиб на войне. Его не существует, - неварранец глубоко вздохнул и чуть расставил ноги, готовясь защищаться от нападения. - А я поживу. - Ублюдок! - скалящийся силуэт вдруг сорвался с места с этим криком. Он обнажил меч, занёс для удара и бросился на сходящего с ума, не иначе, бывшего храмовника, не имея соображений насчет того, чтобы пощадить. Но за миг до удара, что-то как оборвалось. Нападавший пролетел мимо, а сам Матиас рухнул в снег, совсем не в сторону от удара, не уклоняясь или еще чего. Просто упал. Глаза он открыл лицом к лицу встретясь с красным львом. Сначала даже не понял, что видит перед собой. От зверя всё еще шло тепло, и повсюду был запах крови. Мужчина переполошился, вскочил, принялся отползать. А лев в ответ ничего не делал. На снегу была кровь, зверь был недвижим. Сражен непонятным оружием, с которым Аркас никогда не сталкивался. Похожее на звездочки… метательное? Здесь? Среди снега? - Да что сегодня творится, а? - обессиленный словно, рухнул на колени перед животным и принялся выдирать из шкуры забавные вещицы. Надо было искать место, где укрыться от холода, развести костерок. А вместо костерка, во весь голос, Матиас начал костерить всё то, о чем только что вспоминал. Себя, людей, Корифея, Брешь, досталось и всем верхушкам власти. В выражениях он не стеснялся. А там где не хватало слов издавал звуки. Ведь трудно было различить, где тут правда, а где игра его не к месту засбоившего рассудка. В конце концов, лев и его устранение были приписаны Имшэлю, как эффектный способ встряски. И тирада досталась куда длиннее. В итоге, выдрал он только два предмета, похожих на звездочки. Третий засел глубоко, а пальцы начинали подмерзать. И мысли о том, чтобы банально пережить темноту, вдруг начали побеждать. Здравомыслие возвращалось. Назад было идти, как минимум опасно. А потому-то, приметил Матиас отвесную скалу, наполированную местной погодой, под которой было занесенное кострище маленькое. Наверняка, тут иногда бывают живые люди. Или это снова так повезло. Неплохо бы было проснуться в своей кровати, в тепле и посмеяться с того, что придумал в своей голове. Да холод был реален, а собирать дрова казалось нереальной идеей. - Эй, пернатый, как насчёт обогреть своего уродца? А? - ответом была тишина. - Так я и думал.
  10. 2 балла
    Она пришла под Брешь из любопытства, ведомая желанием посмотреть на схватку, которая вряд ли повторится в этом мире. Здесь были все! Честное слово! Люди, гномы и эльфы. Представители народов со всех уголков и стран Тедаса. Здесь были культисты, здесь были демоны и оскверненные твари… здесь были красные. Она пришла с ними, но не была одной из них. Во всяком случае, не в понимании союзника или соратника. Зыбкий нейтралитет ее натянутых отношений с полчищем тех, кого все прочие автоматически считали чудовищами. Впрочем, разве она не была монстром? Ее и раньше считали таковой, а теперь даже к людям иногда приближаться было страшно — не дай боги кто заметит лириумные клейма или красноватое свечение ее глаз, которое она так и не научилась контролировать. Капелька злости и зелень сменялась багровыми тонами. Один раз ее попытались сжечь живьем за красноту ее клейм… «Коль уж посчитали меня монстром, то я буду с другими монстрами. Вы сами изгнали меня к чудовищам. Не удивляйтесь. Я лишь то, во что вы меня превратили». И все же она не была бездумным последователем зова красного лириума. Недозволенный дал ей право выбирать — она выбирала. Правильно или нет уже не имело значения, главное, что она сохранила за собой свободу, пусть и с парочкой условностей за спиной. Например, как вот эта. Вроде бы она сама хотела пойти и посмотреть, но Имшэль тоже не забыл отметить, что это было интересное решение. И снарядил ее причудливым напутствием, подсказав, к какому отряду красных можно примкнуть и избежать потасовки. А что, у них иногда случалось, ведь местным офицерам, что еще не совсем тронулись головой (если не брать в расчет, что они шли за Корифеем и обдолбались красненьким), совершенно было не по душе иметь под боком призрака, что им не подчинялся и плевать хотел на любые приказы. В этот раз все было чинно-мирно, пока не начался бой. Во имя подштанников Андрасте, как же он был хорош! Вспышки магии, хаос, крики! Нокс перемещалась в одной точки обзора на другую, вполне искренне повторяя самой себе, что она не вмешивается. Хотя бы потому, что понятия не имеет, на чьей стороне ей воевать. Вроде бы… для живых демоны были общей угрозой, так? Но демоны ныне были на одной стороне с подоспевшими красными храмовниками. Вроде бы ей тогда надо помочь Инквизиции и выступить против красных, но ее прибьют вместе с ними вместо благодарности. Помочь общепризнанным монстрам накостылять объединенной армии, стремящейся закрыть Брешь? Ну… Брешь ей не очень нравилась, так что пусть уж что-нибудь с ней сделают. Так она и металась в пылу сражения, возникая то тут, то там и принося еще больше хаоса. Подставить подножку, сорвать чужую атаку… Ей было весело. А потом она увидела его. Своего персонального призрака. Он изменился. Нокс никак не могла понять, в чем именно, но это было сродни проснувшейся интуиции. Этот сэр храмовник Аркас был другим. Словно в нем что-то поломалось или, наоборот, взросло и укрепилось. И это что-то имело едва уловимый знакомый флер чужеродной силы, что вот-вот заклубится густой черной дымкой, послышится шелест вороньих крыльев… Нокс нахмурилась, подныривая под руку красному чудовищу и совершая стремительный рывок на другую сторону. Она перемещалась вокруг, присматриваясь к движениям, более не скованных цепями, тянувшими старого знакомого на дно жизни. «Что ты сделал, Имшэль?» Вместо ответа Матиас сместился с траектории и ударил так, как не бьют солдаты или храмовники. Магия струилась в его движениях, перекликаясь со струнками, что связывали Нокс с Недозволенным. Она наблюдала. Завороженно гипнотизировала знакомую фигуру, держась поблизости, но не попадаясь ему на глаза. Собиралась уйти, сбежать подальше, лишь бы теперь выбросить из головы образ прошлого. Теплое воспоминание о подарке, что оставил он. Этот маленький оплавленный воин прожигал внутренний карман. Нокс злилась и глаза ее полыхали алым. Прочь! Уйти прочь, не бередить старые раны. Но вместо этого она наблюдает как вздымается дубина красного чудовища, с грохотом не хуже раската грома, опускаясь на черненый доспех храмовника. Храмовника ли? Нокс срывается с места, растворяясь в потоках магии, в то время как клинки ее бьют без промаха, разрывая мутировавшие ткани на глотке монстра. А в ушах так и звенит смех, до боли напоминающий воронье карканье… Она ушла с Инквизицией. Мерзла на ветру по пути к Скайхолду, растирая руками плечи, да плотнее натягивая капюшон на глаза. Затеряться среди разношерстных солдат и раненых было не сложно, главное было попасть в замок. Там она затерялась сильнее и мало кто мог вспомнить хрупкую девичью фигурку у импровизированного лазарета. Разве что солдаты после всех настоек на эльфийском корне бредили о багровом призраке, что ждал своего часа. Нокс усмехалась на это, растворяясь в темноте ночи. Она была призраком лишь для одного из них. *** — И куда он намылился? — Нокс фыркала, вытряхивая снег из-под куртки после очередного прыжка. Не рассчитала плотность сугроба, ухнув в него и чудом не уйдя в белую пелену с головой. Эта белая ледяная хрень ей уже порядком надоела, да вот всех как будто тянуло в Морозные горы за приключениями. И почему Корифей не продырявил небо в местах потеплее? — Чего ему в Скайхолде не сиделось? Не-е-е-т, надо поиграть в бронто и показать, как толстая шкура защищает от холода, да? Если это был твой великий план, то знай, что он дерьмовый. Конечно, Имшэль ей не ответил. Недозволенный вообще как в воду канул, даже его воронов не было видно поблизости. Горланистые птицы были его соглядатаями, что не оставляли игрушки хозяина без надзора, служа напоминанием о длине поводка… но вот, пожалуйста. Когда Нокс захотела поговорить с ним, ни одного пернатого поблизости не оказалось. Вряд ли Имшэль так просто отпустил бы ее, так что мысли кружили в рыжей голове не самые радостные. Как бы не случилось чего в Суледине, пока она тут со своим прошлым разбиралась. Не то чтобы она очень переживала за всемогущего и бессмертного, но ее, определенно, беспокоила возможность вернуться на руины крепости. Она успела привыкнуть к Суледину и немного жестковатой кровати. Все это что-то очень напоминало. Беспечность бывшего храмовника, а она теперь знала, что к церковным псам сэр Аркас более отношения не имел, просто поражала. Прямо как в том лесу, где он чуть было не влетел на полном ходу в статическую клетку. Или когда один без оружия полез на отбросов с мечами и арбалетами. Прошло столько времени, а дурости в этой голове не убавилось, отчего Нокс недовольно морщила нос и тихо шипела проклятия то в адрес самого Матиаса, то в адрес снега, то посылала горячие приветы пропавшему духу Выбора, что был подстрекателем к ее вылазке на битву под Брешью. С каждым сугробом ее уверенность в собственной адекватности на фоне Аркаса только крепла. Она была хорошим следопытом и шпионом, чтобы не попасться на глаза преследуемой цели и беспардонно подслушать его бредни при этом. Может, ей показалось, и дубина красного чудовища влетела вовсе не в грудь, а треснула его по голове?.. На кой ляд он сюда вообще поперся, не оправившись до конца? Хреново же самому, а тащит зад хрен знает куда. Ладно-ладно, это часть в бывшем храмовнике точно не изменилась. Темнело в горах невероятно быстро. Словно кто-то щелкнул пальцами и тусклое солнце проваливалось в Бездну. Снег, окрашенный зеленоватыми всполохами чуть успокоившейся Бреши, скрашивал мрак, но тени угрожающе тянули свои руки к любому, кому не повезло ночевать в этих местах. Нокс поежилась, начиная подмерзать в накрывших горы сумерках. А Матиасу, казалось, было плевать. Словно ему переборщили с опиумными настойками и он обкурился эльфийского корня. Поди разбери, за какими глюками он ломанулся в эти края в одиночку. Нокс устало трет глаза, заставляя себя не спать, как вдруг движение сбоку ее внимание привлекает. Не она одна держалась в стороне от Матиаса, выслеживая и преследуя его. Красный лев опасен всегда, но в голодную зиму ему становится совершенно плевать, кем трапезничать. Нокс тянется к силе, что скрыта в ее новых клеймах, передвигаясь еще одной тенью, что стелется почти по земле — быстро, беззвучно, легко. Глаза ее тускло светятся под темнотой капюшона, пока она ведет новую охоту. Зрачки расширяются, то ли от недостатка света, то ли от адреналина, прыснувшего в кровь. Лев подкрадывается, готовится к прыжку — Нокс ему вторит, перебирая меж пальцев сильверитовые звездочки. Совсем как тогда в лесу, когда Отчаяние… Она прыгает одновременно со львом, сбивая смертоносный полет хищника. Рев зверя, полный боли, громогласным эхом отражается от горных вершин. Тяжелая туша падает рядом с Матиасом, окрашивая снег в красное. На лоснящейся шкуре поджарого хищника блестят в свете лун и Бреши три привета из прошлого. Три сильверитовых звезды, не знающих промаха.
  11. 2 балла
    Последний вопрос, которым задавался сейчас Маркус Люций – «зачем»? Вопросы, в целом, не лучшие помощники на поле боя. Пока ты думаешь «зачем?», «почему?», «как?», тебя просто убьют. Ну, или в данном конкретном случае – вываляют в чудесной смеси истоптанной множеством сапогов грязи и неохотно тающего снега. Нет, мысли воина больше похожи на идеальную водную гладь, по которой лишь изредка проходит лёгкая рябь. Кажется, Люций где-то слышал такое сравнение. Он же предпочитал говорить, что мысли воина в бою это лезвие клинка, острое, ровное и твердое настолько, насколько твёрдым может быть металл. Мысли это такое же оружие, как и клинок, рукоять которого крепко сжата ладонью. Используй это оружие с умом. Поэтому сейчас Люций не думал, зачем его ученику понадобилась подобная битва. Он сражался. Дышал своей родной стихией. Ответы он всё равно получит, рано или поздно. Даже если вся цель этого боя была в том, чтобы поставить молодого Павуса на колени, как только упомянул сам Дориан. Что ж, у всех свои фантазии, тем более, что альтус, похоже, их одобрял. В таком случае Маркуса можно будет винить лишь в том, что он нехило затягивает кульминацию этого процесса. Тем более, что Дориан и сам прекрасно знал с какой стороны браться за посох и как превращать потоки магии в оружие. Меч генерала окутало переливающееся сияние и губы тевинтерского воина чуть дрогнули в одобрительной улыбке. На черной броне заискрились отблески вьющихся по земле молний. Единственный человек, не владевший на этой арене магией, весело засмеялся. Похоже, Матиаса Аркаса ничуть не смущал тевинтерский стиль боя, что, в глазах Генерала Бойни, добавляло южанину плюс в его глазах. По крайней мере, этот парень не трус и не ханжа. - Я никуда не спешу. Люций немного сменил стойку, плавно шагнул в сторону так, чтобы Дориан оказался за его спиной. Огромный двуручный меч, полыхавший огнём и перламутром, был продолжением его рук, оружие двигалось столь же плавно, как и его владелец, габариты и вес оружия не выбивали тевинтерца из ритма боя. Маркус всё ещё выигрывал время для Дориана, позволяя молодому альтусу раскрыть все свои таланты. А затем южанин перешёл в атаку. И для опытного воина сразу стало ясно – что-то пошло не совсем по плану. Воин двигался слишком быстро, вложил слишком много сил в свой финальный рывок. Маркус успевает поднять меч в блок, недаром же он держался всё это время в обороне. И сейчас ничуть не жалел о своём решении. Неожиданности лучше встречать не в атаке. Не тогда, когда каждая твоя ошибка имеет куда большую цену. Столкновение двух закованных в броню воинов больше напоминало близкий удар молнии, воздух расколол гром. Щит магистра прогнулся, мышцы окаменели в напряжении. Этот удар превосходил всё, что тот мог ожидать от своего противника. Шаг назад, сапоги скользят по грязи, меч поднять на уровень глаз. Над черным лезвием пылающий красным огнём взгляд. Маркус слегка кивает, одобряя действия воина. Одобряя скрытую в нём тайну, некую силу, которая делала не-мага чем-то большим, чем просто хорошо обученным парнем со щитом и мечом. И уже готовится к ответной атаке. Магия впитывается в тело, скользит по жилам, насыщает кровь, разогревает мышцы. Но всё снова пошло не так. И кто бы мог стать причиной. Дариус Моранте. Как же хорош этот молодой щегол! Как хорош этот не слишком неожиданный, но разом изменивший баланс сил на поле боя ход. Но таков был бой магов. Ты думаешь, что контролируешь поле боя, и через секунду всё меняется. Через секунду противник оказывается в тылу и уже готов вывести из строя союзника, которого ты должен защищать. Маневр Моранте не укрылся от глаз Генерала Бойни. Ни один мускул не дрогнул на лице военачальника, ничего не выдало его намерений. Но вместо столь ожидаемой атаки тот просто сделал шаг назад. И исчез в клубах черного дыма. Шаг сквозь тех. Люций нежно любил это вроде бы несложное заклинание. Ведь резко перемещение по полю боя это совсем не то, чего ждёт противник от тяжеловооруженного воина. Это был рискованный ход. Матиас Аркас больше был связан боем и единственным, что мешало ему перейти в атаку, было лишь не такое уж большое расстояние до противников. Но такова цена за спасение союзника. Чёрный дым заклубился, закручиваясь в подобие вихря, а через секунду Генерал Бойня всей своей закованной в латы могучей фигурой стремительно материализовался позади своего сына, уже успевшего нанести первый удар блэйдстаффом, и готовящим второй. И совершенно бесхитростно, кто-то мог бы сказать даже недостойно магистра и генерала, ударил того сапогом под колени.
  12. 2 балла
    Только ради одного этого стоило выбраться из Скайхолда. Остановиться, подставиться всем ветрам, лицом к солнцу, расправить руки и вдохнуть так свободно, как можно. Ледяной морозный воздух гор, что пьянит, что концентрированная свобода, только в руки её не взять и с собой не унести. А так-то, она и есть. И Матиас её вдыхает, позабыв, как болит в груди, словно бы одно лишь его терпение позволит наплевать на боль. Как бы не так. Закашлялся и скрючился от боли, едва ли в силах оставаться на ногах. Чуть на колени не рухнул. Боль терпеть он привык, но в данный момент от злости на то, что она пришла, хотелось ругаться и выть, что мешает наслаждаться моментом. И поделом ему, не мог на потом отложить, надо было сейчас поддаться непонятным импульсам в голове, каким-то детским капризам и хотелкам, и пойти сюда вот. Вот только «сюда» это куда? Прокашлявшись, осматривается мужчина по сторонам. И, удивительно, но повсюду горы, да снег. Лишь только вид солнца непривычен, будто ему тут и не место, и ветер в лицо бьёт с крупой снежной вместе, что срывается с неровного ковра. Обжигает кожу холодом, но от этого лишь какое-то удовольствие, будто и соскучился по этому ощущению. В дороге-то, она и есть схватка с одним из самых терпеливых и беспощадных противников — с самой природой. Возможно, для душевного равновесия оно и нужно. Недаром говорят, что если слишком загнался, уперся в стену и видишь тупик — вернись назад, подумай, осмотрись, может поможет. И делает Матиас шаг, под снегом камня не замечая, поскальзывается, и заваливается на бог, с выкриком, коротким, матерным и понятным даже безмолвным горам. Только и успевает еще раз подумать о том, куда несёт нелегкая. Но тут вот в чём дело. Сон то или видение какое, или еще какая-то сверхъестественная чушь, а хотелось отправиться к тому месту, которое во сне виделось. Оказаться на своём месте, так сказать, узнать, кто же на него смотрел, или, чего еще мог придумать, - на место смотрящего сходить. По воспоминаниям то место было недалеко. Там снежная равнина сужалась в проход между двух возвышенностей, своеобразный перевал, и как раз сквозь те две возвышенности солнце и светило, почти наверняка. Судя по положению солнца — времени еще с запасом. Ума, конечно, Матиасу тут не занимать… Тут надо покупать по тройной цене. Да было чувство гадкое внутри. Оно требовало туда пойти. Правильно так было, так казалось, по крайней мере. Поднялся со снега, выдохнул в небо, а глаза открыв, отмечает, что свет солнца стал чуть мрачнее, что ли, да и снег серее. Глаза трёт, головой трясет — без толку. И под руки тут кто-то берёт и поднять пытается. Но рядом никого, своими силами кое-как поднимается на ноги полностью, огляделся и головой качает. - Совсем долбанулся, дурила. А пойдём-ка, говорит, жопу поморозим, - да только обратно не повернул, а дальше зашагал, словно бы зная зачем идёт в конечном счёте. И дорога дальше не разочаровала. Нет, правда, когда еще один забредешь подальше в горы, с риском тут и остаться, да посмотришь на застывшие в веках красоты. Среди них, как нигде, было чувство безопасности, вреда словно ждать неоткуда было. И на каждый шаг, на каждый звук скрипящего снега, в голове воспоминания кружились нескончаемым потоком. Перемежалось всё: люди, схватки, посиделки у костра, задушевные разговоры, наставления старших и переживания младших. Было удивительно, как много на самом деле Матиас пережил к своим годам. Хватит на приличную книгу. В плане объемов, конечно. Литературной ценности его похождения мало представляют. Но, чем демон не шутит, вдруг кто почитал бы. И все эти воспоминания разыгрываются прямо перед его глазами, в хаотичной последовательности, но такие живые, как на самом деле происходят. Тут и там, они возникают на снежной глади, не тревожимые снегом или ветром. Только идущий сквозь эти воспоминания мужчина уже лицо рукой выставленной перед собой прикрывается. Всё же, неприятен снег и холод с ветром, тут уж в одну калитку проигрывалась борьба. Да замечает Матиас, что воспоминания в его голове вертятся в обратном порядке, мчатся в самое начало. Чтобы начать искать выход из тупика он и возвращался назад, шаг за шагом. Пока не уперся туда, в точку, из которой путь, считай и начался. Корабль. Руд, держащий мальчика за руку у борта, а на причале родители. Отец ругается на мать, что та не сдерживает слез и рвется к кораблю. А мальчик и сам в слезах, не видит через борт толком ничего. Но зато видно сейчас. Видно прекрасно. Не всё так было однозначно, как считал Матиас, сколько себя помнит. И от желания вернуться в тот момент, как-то повлиять, невольно делает шаг шире чем нужно. Едва ногу переставляет, как спотыкается и летит в снег, опять. Только теперь встаёт медленно, сгорбившись, оперевшись на руки, что теплом топят снег, но и мерзнут с таким же успехом. Глаза прикрывает, качает головой и тихо так, сам с себя, посмеивается. - Я болен, но меня винить не стоит, это мир больной, а я лишь так, одна из множества болячек, - пробило вдруг на самоиронию, да вслух.
  13. 2 балла
    - Он малефикар? Мина шатается и пыхтит, переступает с ноги на ногу, лишь бы не уронить проклятый всеми демонами Тени клинок или — что ещё хуже — запнувшись, весьма некуртуазно, как старая черепаха, свалиться на спину. Выйдет неловко и очень смешно. Для Жерара. Для неё — тоже, только не здесь, а в кругу близких людей, рядом с настоящим Наставником. Думать и делать сложно, ещё сложнее — не думать вовсе: тогда мысли начинают медленно скользить по рукам, раз за разом возвращаясь вовнутрь, к трясущимся пальцам и натруженным мышцам, а предательский голос лени и здравого эгоизма убаюкивающе шептать «отпусти, это бессмысленно». Ей хочется смеяться, но не от доброй, понятной шутки и даже не над своим плачевным положением. Потому что боится щекотки. Слишком, до боли. До скрипа. Как ребёнок рядом со взрослыми. Её кожа чувствительна, а жир не смягчает ни единого ощущения. Кажется, наоборот, только усиливает. Грудь и живот трясутся, как и спина, смешивая покалывание и напряжение. Мысли несутся вскачь — куда там размышлять об отступниках. Хочется укусить чужую руку, совсем наплевав на манеры, — да и откуда они у ферелденской нищенки? — повернуться, оскалившись и выдать нечто чрезмерно язвительное. Неважно, что именно. Выдать. А потом думать. Или нет вовсе. Размахнуться и ударить клинком. Просто так. Потому что может. Заодно устроит себе передышку. И тогда уже ей станет по-настоящему весело. Вздыхает: нельзя. Создатель милосердный, нельзя. Нужно взять себя в руки и абстрагироваться. Отключить мозг до тех пор, пока меч не выпадет сам, а тело не станет похожим на дерево. Тогда можно будет ответить. Или не отвечать, если фыркнут и выгонят. Это хороший план. Был бы. Если бы не одно но... … Время. Оно будто нарочно сбивает, не давая сосредоточиться. Мина не любит такие задания, с явным отсчётом. Куда проще — знать пределы и гнаться самой, слушать разум и тело, ориентироваться. Нужно что-то сказать. Что угодно. Лишь бы ляпнуть. Выдавить из себя нечто членораздельнее сумасшедшего, с прихрюкиванием смеха или тупого мычания. Не мямлить, словно в лектории при сдаче невыученного урока, — громко, уверенно. Знает, главное перебороть страх и начать: мысль польётся сама, нужно лишь вовремя шлифовать её вбитыми принципами и здравым разумением. В подобном нет верных ответов, нет односложных и точных инструкций, слишком много «если» и «но». Но они не нужны. Это не экзамен на знание материала. Это попытка вникнуть в самую суть, понять достойна ли. - Если да, то я просто не дам ему говорить, не то что молить о пощаде. Малефикары не должны жить. Нигде. Никогда. Они уже прокляты. Кто знает, может, они уже демоны. Это может быть не более, чем ловушкой. Попыткой потянуть время и воззвать к Бездне. Но он не сделает этого, не рядом со мной. Я могу быть правильным, хорошим магом, но к этим… чудовищам у меня нет жалости. Стискивает крепче зубы и тяжело дышит, отгоняя непрошеные воспоминания. Пот льётся градом, а в травянисто-зелёных глазах разгорается жгучее пламя. Даже боль на мгновение затихает, отдаляясь куда-то на задворки сознания, вместе с мечом, залом, сержантом, пером у самого носа и всей Инквизицией. Мина не хочет вспоминать Кинлох тогда, но ныне она благодарна. Это даёт уверенности и силы. Не в себе, так в выборе. Она выше и лучше простой палки и глупых вопросов. Она сделала первый шаг. Преодолела тяжесть клейма отступницы, бедность, голод и унижение. Достойна ли она? Для себя — да. Остальное вторично и субъективно. Не выйдет здесь и сейчас, найдёт другого учителя. Трясёт головой, смахивая с лица налипшую прядь. Чуть пошатывается, но стоит, перенося вес тучного тела с одной ноги на другую. Ей сказали держать, но о стойке не уточнили — умышленно или… Это как списывать за пределами кабинета, — все знают, но молчат, давая даже самым нерадивым ученикам шанс — лёгкая манипуляция установленными правилами. Наверное, второе дыхание ощущается так. А если и нет, это неважно. Где-то внутри, где вслед за огромной волной приходит осознание здесь и сейчас, Мине спокойно. Её нутро очень вовремя напитали вспыхнувшие эмоции. - Если нет, я скручу его и отвезу на суд в ближайшую Церковь. Не в моей компетенции решать судьбы пленных. На это есть Орден и старшие по званию. В Ферелдене рецидивистов — при том неважно из числа магов или храмовников — ссылали в Эонар. В крайнем случае усмиряли. В самом крайнем — казнили уже после суда. Страх — признак отсутствия фанатизма. Если отступник сдался, не прибегнув к магии крови или ритуальному самоубийству во имя своих дурацких идей, значит, ему есть, что терять и всё ещё где-то в глубине души найдётся шанс на исправление. С этим можно работать. Даже если это — мимолётное опасение за свою шкуру. Дойдёт до суда и предстанет, как положено добропорядочному магу, — молодец. Нет — сам виноват. Получит духовным клинком под ребро или огненный шар промеж глаз. Тут как получится. В другой ситуации пожала бы плечами и примирительно улыбнулась, чуть покраснев и опустив взгляд в сторону, лишь бы не смотрели так грозно. Но не сейчас. Сейчас у неё нет на подобный фарс ни возможности, ни времени. Это не то, что от неё ожидают услышать. Приказ — значит приказ. В данном случае — устранение. Но Мина не может перешагнуть через себя. Не может позволить себе быть жестокой, не может убить стонущее внутри милосердие. Даже такое, к пленным. Особенно к ним. Она достаточно долго была на другой стороне, чтобы понять — есть много причин. Не все из них злонамеренные. Даже люди Фионы не так плохи, а сама Чародейка идеалистка, а не верная раба Старшего. Некоторые просто пошли следом, иные — желали лучшего, в том числе для гражданских, третьим же не хватило духу уйти в конце. И где они все сейчас? В Венатори. Под знаменем чуждого им дракона. В рабском ярме Древнего Тевинтера. Жизнь не щадит слабых. Но Мина может. Потому что она — не жизнь. И у неё нет права распоряжаться ей, беря на душу грех убийства безоружного. В честном бою безусловно. Но она рыцарь, а не убийца. С собственным кодексом. А вскоре и кодексом Корпуса. Он у них точно есть. Куда жестче любого другого. Иначе иные давно и не безосновательно прозвали бы «Палачами-Чародеями». - Может, даже сумею поговорить и доказать, что все его предыдущие действия были продиктованы заблуждением. Отсидит положенный срок и выйдет из тюрьмы другим человеком. Глупо надеяться, но попробовать всегда стоит. У всех есть шанс на раскаяние. Кроме малефикаров, конечно. Этим уже ничего не поможет. Проще убить. «И убери уже, блять, перо, я не могу думать. Точнее, могу, но медленно и неправильно».
  14. 2 балла
    Инквизиции и союзным войскам пришлось нелегко, но к этому все были готовы заранее. Были погибшие, тяжело раненые, кто-то и вовсе стал калекой. Среди братии пришедших в Скайхолд андерцев были только последние два варианта, и тому был рад Адальфус, что не очень ловко собирался на маленький пир во время Мора. Никто не погиб из его с Гриффитом подопечных, но получили они прилично. Что там говорить, сейчас мужчина очень неловко натягивал свои цветные тряпки не очень-то ловко из-за поврежденной руки. Ей ещё только предстоит зажить полностью. Челюсть же зажила полностью, и это было лишним поводом порадоваться. Хоть не придётся сидеть мрачной тенью где-то в стороне без возможности отпраздновать со всеми. - Ей, ты там скоро?- за дверью приглушенно звучит Йозеф, в голосе которого звучало определённое недовольство.- Если не можешь сам одеться, то я сейчас дверь выбью и помогу одеться насильно. - Я почти!- приходится немного повысить голос, чтобы целитель его отчётливо услышал.- И не надо уничтожать казённое имущество Инквизиции, ибо нам же и придётся отрабатывать. За дверью были слышны голоса и других андерцев, из-за которых робкая улыбка появилась на обычно безэмоциональном лице. Живы, пусть и побиты. Брешь стала меньше и теперь не была такой большой угрозой, злым роком нависающей над всем Тедасом. Короткая передышка была нужна для всех. Красно-фиолетовые многослойные одежды с парой драпировок из добротной, пусть и дешёвой ткани, парочка украшений на уши и шею - чародей выглядел вполне себе хорошо, даже немного помолодел на вид. А, может, дело было в отсутствующем шраме на пол-лица?.. Но рисовать на своём лице доверил только чутким рукам Тилл и Кхорны, что активно начали спорить насчёт цвета. Руки у самого мага пока были слишком трясущиеся руки, если он брался за какую-то мелкую работу. Так что пока даже фигурки вырезать не был в состоянии. Хотя, одну всё-таки сделал и припрятал где-то в складках одежд. - Фиолетовый сюда подойдёт идеально, а красный будет выглядеть так, будто он кого-то убил и кровью измазался. - Так в том и смысл! А с фиолетовым он будет смотреться так, словно его побили! Адальфус только глубоко вздохнул, чуть морщась от этих перекрикиваний между девушками, пока те решили бросить монетку, дабы решить спор без драки. В итоге глаза покрасили всё-таки в красный. Зал был полон до отказа, но найти себе уголок Призраки смогли, и каждый устроился по-своему. Кто-то даже использовал бочку для того, чтобы хоть куда-то сесть. Этим кто-то оказался сам энтропист, что уступил места за скамьями и стульями Бернхарду и Кхорне. Им было нужнее. Чисто андерский уголок на этом пиршестве и празднике жизни. Все довольно оживленно переговаривались между собой, пока на фоне играла музыка. Чародей даже трубку свою на курил по обыкновению. Зачем сдерживать эмоции на таком празднике? -.. ей, Ада, я с тобой разговариваю!- Гриффит пощёлкал пальцами перед лицом задумавшегося мужчины, и тот наконец-то отмер, поняв только сейчас, что ему пытались что-то сказать.- Как насчёт спеть или станцевать? Я приглашаю тебя. - Гриффит, я конечно всё понимаю, даму сердца ты себе так и не нашёл, но, может, не надо её заменять моню? Призраки все попадали со смеху, покуда храмовник очень удивленно и смешно краснел. - Ада, мать твою!.. - Не поминай мою мать плохим словом, а то язык парализую. - Это нападение на храмовника! Но оба мужчины во время разговора широко улыбались, хитро прищурившись. Потолкали друг друга локтями и на том успокоились, после чего подняли головы в сторону шума. - О, кажется Вестница наконец-то вышла к людям,- отозвался Бернхард, постукивая по полу деревянной ногой. И он оказался прав - где-то среди толпы показалась несколько возвышающаяся над большинством гостей эльфийка. - Выглядит она...весьма внушительно,- Тилл подперла голову рукой, опираясь о стол,- И очень печальной. - Или просто уставшей от такого внимания,- ответил ей Берн, посматривая на обступающую Вестницу толпу,- Не в своей тарелке дева, ой не в своей. - Может, её оттуда выкрасть?.. Ада, ты куда? А Адальфуса уже и след простыл, только трубка на бочке говорила о том, что он сидел здесь совсем недавно. Обойти толпу оказалось довольно легко, как и пробраться сквозь неё к Вирейнис. Имя звучало странно и несколько необычно, но кому ещё говорить о необычности. - Госпожа Лавеллан,- говорит тихо и отчётливо маг, сверкая сапфиорвыми глазами в полутьме зала, протягивая руку эльфийке,- Позволите Вас украсть в наш скромный уголок?..
  15. 2 балла
    Вальтер хмыкает, прикрывая глаза, едва заметно опускает их, скользит по скрипучему, тяжёлому полу, от одной стены до другой, потом — от окна до кровати, смотрит на сброшенное в приступе бессознательного грязное солдатское одеяло и под ноги. Куда-угодно — лишь бы не выдать сверкнувшей в лириумных зрачках холодной злобы, не сжать до скрипа в костяшках пальцев ещё здоровую руку, не дрогнуть акцентом голоса. Так… значит. Это не забота командования о собственных верных агентах — чистый энтузиазм. И ладно он. Таких — много и больше, чем. Есть другие. Кому действительно нужно. Не по званию, так по выслуге лет. Из благодарности. Он не знает их имён, как и того, что происходило в Скайхолде всё это время. Но уверен, такие действительно есть: командиры и старшие маги, аристократы и лидеры наёмничьих формирований, — потрепало гораздо больше, чем комнатка на шестерых в лазарете. Но подошли к нему. Не как к подопытному, а как к последней надежде. «Сумею уговорить Инквизитора». Не нужно уговаривать — подобное должно исходить сверху изначально, как нечто, само собой разумеющееся. Вальтер кусает тонкую корочку многострадальной нижней губы, чувствует железный привкус крови и как сокращается грудь в немом припадке то ли смеха, то ли бешенства. Дагна не виновата. Конечно же нет. Она здесь исключительно из альтруистичных соображений добра и прогресса. Но это неважно. Сейчас — неважно. Не такую формулировку он желал услышать по пробуждению, не такого распоряжения Ставки. О них будто забыли. Действительно, кому — мать твою тевинтерскую плешивую старую шлюху! — нужны инвалиды? Молитесь, чтобы прямо на скалы не скинули. Может, прав был де Пасан: им воспользовались, сломали и выбросили. Но подобного он ожидал от Сенешаля, был почти уверен в том, когда шёл под ревущую Тенью Брешь. Точно не от Инквизитора. Он её спас, потому что, как думал, она достойна. Как же он ошибался. Достойные не бросают своих. И если не могут спасти — добивают из милосердия: бумажной работой, отставкой и заслуженной пенсией. Пенсии он не видит. А о таком бы незамедлительно сообщили, не сама Кассандра, так кто-то из старших по званию. - Отмычки для поддержки и покрытия замочных цилиндров. Возможно, закрытые съёмной фалангой или ногтевой пластиной. Ему приходится выждать пару минут, чтобы придти в себя. Вряд ли Дагне что-то известно: она почти не выходит из мастерской. А если и да, лучше закончить с делом, чтобы уже потом, с чистой совестью утомлять расспросами. Голос невероятно чёток и лаконичен, не в пример раздирающим изнутри эмоциям. Будто в пику или отдельно от них. Выдыхает, глубоко, ощущая сладковато-приторный запах заспиртованного эльфйиского корня: — кажется, лазарет пропитан им весь, Вальтер тоже пропитан, наравне с ядрёным табачным дымом, песком и лириумом — в голове лишь одна мысль, звенит и навязчиво бьёт по ушам, травит ядовитой змеёй, день за днём, укус за укусом, всё с того самого дня, как вернулся Матиас. Есть ли у него чувства вообще? Или это животная ярость, инстинкт, идеальная симуляция. Только бы быть нормальным, действительно быть. Казаться хотели Красные. - Основная рука всё ещё жива и не потеряла навыков. Но, к сожалению, железный мизинец, как ни пытайся, в замок не всунешь. А так… Взлом — одна из основ моей профессии. Я бы не хотел просить помощи у других, - «быть ущербным». - Точно не в подобной мелочи. Иначе зачем я вообще буду нужен в поле? Балласт. Последнее — гвоздём по стеклу, констатация факта. Вальтер плюёт, как ком желчи, сначала подводит к давно известному выводу, потом уже думает. Не нужно быть на войне, чтобы понять всю тяжесть потери. Не просто очередной шрам, не ухо, не палец, не пепел волос — компетенции. Пустят ли его хоть раз дальше сбора бараньих шкур по Внутренним Землям, поручат ли вместе с отрядом таких же отмороженных на всю голову невыполнимую, почти всегда смертельную миссию, одобрят ли оправданный риск? Вряд ли. Он бы не стал. А тогда зачем это всё? Быть канцелярской крысой — так себе утешение. Не лучше почётной пенсии. Он загнётся от скуки быстрее. И просто загнётся. Адреналин — больше, чем пища; как дыхание. - Любимый клинок? Звучит неплохо, - приподнимает левую бровь; морщится, размышляя, пусть и слабо представляет методику крепления и создания, точные расчёты и дворфийские механизмы для него — почти как кунарийская грамота: красиво, но непонятно, интересно лишь из праздного любопытства, в основном до практики. - Но я не могу представить лица портного, когда на это придётся шить что-нибудь сложнее жилетки. Уж не говоря о кожевнике. Да и в приличное общество с подобным не пустят. Эффектно, но неэффективно. Может, что-нибудь скрытое? Кинжал или арбалет… На второе, конечно, придётся учиться, а первое — объект слухов про профессиональных антиванских убийц, но всё-таки… Всё-таки. Вряд ли меня пустят куда-нибудь в ближайшие пару месяцев. А так хоть чем-то займусь. Всегда любил учиться. Даже больше, чем убивать врагов режима и третировать магов. Шутка. В любом случае, подобное сотрудничество будет весьма интересным опытом. Замолкает, в этот раз ненадолго. При упоминании материалов перед глазами возникают до боли знакомые очертания занятой комнаты. Так хочется вернуться туда, пройтись босыми ногами по ковру, коснуться старых стеллажей и с любовью подобранных книг, упасть на смятые, давно полинявшие подушки и вдыхать запах дешёвого алкоголя и промокшего дерева откуда-то снизу, попеременно ругаясь на слишком громко запевшую в тысячный раз одну и ту же балладу Мариден. Это проходит так же быстро, как появилось. С лёгким привкусом ностальгии по недавнему прошлому. Вальтер качает головой, оставляя в мыслях лишь то, что нужно для дела, — десятки честно изъятых трофейных вещей. Каждое — память о павшем враге или успешной миссии. Сентиментальность убийцы с тягой к коллекционированию. Ему будет сложно прощаться: в стали и золоте капли крови, шелест смятых листьев, запах травы, крик умирающего врага и натруженное, уставшее после всего, дыхание. Воспоминания — яркие, будто бы были вчера, и такие же острые. Но ради дела он готов на подобную жертву, часть из этого отдав кузнецу чуть ли не с радостью. То, что хочет забыть. Всё равно не сможет. Никогда. Сколько бы не пытался упиться лириумом. - Топор Длани Корта. Металла должно хватить. Хотя бы на часть. Так же есть трофеи, изъятые у венатори. Железное дерево и бывшие пожитки орлесианцев-предателей. Что-нибудь да подойдёт. Если тебе понадобиться перевернуть вверх дном комнату, я не буду против. Не думаю, что золотые цепочки или кожаные плащи могут оказаться полезными. А вот более твёрдый металл — весьма. Вдруг в закромах окажется что-то, о чём я и сам не знаю. С моей-то сорочьей страстью… На самом деле, не то, чтобы это было удивительно. Примирительно пожимает плечами и ухмыляется. В основном это, конечно, шутка, попытка разрядить обстановку, показать приятственное отношение и готовность к сотрудничеству. У него нет секретов. Сейчас — тем более нет. Большая часть добытого всё равно была по протоколу и правилам отдана интенданту, приглянувшееся — вырывалось зубами через сотни кругов бюрократии. Таких, как он, слишком много. И многие же хотят улучшить доспехи и оружие. Это не новость, а право сильного: основная часть редких вещей оседает в руках командования. - И всё же… как думаешь, что с такими, как я, будет делать frau Инквизитор? Буду ли я полезен в качестве действующего полевого агента где-то кроме твоих исследований, или… останусь, ну… здесь? «… И это лишь сахар в яд. Лишь бы никто не жаловался».
  16. 2 балла
    - Узнал что-то интересное? - Кай прямо с порога решил вытрясти все свежие новости, которые в отличии от настроения группы действительно были свежими. - Выглядишь так, словно в том лазарете в одиночку Разрыв закрывал. - Как бы нам в самом деле не столкнуться с разрывом, или с тем, что оттуда может выйти. Расспросил тут одного лекаря и парочку пострадавгих, что да как, и выяснился весьма неприятный факт — здесь орудуют фанатики, вероятнее всего не религиозного характера, поскольку никаких призывов верить в благого Создателя или еще кого-нибудь не было, или же где-то в глубине леса действительно есть Разрыв , из него вылезло нечто умное и теперь сеет панику и вырезает целые деревни, укладывая добычу в ровные ряды. - Мало хорошего, ни то, ни другое не несет в себе радужных перспектив. В любом случае, мы почти готовы выступать. Я договорился с фуражом и припасами для нас, так что осталось выспаться и можно уже в путь, - Лэндо непривычно серьезен оказался на данной ноте, видно, что его беспокоит перспектива встречи с обозначенными проблемами. Но у Инквииции нет права на отступление, не видя и не имея возможности оценить масштаб неприятностей. - Тогда отдыхаем два дня. Завтра пройдусь по лавочкам, может что-то еще интересное на прилавках замечу, - план на ближайшие дни намечен, их надо провести с пользой и не особо напрягаясь. Стоит посмотреть нет ли чего полезного на рынке в плане лекарственных трав, готовых припарок и большого количества бинтов — в целом пройдется по одной из своих непосредственных специализаций. К сожалению, поход немного затянулся ввиду того, что некоторые вещи собирали на заказ и лавочнику требовалось время. В целом, они успеют выехать в намеченный промежуток, разве что с небольшой задержкой. Ничего страшного, коллеги по несчастью подождут у ворот. Как удачно, что их ожидание скрасилось прибытием добровольца для прогулки на болота. Кроме некоторого недоумения, Кай показывал на лице усиленный ход мысли, ставя внутреннее напоминание высказать Лавеллану все, что думает о его забывчивости. - Лекаря, говоришь? Да, нам точно пригодятся подобные услуги, особенно если ты не такой же, как наш Таль. Но вот что странно, он нам ни слова не сказал о том, что кто-то хотел присоединиться к походу Инквизиции, - как тут не уколоть ближнего своего, даже если прямо сейчас этого не слышит! Ну а горе-Хранитель, как раз собрав все необходимые травки, дабы не отвлекаться на них по дороге, уже направлялся к воротам. Надо же какое тут сборище. Интересно было и то, что Лэндо притащил парочку местных, мол они знают дорогу и очень хотят посмотреть, что в деревне, потому что родственники и тому подобное. И еще одна знакомая фигура. Помнится они так и не представились друг другу в лазарете, не было в тот момент необходимости. Теперь есть. - Прошу прощения за задержку, у лавочника заклинило замок в самый последний момент. Смотрю, к нам решили присоединиться местные жители. Меня зовут Тальвенор, и я являюсь командиром нашего небольшого Инквизиционного отряда. Слухи о странных происшествиях дошли и до нас. Ни в коем разе мы не принуждаем никого идти с нами, и уверен, что риск осознается каждым, пожелавшим присоединиться. В путь отправляемся немедленно. «Немедленно» исполнилось разумеется не сразу, потому что лошадей на всех не хватило и некоторое время потратили на выяснение, как лучше быть. В итоге самым простым вариантом оказалось добровольцам подсесть к солдатам Инквизиции. Тихое роптание на тему того, что могли бы и прикупить дополнительных благополучно проигнорировалось как минимум двумя агентами — первый посчитал нецелесообразным тратится, а второй уже сейчас подозревал, что когда они будут возвращаться, то посадочных мест хватит на всех, и есть немалая вероятность, что останутся лишние. Следующий этап их приключения — тропа по краю болот. Там смогут увидеть и откуда бежали люди, есть ли повреждения ближайшей растительности вдоль дороги, не появилось ли нечто, чего не должно быть на обозначенной территории - к примеру, дополнительные тела, или коконы гигантских пауков, кто знает. Место само по себе не внушает ничего хорошего, и кони нервничают. Умные животные, не хотят идти в неизвестность, с далеко не стабильной почвой под копытами. Не сопротивляются указанием, но чувствуется, как напряглись. В свою очередь вокруг были и признаки безопасности — звуки птиц, правильное направление ветра, отсутствие сладких или тошнотворных запахов гниющей плоти (близость болот дает собственные ароматы). Если верить тем людям из лазарета, где-то на этом отрезке пути за ними гналось чудовище. И куда оно могло деться?
  17. 2 балла
    Агент Инквизиции покинул богадельню, так же быстро и внезапно, как и появился, даже не пытаясь выудить ещё хоть что-то, значит рассказ и услышанное его устроило, и ему хватило ума смекнуть что к чему, видно в агенты не берут кого попало, выбирают посмышлёнее. И вот, казалось, ходячая проблема исчезла сама по себе, и малефикару можно вздохнуть с облегчением, но… как обычно появилось одно ‘но’. Мимолётное случайно брошенное предложение присоединиться к его отряду, не выходило из головы Трейсе, не день спустя, не после. У чародея не было особого желания затесаться в ряды спасителей мира, да и куда ему с его прошлым и настоящим, висящим на нём мёртвым грузом. Его навязчиво подначивал научный интерес, если так можно назвать желание разобраться в происходящем в той деревушке, а заодно, возможно, узнать для себя что-то новое, ведь ему самому было далековато до порабощения целой деревни одной лишь магией крови, впрочем, ему никогда и не приходилось действовать в подобных масштабах. К тому же он малость засиделся здесь, дела в сей чудесном заведении пошли на лад, и ничто не мешало вновь сорваться с места, навстречу очередным неприятностям на голову, к тому же в случае чего, он всегда может вернуться обратно, здешняя публика, к счастью, не задаёт лишних вопросов о том, что куда и откуда. И всё же Трейсе решился, проснувшись в назначенный день ещё до рассвета, чародей решил лишний раз проверить собранные им пожитки. В сумке было два пучка эльфийского корня, три ампулы целебных зелий, пять связок корня смерти, солонка на половину наполненная лириумным порошком и целое море разноцветных стимуляторов, успокоительных и вроде того, а ещё пол литра вина, бутылка эля и склянка лириума. Не то чтобы всё это было нужно в поездке, но раз начал коллекционировать наркоту, то иди в своём увлечении до конца. Единственное что беспокоило чародея это лириум – в мире нет никого более беспомощного безответственного и безнравственного чем человек в лириумном запое и Трейсе знал, что довольно скоро он и в это окунётся. Накинув на себя зимний плащ и закинув на плечо сумку, отступник тихо выскользнул на улицу. Вдохнув полной грудью морозного воздуха мужчина на глаз прикинул местоположение городских ворот, он всё ещё плохо ориентировался в городе, но найти ворота был в состоянии, но это не точно. Если городские ворота отступник мог пропустить, то на солдат, да и на всех, кто мог доставить ему неприятности глаз у него был намётан. Так и вышло, вооружённая группа людей, торчащая около городских ворот, попали на глаза чародея раньше самих ворот, однако остроухого поблизости видно не было. Ждать у моря погоды, тем более на морозе, было такой себе идеей, а потому брюнет решил сразу “ взять быка за рога”. -Где здесь можно записаться в отряд по спасению мира?, - с явным сарказмом обратился к солдатам маг, но увидав непонимание в их взглядах решил объяснится и побыстрее, мало ли что придёт этим дуболомам в голову. -Ваш остроухий друг на днях предложил присоединиться к вашему отряду, в качестве лекаря. Мало ли что может случиться в дороге, и может кому-то из жителей там ещё можно помочь - это как раз по моей части… Пусть ситуация и прояснилась, но в воздухе до сих пор ’висело’ недопонимание, и сейчас было самое время появиться этому эльфу и сгладить происходящее.
  18. 2 балла
    Обидно эльфу не было совсем, но он подыграл Алистеру и серьезно кивнул. Араннай понимал, что бастард, в силу своей наивности, невинности и чистой незамутненности во взгляде, оценивает людей вокруг по себе, за неимением иного опыта. И в мирке обидчивого бормочущего блондинчика его слова были бы ему же самому весьма обидны. Так что или он так взволнован предстоящим актом искусства, или все же стал делать сподвижки в своей открытости одному антиванскому убийце – в любом случае, Зевран не видел причин отказать ему в удовольствии и не подыграть. В конце концов, он все это ради Алистера и затеял, уж больно жалко парень выглядел. Им вместе предстоит пройти еще не мало дорог – с грязью, комарами и вот этим всем – и посодействовать Кусланду в поддержании командного духа их отряда самоубийц было делом комфорта и самого эльфа. И раз уж мягких матрасов и горячей воды в обозримом будущем на постоянной основе не предвидится, то пусть уж хотя бы один венценосный блондинчик не строит рожу кислее обычного. Алистер пробалтывается о том, что случилось. Зевран грустно улыбается и тактично делает вид, что не обратил особого внимания. Он прекрасно понимает, что оголять перед чужаком душу не легко – сам он не делал этого даже перед теми, кого считал своими. Алистеру проще – у него есть Кусланд, да и все это мероприятие ему, кажется, видится деянием из легенд про тех самых грифонов. У грифонов – пестрые крылья, подходят для подвигов. У воронов – черные как смоль и тянут, максимум, на авантюрный роман, что в моде у богатых дам в Антиве и Вольной Марке: красиво и томно, но направление полета не в вечность, а в койку. Страницы легко сменяют легко другую и легко забываются – а кое где чернила расплываются и тонут в пятнах от вина. – Ну так чем не повод брить грудь всегда, мой дорогой друг? – комментирует эльф. – Впрочем, плечо тоже подойдет. Эльф осматривает грядущий холст отрешенно – как художник на холст. Кладет свою руку на влажное плечо Алистера, прикидывая размер грядущего произведения антиванского искусства на бедном ферелденском церковном мальчике. Алистер, конечно, крепыш – и тем лучше. Рисунок будет выглядеть фактурнее, а наносить его будет проще. Эльф еще некоторое время примеряется, считая пальцами расстояние и прикидывая пропорции. Эх, жаль у него нет всего разнообразия антиванских красок, чтобы эмблема получилась наиболее насыщенной и яркой, но он сделает все, что сможет. – Ты за кого меня принимаешь, милый друг? Собачья задница?! Ну Огрен так мог пошутить. Ну, Создатель с ней, Морриган. Но я?.. Оскорблен в лучших чувствах, компадре. Эльф медленно массирует плечи, не сильно, но властно надавливая – погружая Алистера в воду. Ему нужен чистый холст. Наконец, он отпускает и отворачивается. – Вылезай, вытирайся насухо и ложись на кровать. Зевран хмыкает и улыбается. – Не волнуйся. Я не смотрю.
  19. 2 балла
    Вальтер выныривает из полуболезненного-полубессознательного состояния с приоткрытым, подобно выброшенной на берег рыбе, ртом, шарит по белёсым стенам лазарета шальным, стеклянным взглядом, долго, до цветных кругов перед глазами, моргает и морщится. Голова болит жутко, как после пьянки, точно так же болят плечо и рука. То, что было рукой. И что болеть не должно. Его вновь усыпили, хоть он и просил не делать того. Нужно привыкать так, без ножа под подушкой и точно не на левом боку. Но как тут привыкнуть, с такой-то заботой? Вряд ли Йозеф предупредил помощников-лекарей, что не стоит мешать тяжёлые обезболивающие и лириум. Короткий и тихий стон вырывается из груди вместе с витиеватой солдатской бранью. Рядом с ним кто-то есть, он слышит это, чувствует. И этот «кто-то» бесцеремонно мнёт культю, с особым усердием чертит грифелем по бумаге и шепчет себе под нос что-то про помощь и изобретения. Паранойя накатывает тяжёлой волной, вместе — и вместо — с мигренью сливаясь в какофонию неразборчивых голосов и дурное предчувствие. Уж не сдали ли его на опыты, аккурат к усмирённым и пленным красным храмовникам? Не решили ли под шумок убрать, как испортившийся ресурс, бесполезный и ненадёжный одновременно? Он бы понял. Прости Создатель, но понял. Пусть и не смог бы смириться. Если честно, для него подобный исход лучше, чем дом скорби или опозоренные остатки некогда великого Ордена. Сфокусировать взгляд на чём-то одном оказывается непосильной задачей, потому Вальтер закрывает глаза и прислушивается, с тонким, девичьим, а главное отдалённо знакомым и явно не желающим зла голосом возвращаясь к реальности. Боль медленно отступает, оставаясь лишь назойливым тихим звоном где-то на периферии сознания. С этим уже можно жить, улыбаться даже. И успешно переваривать отчаянным галопом поступающую информацию. Позволяет себе привстать, повернувшись, помолчать с пару мгновений, выдохнуть и просто осмотреть вошедшую. Он знаком с Дагной заочно, — та вечно крутилась в мастерской кузнеца — пусть до сего дня это знакомство не грозило перерасти в сотрудничество. Слишком далеки друг от друга. Храмовник и чаровница. Она создаёт произведения искусства для высшего эшелона, сплетение магии и металла, такие, как Вальтер, же, одни из многих, довольствуются простым, пусть и добротным оружием. Или честно реквизированным у врага в качестве компенсации. Подобное — необходимость, а не военное преступление. - Здравствуй, Дагна. Извини, что сразу на «ты». Мне сейчас даже думать больно. Не то, что быть вежливым. Кивает, пытаясь поклониться из подобного положения. Выходит прескверно, но Вальтер радуется, что смог хоть так. Ему не хочется быть обузой. Лишним голодным ртом, который, к тому же, требует не только еды и лекарств, но и дорогостоящий лириум. Таких, как он, убивают из милосердия. Безлапый хищник не поймает добычи и не накормит стаю. Позор для себя и Ордена. Природа от таких избавляется. Бетти всё ещё прав: он инвалид, над таким даже смеяться грешно. Всё, что остаётся, — огрызаться и язвить. И, может, подать прошение об отставке. Вряд ли кто-нибудь позаботится о механике, слишком много ресурсов. Даже Дагна сейчас — соль на рану, глупое наваждение. Взгляд цепляется за рисунок. Или эскиз. Или как это у механиков называется? Тонкая работа, даже неискушённому взгляду видно, пусть и в крайней степени непонятная. Это бесит. Вальтер хмурится, продолжая давить вымученную улыбку вежливости; касается бумаги здоровой рукой, проводит отросшими до остроты ногтями, легко, бережно, боясь разорвать. До него, наконец, доходит смысл чужих слов и всё обретает смысл. Значит, его всё же сдали на опыты. Пусть и весьма добровольно, по обоюдному согласию. - Значит, Бетти всё же смог достучаться так быстро? Никогда такого не было и совершенно не опять. Хмыкает, пожимая плечами. Он заранее знает ответ, они оба знают. По мелькнувшей в глазах по-детски наивной надежде и непрошеным нервным слезам, по тонкой, растянувшейся всего на мгновение, блаженной улыбке и чрезмерно резким движением. Тренированное тело напрягается в предвкушении чего-то нового, неизведанного. Очередной важной работы, очередной сложной миссии. Он снова будет полезен. Может, даже капельку больше. Металлу не страшен яд или красный лириум. А сама форма… завораживает и отталкивает. Опасное продолжение тела. Храмовник с железной рукой-клинком — кошмар малефикара, жуткое зрелище. - Ты знаешь, я за. Да, вот так, без лишних вопросов и торга. Если Инквизиции это будет полезно, то почему нет? Всегда хотел послужить на благо науки, даже если для этого придётся провести полное вскрытие, - улыбается, глотая смешок: с последним он несерьёзно, пока что, после официальной смерти уже — может быть. - А теперь прошу прощения. Встаёт, пошатываясь, потягивается, стряхивает остатки сонного паралича, лишь бы почувствовать что-то кроме фантомной руки: скрипучий пол под босыми ногами, редкие лучи солнца на коже, вечно низкие потолки, испытующе-заинтересованный взгляд чаровницы. Ему почти нравится, что на него смотрят так. Как на надежду. Пусть подобное обусловлено не заслугами, а, скорее, их отсутствием. Веет нездоровым эгоизмом, но Вальтеру всё равно. Даже в подобном нужно искать повод для радости. Особенно в подобном. Иначе мысль о «повеситься» перестанет быть просто мыслью и станет реальностью. - К Первому Дню не успеем, да? Хотелось бы покрасоваться подарком, вот все обзавидуются… Я могу сесть на пол, если хочешь. Лишь бы тебе было удобно делать замеры. Ну, из-за разницы в росте, - выдыхает, понимая всё глупость затеи, как и собственного энтузиазма: ему вновь будто бы восемнадцать, а на дворе последняя ночь перед новициатом, страшно и увлекательно, волнительно до мурашек, переход к чему-то совершенно новому. - Только не на кровать, хорошо? Меня от неё уже тошнит, честно. Я так много лежал, сколько не лежал за всю жизнь. Мне кажется, ещё пару дней и от одного вида кроватей у меня будет паника. Представляешь, какой позор? Кто-то боится пауков, кто-то — огня или высоты, а я — лежать в кровати. Стоит ещё немного, переминаясь с ноги на ногу, разминает затёкшие мышцы — всё это придётся нагонять усиленными тренировками, лишь бы не потерять форму. Слова рвутся из груди быстрее умных и важных мыслей, те, в свою очередь, скачут с темы на тему, как проклятые: он так долго не говорил, больше читал и отмалчивался, а теперь готов выкрикнуть полную версию Песни на одном дыхании. Лёгкие за это спасибо не скажут. Какая глупая будет смерть. Умер от переизбытка болтливости. Лишь одно не даёт покоя, медленно, долго подтачивая слишком яркий островок уверенности. И Вальтер всё же садится на приснопамятную кровать, кусая потрескавшуюся, сухую губу по тонкой кровяной корочке. Ему хочется заломать руки, поёжиться, отогнать от себя их и точно не спрашивать; вместо этого стискивает кулак, второй — лишь мысленно. Осознание болезненно давит на грудь тяжёлым камнем суровой реальности: у Инквизиции нет на подобное средств. Не после похода на Брешь и наплыва новых и не всегда добропорядочных и надёжных союзников. Не после предательства. - Командование действительно готово потратиться на нечто подобное?.. – «для меня», - последнее глотает невысказанным. - Понадобится тончайший в обработке материал. Сильверит или драконья кость. Несколько крайне дорогих лириумных рун и всё это в большом объёме, если не выйдет создать с первого раза. Я не могу сказать, что достоин подобной чести. Приняв это, я буду в неоплатном долгу, перед тобой и командованием. Что я смогу предоставить взамен? Это второй и самый главный вопрос. Он слетает с уст быстрее, чем Вальтер прикусывает губу, понимая — торговаться, когда предлагают, как минимум, невежливо. Пусть и правдиво. За всё есть своя цена, как за силой однажды придёт безумие. Часто она выражается в деньгах, но вряд ли он сможет вернуть их в казну, Собор Хоссберга — тем более. Значит, есть что-то ещё. Наука — это прекрасно, но на голом энтузиазме не создать столь искусный протез, точно — не для каждого пострадавшего офицера низшего звания. Значит, есть что-то ещё. Что-то, о чём он не знает. Но хочет узнать. Пусть ответ будет тот же. Долг это или нет, не демону предлагает душу. Отработает. Нужно лишь знать как, сколько и на кого. И морально к тому подготовиться.
  20. 2 балла
    Они не были командой. Сбродом, толпой, врагами, объединенными общей целью и общими опасностями, но только не командой. Красс Сербис смотрел на Арнигота и отчётливо понимал – этот тип вопьётся в горло тевинтерцам, его венатори, да и лично ему самому, как только решит, что те ему уже не нужны, или, что ещё хуже – тянут его назад. Ну и когда представится возможность, само собой. А они потянут его назад. По крайней мере, в глазах самого лидера наёмников. Как стал неугодным этот несчастный парень, остывавший сейчас на запыленных камнях. Командир венатори недовольно хмурился. Нет, происходящее его местами всё ещё шокировало, но какого-то глубокого удивления он не испытывал. Он уже немало времени проработал с Когтями, с венатори, даже с, упаси Тень, одержимыми стражами. Нет, они точно не были командой. Правда сейчас разговор свёлся к поведенческим особенностям петухов, которые с точки зрения Арнигота почему-то высиживали яйца и кур, которые вроде как эти самые яйца умудрялись клевать. Сербис, по правде говоря, не видел ни того, ни другого, и пухлую домашнюю птицу, бодро бегавшую в каждом подворье, в таких грехах даже не подозревал. В любом случае это вряд ли поможет им разобраться с обрушившимися на них в этой тюрьме бедами, ну, само собой, не помешает Арниготу называть всех петухами-несушками и какими-нибудь там курами, чтоб они и ему яйца склевали, пернатые твари. Лестница на второй этаж выглядела пустой и даже безопасной, если не считать пыли по углам и следов множества ног, не первый день топтавших древний подъём. Вот и додумался же он, выдвигаясь к той злосчастной двери, за которой осталась треклятая дыра в Завесе, не взять с собой амулет. А что вообще, должен был? Кто бы мог подумать, что эта условно ценная безделушка ему вообще пригодится в ближайшее время. По крайней мере, мучиться совестью за свою непредусмотрительность Красс точно не собирался. - Амулет в моём кабинете. Гордое название для весьма условно обжитого помещения в древней тюрьме. По крайней мере, по расчётам Красса, в этой комнатке когда-то заседал кто-то из управляющего персонажа тюрьмы. - Мы либо может направиться туда все вместе… Сербис потер подбородок. Ему такой вариант не нравился. Прорыв в Завесе никуда не делся, стражи и демоны или уже порвали друг друга в клочья и на останках пировали выжившие, или добивали последних. А их, живых и тёплых, таких манящих для всяких демонов людей тут собралось немало. - Либо я подробно объясню как его достать, и мы отправим туда двух или трёх разведчиков, достаточно быстрых и незаметных. Там нет магических ловушек или великана. Командир венатори сделал несколько шагов к Павусу. - В таком случае я бы предпочёл, чтобы хотя бы одним из них был кто-то из твоих людей. В любом случае ключи у меня, а первый без него бесполезен. Это уже больше для наёмников и остальных не слишком надёжных личностей. Он вполне понимал, что вряд ли у кого-то из потенциальных разведчиков хватит хитрости умыкнуть амулет или под шумок свалить куда подальше. А вот дурости решить, что он может заграбастать себе всю добычу в одиночку – вполне. Ведь им всем хватило дурости вообще сюда прийти.
  21. 2 балла
    Дэсмонд молчаливо следовал за группой, до тех пор пока они не разделились и не пошли каждый выполнять свою часть расследования. Мира узнавать подробности из таверны. Мальчонка провожатый поспешил по поручению командира их весёлой компании. Дэсмонд был солдатом и никогда не рвался в командиры, а потому вполне спокойно реагировал на распоряжения Вальтера. Всё же тот вроде как главный детектив тут, да и более осведомлён в происходящем, в отличие от выдернутых с разных концов мира наемников. Дэсмонд задумчиво почесал когтем щеку сосредосточенно глядя на дверь в которую ранее постучал храмовник. Вполне ожидаемо - им не открыли. И не удивительно. Люди напуганы. Они потеряли близкого чеовека. И вполне вероятно, что сейчас они пожалели, что не оставили город со всеми пожитками, что у них были и не сбежали от него по дальше. А куда бежать? Сейчас куда не сунься и только при большой удаче не получишь клинок меж рёбер. Потрошитель думал, думал, а потом тихо произнёс. -Может стоит попробовать убедить их в том, что мы действием в их интересах? Не на благо всего города, я имею в виду, а конкретно в их интересах. Не думаю, что местный дознаватель проявил сочувствие к их горю. Нужно попробовать это сделать нам. Может так мы хоть чего-то добьёмся. Охотного разговора мы конечно врятли дождёмся. Я даже почти уверен, что нам ответят не сразу. Да и если ответят врятли это будет дружелюное общение. Но гнев и негодование тоже реакция. Люди любят спорить и жаловаться… И я бы посоветовал быть готовым скорее к гневу. В свою очередь Рэйнэр подошёл к двери и осторожно и не настойчиво постучал в дверь. -Приносим извинения за беспокойство. Вы вполне обоснованно можете избегать общения с незнакомцами. Но мы правда от всего сердца сочувствуем вашему горю. Пожалуйста не откажитесь ответить на пару вопросов. Если вам станет спокойнее можете даже не открывать дверь. Мы всего лишь хотим разобраться в этой ситуации и сделать этот город чуть безопаснее. Хотя бы в сравнении с тем что твориться за его стенами. Но за дверью казалось стало ещё тише, чем было до того. В прочем Дэсмонд и не особо расчитывал, что люди осмелятся заговорить сразу. Но потом там прозвучал какой-то грохот, как будто там перевернули стол или шкаф, не меньше. В дверь с той стороны что-то ударилось, отчего Дэсмонд немного отпрянул, а потом послышался сердитый мужской голос. -На вопросы ответить вам?! А может мне вас лесом послать?! Герои чёртовы! “Именем Ордена”? А где был Орден, когда этот кошмар начался?! Моя бедная сестра душу Создателю отдала и только тогда Орден зашевелился, начав что-то активно предпринимать! Да не пошли бы вы со своим сочувствием и так далее в бездну! Я забираю племянницу и уезжаю отсюда, с этим местом меня больше ничто не связывает. И хоть трава не расти, мне всё равно , что будет с этим клятым городом! В прочем реакции они добились. И как раз более ожидаемой, чем какой либо ещё. Дэсмонд оглянулся на своих товарищей и жестом показал что теперь стоит неспеша подвести говорящего с ними к более нейтральному состоянию. Он уже выговорился и выплеснул по крайней мере часть гнева на них. Главное не спровоцировать конфликт ещё больше. Нужно просто задать пару правильных вопросов.
  22. 2 балла
    Вот так и получается в жизни – если не ты, то тебя. В данной ситуации это касалось использования имени весьма скандальной надоедливой птицы в качестве оскорбления. Почему-то Дориан такого поворота событий не ждал, хотя определённо стоило, учитывая кого он попытался отчитать с сомнительным успехом. Он обернулся снова, возмущённо фыркнул, что аж вышеупомянутые усы дёрнулись, и хотел уже было начать обзываться в ответ, но быстро передумал. Не потому, что боялся наёмников – он надеялся, что у них хватит ума не нападать на магов в разрушающемся на глазах помещении, а потому, что ему в голову пришла идея даже лучше. И он бы соврал, если б сказал, что она не была связана с ремаркой про сомнительное воспитание “детей” со стороны отца-Арнигота. Уж в чём, а в этом Дориан отлично разбирался. – Петухи яйца не высиживают, – проворчал он, отворачиваясь, – Разве что дабы показать непутёвым курам, как садиться в гнездо или помешать им клевать собственные яйца. Так что я бы усомнился в том, кого конкретно Вы сейчас попытались оскорбить. Сказал он это с таким уровнем уверенности в голосе, словно был фермером в десятом поколении. На деле же интересные факты о петухах занимали в его перегруженном сознании далеко не первое место и он только надеялся, что ничего не перепутал в информации, которую слышал, дай Создатель, раз в жизни. На том Дориан на некоторое время замолчал, ибо хоть Эрмианд хорошим мальчиком попросил быть не его, на него тоже подействовало. Он и так уже достаточно обозначил антагонистичные настроения по отношению к этому вынужденному союзнику, пора уж было не усугублять. Только кулак вверх поднял в знак поддержки Сербиса, когда тот потребовал не торопить. Дориан вообще был подозрительно солидарен с человеком, которого приехал пленять, можно было подумать, что он какой-то двойной агент. Но если он и работал на кого-то, кроме Инквизиции, то только на здравый смысл. Попытки представить того самого “хорошего” Арнигота заняли его на некоторое время, за которое их недружная процессия успела добраться до единственного прохода наверх. Тут-то он и начал задумываться о ранее упомянутом Эрмиандом плане и том, насколько он был хорош. С общим смыслом поспорить было сложно, но то, как они собирались этого достичь, оставалось под вопросом. Павус остановился перед лестницей с крайне глубокомысленным лицом, посмотрел на неё так, словно она была должна ему денег, и наконец озвучил свои мысли. – Не хотелось бы принижать Ваши идеалы веселья, Эрмианд, но я всё же думаю, что нам нужен скаут. Как минимум чтобы убедиться, что мы не выйдем прямо в эпицентр сражения, а как максимум – чтобы выделить, по какой траектории нам будет безопасно идти. Кто-то, чей шаг лёгок, а ноги быстры, – он бегло зыркнул на наёмников и продолжил, – Передвижение – само по себе проблема, разделяться надолго нам нельзя на случай нападения, но и двигаться одной большой толпой слишком заметно, а судя по звукам там есть, от кого прятаться. Предлагаю передвигаться небольшими группами одна за одной и ни в коем случае не терять друг друга из виду. Всех магов необходимо защитить. Если кто-то с данным заявлением не согласен, – тут Дориан даже сделал паузу, впившись взглядом в Арнигота на добрые секунды три, – То я напомню, что мой народ не известен созданием замков, которые можно открыть простым ключом и грубой силой, потому без нас о двери этого хранилища можно будет разве что убиться с горя. Сербис! Вы наверняка лучше всех знаете, где наша цель находится, быть может, у Вас есть советы касательно подходящей кандидатуры для разведки или хорошего пути? Надежда умирала последней, даже если речь на надежду на здравый смысл в их разношёрстной компании. Дориан знал прекрасно, что умирать наёмники не хотят, но они для разведки куда более подходяще одеты и только что показали, что выживать и делать ноги они умеют прилично. Посылать туда легионера – неоправданный риск, посылать мага – неправильное распоряжение ресурсами под соусом из идиотии, ибо там уже наколдовано сверх всяких норм. Им нужно было быть осмотрительнее, эта проклятая тюрьма уже несколько раз научила Павуса не зевать и одарила лишними седыми волосами. Надежда на здравый смысл жила даже несмотря на то, что Дориан прямо чувствовал, что если Арнигот предложит в качестве быстроногого разведчика самого Сербиса, то он может не сдержаться и дать ему по лбу посохом. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
  23. 2 балла
    Хорошая драка — это то, что было ему нужно. В противном случае это не ограничилось бы парочкой трупов в Скайхолде. В замке сейчас все напоминало бы Амариэль и его чудовищный провал. Столкнувшись с силой, которую он не мог уничтожить, Авелан закономерно начал уничтожать себя. Вина ложилась на его плечи, ведь это он не уберег ее, не защитил и не спас, дал обещание, которое не сдержал. Осознал любовь, чтобы тут же ее потерять. Вина убивала его, гасила внутренний огонь и единственное, что было способно разжечь его вновь — ярость. В ярости он был способен уничтожить не только храмовника, занесшего меч, но и спалить дотла весь замок с его обитателями. Уничтожить все, что было достигнуто с таким трудом. Маркус, вставший между ним и южанами, был сильно отрезвляющим фактором, но желание выжить, распалив огонь его сущности, было все равно сильнее. Он бежал от боли через гнев. Пусть его руки дрожат от злости, чем от переживаемого горя. Когда он в последний раз позволял себе такое? Ограниченный физическим сосудом, он все равно позволял себе не скрываться. Словно Дариус Моранте в жаркой схватке под Брешью впервые демонстрировал свой истинный потенциал: все, что было накоплено им за жизненный путь, начиная от первых уроков жестоких Санторо и заканчивая мудрыми и справедливыми наставлениями Люция. Даже тевинтерцы, что оказывались рядом с ним в пылу сражения, успевали удивляться. Его магия пела и струилась тысячами потоков, смертоносных и прекрасных. Его движения и техника боя не походили ни на одно знакомое учение, завораживая скоростью, точностью и неожиданной грацией. Двуручный меч из черненого материала загадочно светился в свете разверзшейся Бреши, по лезвию то и дело вспыхивали огненные блики. Отдавшись этому бою, Дариус с упоением вгрызался в противников, предпочитая сильнейших демонов и красных чудовищ. Он мог выиграть весь бой в одиночку, проведя Вирейнис к началу Бреши и не позволив к ней приблизиться. Но он дрался, подпитывая кровью и ихором свою суть. Наказывая себя и воскрешая одновременно. Возрождаясь к своей основе через пепел и соль на губах. Погружая свой меч в грудь Гордыни, проворачивая его и круша толстые пластины демонического панциря, он смотрел в несколько пар черных глаз. Видел свое отражение, чувствуя боль теневого собрата. Он будто убивал сам себя. Что это? Агония или эйфория? Дариус глубоко вдыхает, облизывая губы и чувствуя вкус жизни и смерти одновременно. Единственная возможность ему вкусить смерть, мысленно выпивая ее со дна застывших зрачков поверженного противника. Чувство утраты немного отступает, открывая ему объятия Бездны, в глубине которой нет отражения Амариэль. В Бездне нет ничего, что могло бы ассоциироваться с ней. Брешь изрыгает зеленые молнии, рождая мелкие разрывы. Он отслеживает перемещение Вестницы, понемногу помогая ей продвигаться к заветной цели и попутно удовлетворяя собственное желание крови. Вирейнис бы оценила вырвавшегося на свободу зверя. Она бы поняла этот голод, эту жажду, этот зуд под кожей, от которого нет избавления. Зверь чувствует Тень каждой клеточкой своего существа и вовремя успевает насторожиться, предсказывая следующий всплеск, что поглотит нечто важное. Дариус поворачивается в сторону, в голубых глазах на секунду мелькает страх – не за себя. Время для него останавливает свой ход, позволяя магии проходить через физический сосуд, не затрагивая то, что таилось внутри. Зрачки расширяются, впитывая малейшие движения. Дариус бросается вперед, окутанный плотными потоками энергии, что несут его через поле боля в сторону отца, уже освещенного зеленоватой вспышкой, что через доли мгновения оближет его скелет разрушительной магией, оставляя только пыль и кости на грязном снегу. Переливающийся оранжевыми жилками защитный купол накрывает область, внутри которой не прекращается схватка. Все та же зеленая молния касается щита, вырывая будто бы из груди самого магистра ответную вспышку, после которой из реальности в облаке поднятых в воздух пыли и снега остается пугающая пустота. *** Авелан делает глубокий вдох, чувствуя тянущую боль в груди. Мир вокруг мрачен и бликует уже набившей оскомину зеленью. Слишком странные ощущения, дышать было неприятно: воздух казался подозрительно разряженным и имел отвратительный привкус на языке. Словно он до этого в человеческом обличье пытался отгрызть от демона кусок, наполняя рот ихором. Он поднимает голову, оглядываясь по сторонам и будто не доверяет тому, что видит. Все такое знакомое, родное и податливое его воле, стоит лишь решить воплотить свои желания в жизнь. Тень. Он был в Тени. Они были в Тени. Взгляд скользит по испуганным легионерам и солдатам Инквизиции. Их эмоции такие концентрированные, что он не может от них закрыться здесь. Они словно светлячки в кромешной тьме слепят его. Испуг, растерянность, неверие, неприкрытый ужас. Кошмары многих воплощаются в жизнь прямо сейчас. Мысли о смерти почти у каждого. Ведь невозможно оказаться здесь живым. Тень не любит живых. Она изрыгает живых из себя исковерканными, неправильными чудовищами. Такими, как Корифей. Люди поднимают голову и видят то же, что видят все обитатели Тени — Черный Город мрачной громадой парит в небесах. Он вместо солнца, которое никогда не скрывается за горизонтом. Тень приходит в движение, изменяясь под волей старших существ, что властвуют над этими зонами. По воле той, что служит не менее древнему, чем сам Авелан. Ее имя на губах беззвучным шепотом застревает, не находит воздуха, чтобы быть озвученным громко. Паника всегда была близко, наблюдала и ждала, и теперь удушливые петли из своей паутины набрасывала на сознание людей. Виспы разлетаются в стороны, встревоженные появлением демонов, что идут по зову голода на яркие эмоции неожиданных живых гостей. Авелан поднимается, опираясь на свой меч, по черному лезвию которого уже не бродят зеленоватые блики — они горят безмерно древними символами, прочитать которые в состоянии только те, что были до падения Элвенана. Язык магии, на котором больше не говорят. Дышать этим воздухом все еще странно. Авелан дотрагивается до груди, в которой непостижимым образом продолжает что-то болеть. Рубец в районе сердца светится и жжется. Осознание накрывает его так же внезапно, как окружающих его людей накрыла Тень. Он в Тени внутри физического сосуда! Как это возможно?! Татуировки на руках горят так же, как горит рубец на груди. Тело не выдерживает магической нагрузки. Если он не выбросит сосуд обратно в реальный мир, то он рассыпется не самым красивым образом. От Дариуса Моранте не останется ничего. Красные чудовища скалятся, оклемавшись от падения и готовясь сразиться с живыми даже здесь. Словно чувствуют, что существа Тени, направляющиеся сюда, будут на их стороне. Авелан ищет глазами Маркуса и, найдя его, испытывает долю облегчения. Пока живой. Пока еще он может спасти хоть кого-то, кто ему дорог. Маркус полыхает яркой точкой в Тени, его решимость и ярость прекрасны, но так… неудобны. Слишком сладкие для тех, кто спешит на пиршество. Он словно маяк. Рев огромного демона оглушает, не предвещая ничего хорошего. Может ли он противостоять своим младшим братьям в таком виде? Отдавать приказы? Изменять Тень? И, самый главный вопрос, выдержит ли это тело? Демоны наступают и время, которого в Тени все равно не существовало, умудрялось течь сквозь пальцы как песок. Он знает, что Маркус на него рассчитывает сейчас. Думает, что его сын сомниари, способный их спасти за счет своего уникального дара. Спасти хотя бы от демонов, изменив мир вокруг по своей воле. Но это работало не так. Однако он не мог его подвести. Авелан концентрируется, пробуя осторожно, не перенасыщаясь, менять окружающую реальность. Тень поддается неохотно, закрывая выход демонам к случайно попавшим в нее живым существам. Татуировки на руках горят, рубец жжется, люди смотрят, отец смотрит… Паника наблюдает. Он чувствует все эти взгляды, сосредоточенные на нем. Ощущает человеческие эмоции, бьющие по нему не хуже плетей. Как бы он хотел просто закрыться от всего, позволить себе раствориться в родном мире. Его отбрасывает в сторону мощным ударом, что заставляет задохнуться. Тень снова меняется, отправляя своих гостей в логово чудовищ. Авелан перекатывается, поднимается. Глаза меняют свой цвет, тьма заливает их, оставляя горящую яростным огнем радужку с багровыми точками зрачков. Свет перетекает с татуировок на все тело, подсвечивая его кожу изнутри. Плотный туман закатных цветов окутывает фигуру колдующего мага, что готов разорвать Тень изнутри, словно нож, вскрывающий рыбье брюхо. Зеленые молнии сверкают не хуже хаоса под Брешью, заставляя людей кучковаться. Смерть дышит со всех сторон на них и единственным спасителем даже для южан кажется тевинтерский магистр, бросивший вызов самой магии. — Адьес, придурки, — Авелан скрипит зубами, разрывая путы и само небо, что делает переворот, пока Тень изрыгает обратно своих живых посетителей в реальный мир. *** Снег засыпался в сапоги и за шиворот, обдавая колким холодом. Авелан мотнул головой, отфыркиваясь и пытаясь выбраться из сугроба, в котором оказался. Точно так же ругались и все остальные люди, сбежавшие из Тени благодаря треклятому «колдовству». И пока южане готовы были проклясть всю магию в Тедасе, тевинтерские легионеры спешно вставали на ноги и набрасывали на себя магические щиты. Земля дрогнула, когда в снег опустилась тяжелая дубина красного чудовища и Гордыня сделал шаг к выжившим. Стрекот электрической плети раздражал слух. Авелан зашевелился быстрее и вытянул шею в попытке рассмотреть, где находится враг. Какова расстановка сил. Спасая людей он мог притащить с собой в Тедас куда больше врагов, чем было изначально. Судя по ругани и шуму — так и вышло. — Маркус! — заорал Дариус, поднимаясь и замечая фигуру генерала, за спиной которого уже клубилась темная дымка готовящегося к атаке демона. Он снова опаздывал.
  24. 2 балла
    В черных глазах-бусинках мелькают всполохи огня и темные силуэты. Эйра не хочет запоминать их запахи, не хочет слышать их голоса, но всматривается и вслушивается в каждый подозрительный шепот и шорох. На некотором отдалении от лагеря – в нескольких метрах от огня и тепла – к длинному брусу, перекинутому через вилки двух деревьев, переброшены лошадиные поводья. Наброшенные на них попоны тонкие и потертые, да и сами кобылы выглядят несвежими и загнанными – возможно, их отобрали у местных крестьян; а, быть может, королева Анора велела останавливать всех, кто проезжает мимо и реквизировать каждого скакуна – будь то добротный конь или худосочная лошадь, которой нужен уход и лекарства, иначе она издохнет под наездником быстрее, чем тот доберется до места назначения. Чуть в отдалении стоит конь по бодрее, да и инвентарь – даже издалека – Эйре кажется богаче и дороже. Попона из блестящего бархата, да и поводья выглядят крепче – черненая кожа, покрытая лаком, уздечка подбита чем-то мягким у кобыльего носа. Отобрали у какого-нибудь мелкого аристократа? Или же здесь действительно есть кто-то достаточно важный? Чародейка в своем крохотном облике задумчиво принюхивается, а потом, неловко взбирается по кобыльему хвосту на спину животному. Оглядывается по сторонам, выискивает снующих туда-сюда патрульных; им в тягость нести службу в такой мороз, но тем и лучше – холод и усталость делают людей сонливыми и невнимательными. Лошади не пугаются ее в облике зверя, но стоит ей сменить ипостась на человеческую, как те начнут нервно ржать и бодаться головами; слишком опасно, это может привлечь внимание. Ласка спрыгивает с лошадиной спины, падает прямо в шершавый снег; он облепляет рыжую шкурку и зверек барахтается, не попадаясь под нервно бьющие в лед копыта. Острые короткие зубки вцепляются в веревки и упорно грызут. Нет, так она точно проведет здесь время до утра! Чародейка ждет, когда очередной патрульный скроется в полумраке теней, да и сама прячется, чтобы не отсвечивать – ни собой, ни проявленной магией; выползать приходится едва ли не на четвереньках, чтобы пробраться под лошадьми. У Эйры дрожат руки и ей страшно – если кто-то спугнет лошадей раньше времени, то ее затопчут здесь насмерть. Коротким ножиком она снимает стреногу с животных; аккуратно, без спешки – боясь порезать и порезаться самой, уж очень неловко у нее это выходит. Да, и лагерь оживился – вестимо, по нему уже прокатилась новость о прибытии мечника и его нерадивой спутнице-магичке, что попалась под тяжелую руку. Эйра поднимает голову, и сквозь метель видит высокий шпиль Кинлоха. «Я никогда больше не вернусь в Круг». Когда с путами было покончено, Эйра огляделась, насторожившись. Никого по близости не оказалось, и это был восхитительный шанс сжечь весь лагерь! Не оставить ни спичек, ни черепков. Захотелось щелкнуть пальцами, разверзнуть огненную бурю перед собой, пустить в неконтролируемый пляс против морозной стихии… Сочетание мороза вокруг и огня превратит это место в пепелище! И проблема решена, да? Колдунья стиснула зубы. Нет, так нельзя. Чем она тогда лучше радикалов? Очередная серийная убийца, чье место в лириумной коме глубоко под землей? Несколько пасов руками и щелчок пальцами, завершающий изящное огненное плетение. Наваленный хлам, вместе с веревками строги, рядом с масляным фонарем вспыхивает, как елочная игрушка и обеспокоенные растревоженные лошади ржут в панике, встают на дыбы. Эйра слышит звуки паники и все, что ей остается – это взмыть в воздух, но прежде – клюнуть нерасторопную лошадь в мясистый круп. На скользком льду животное поскальзывается и валится набок; Фарро слышит, как хрустит кость и болезненное ржание – если здесь нет чародея-целителя, то этой бедняжке уже не помочь
  25. 2 балла
    ...и теперь, когда есть кто-то еще, становится легче. Понемногу, совсем полунезаметно, но сдавливающее ощущение отступает, давая наконец подумать чуть спокойнее. Андерс с заметным усилием расслабляет сведенные судорогой, нервно вцепившиеся в плечи пальцы, растирает их, пытаясь вернуть подвижность. И правда. Холодно. Тени, таящиеся по углам, уже не оборачиваются при любом неверном движении в кого-то — и ладно бы храмовники, ладно бы порождения тьмы! — мгновениями ранее они принимали знакомые силуэты, сплетались в знакомые лица, так живо сегодня напомнившие, кто он есть и кем навсегда и останется. Лица, которые когда-то он считал дружескими — и хотя хоуковская компания никогда не заменит ему товарищей Башни Бдения, они все равно оставались важны... в какой-то степени, — лица, которые он и не чаял уже увидеть. Потому что не чаял увидеть этот проклятый город, огонь на крови, песнь на железе. Никогда больше. И вот — он снова здесь, но лица совсем другие, измучены, усталы, донельзя потрепаны, и смотрят так, будто... и «Андерс, стой!». «Стой». Нет. Он не остановится. — Поговорила, не без этого. Не вздрогнуть — сложно. Голос Мерриль режет неожиданно громко по ушам, привыкшим к тишине, к постукиванию водяных капель, к пощелкиванию слизи. Мариан, конечно же, все приняла на свой счет — каждое слово, каждый жест и тот, последний удар, прекращение издевательств, но не нападение... Целитель зажмуривается, чувствуя, как при воспоминаниях о недавних событиях горячий сухой ком подступает к горлу. Она вела себя отвратительно, ужасно, несправедливо. Андерс и сам был хорош, нечего и сказать, притащился, когда говорил, что не придет. Но все-таки... все-таки! Все-таки она знала, с кем имеет дело. С одержимым. С чудовищем. С демоном. Некогда даже поговорка такая была: «хочешь проверить, не одержимый ли перед тобой, ткни в него мечом». Они всегда защищаются. Всегда. — Надеюсь, Авелин не побежала сразу же в крепость наместника, — ни тени усмешки на осунувшемся небритом лице. — С нее сталось бы. Он не выказывает никакой враждебности и, даже прислушавшись к своим эмоциям, не может найти в них хоть тень осуждения. Авелин делает то, что должно, она всегда была таковой — и даже спустя столько мучительных лет оставалась непоколебимой. Женщина-скала и женщина-сталь — и осуждать ее здесь не за что. Продолжая слушать, он не замечает, как снова прислоняется к ледяной стене, наваливается всем весом, стараясь дышать потише — липкость дрожащего воздуха медленно заполоняет легкие, не давая свободы. Опоры нет у него, кроме этих стен — а нить так тонка, что вот-вот оборвется, дрожит, как натянутая струна, и кто-то подносит нож. Покинет город? Вот так просто? Уйдет, не завершив ничего, бросив всех, оставив на произвол судьбы и пожирание красной заразой? Изнутри, начиная с эльфов, но не начинаясь с них, ведь рыба всегда гниет с головы. «Нет, нет, НЕТ, ты не уйдешь, мы не остановимся!» «Что мы сделаем, решаю все еще я. Не ты». — Я рад, что Бетани в порядке, — вместо всего, что хотел, шепчет, опуская взгляд. Вот уж кто-кто, а она явно была не виновата во всем, что случилось, и получила совершенно незаслуженно. Подобное нельзя прощать. Андерс ждет, все еще глядя в пол, что скажет эльфийка — потому что по ее вздоху и эмоциям явно слышно, что она хочет что-то спросить. Вопросы... сколько же их разом? — Лламатар и остальные. Ты ведь намеревался помочь им, верно? Исцелить их. Да. Исцелить. Именно что исцелить... Перед глазами вдруг — образ пламени. Кружат в заморском вальсе огненные вихри, шероховато осыпается основание крыши, красными точками взвиваются в небо искры, клубится, словно молочно-белый туман, дым. И — ничего больше. Только надрывной нотой тянет откуда-то плач. — Покинув Киркволл, ты этого не сделаешь. Впрочем, если, по-твоему, «помочь им может только пламя»... — Это не мои слова... — срывается на шепот, затем повышает тон, замечая, что снова говорит сам с собой, как будто Мерриль здесь и не было: — Это не мои слова. Это его слова. Руки снова начинают дрожать — теперь уже не от холода, потому что воздух крошечной каморки уже нагрелся, делая вонь Клоаки еще более въедливой, еще более невыносимой, но — будто уже привычно. Дергается нижнее веко — но он уже не замечает этого. — Ты не хуже моего знаешь, что обещания нужно выполнять, даже если они были даны при других обстоятельствах. Прислушаться к духу. Тишина. — Я не уйду, — и откуда только решимости взялось? — Пока в стенах Киркволла остается хоть один зараженный, я не уйду. Можешь мне верить. Усталость накатывает с новой силой, как будто этим — еще одним? — обещанием Андерс вдруг растрачивает все, что у него было. — Только теперь придется действовать по-другому. У тебя есть помощь стражи, помощь Авелин и помощь Защитницы, — холод в голосе при последнем слове почти неразличим. — Но ты сама понимаешь, что я не смогу помогать тебе открыто, пока они рядом с тобой.
  26. 2 балла
    Вальтер цокает языком, медленно, прощупывая каждый скол, каждую кость, проводит свободной рукой по недавно раздробленному пальцу, любовно почти, словно касается произведения искусства, своего лучшего детища. Усмехается, едва заслышав столь претенциозные речи от пленника, не чувствует в них оскорбление, лишь мольбу, животный страх и животную же злость. Де Пасана загнали в угол, но он продолжает сражаться: инстинктивно или же… и правда из принципа. Неужели можно любить Флорианну и верить Старшему? Будто они действительно что-то изменят, будто за Красным будет что-то ещё. Что-то — как там говорят у Вольных? — лучшее. Как глупо. Тот случай, когда грубость и мерзость лица отражает суть. Скверна недаром называется скверной. На Старшем буквально написано. Болезненный крик Адалены кажется ему лучшим звуком, почти музыкой; Вальтер подавляет нервный смешок, очередную язву в сторону — а как храбрилась, будто действительно могла перенести все ужасы мира. Или слишком слаба, не сможет не перенести ничего. Болевой шок — страшная штука, от него умереть даже проще, чем от кровоизлияния. Он уверен во втором, как в бурлящем где-то в жилах лириуме. Уверен настолько, что жалеет: не применяет иглы и нож, не сдирает кожу, не подвешивает на крючья, не использует антиванский сапог, не запихивает в железную деву или дыбу. А мог, безусловно мог. Жажда крови застилает красной пеленой глаза и требует большего. Не ей давить на больное, не ей вспоминать о Матиасе. Лишь одно заставляет взять себя в руки: — и то даже не пристальный, хищный взгляд Сенешаля — уверенность в наказании. Её повесят, как мародёра или разбойника. Смерть прежде бесчестья, верно? Верёвка — самая бесчестная казнь. Только такой достойны предатели. И это знание — тоже пытка, тоже удар, в первую очередь по истинно орлейскому самолюбию. Они не заслужили стали, ни Адалена, ни де Пасан. У Флорианны, где-нибудь под Вал Руайо, быть может, но точно не здесь. Церемониальный меч Инквизитора не коснётся их шей, кровь не окропит древнего камня, даже Преподобная Мать не придёт исповедовать. Их удел — висеть в назидание на заднем дворе, кормить воронов, копить гниль и вечно блуждать по Бездне, не ведая света Создателя. - Это так мило, herr Kapitän. А я думал, так только в бульварных романах разговаривают, - цокает языком, по-птичьи чуть наклоняя голову; улыбка — всё та же скучающая маска, безэмоциональный холод куда страшнее обжигающей ярости. - Пожалуй, я сообщу об этом Варрику. Это ведь он Вас поймал, да? За ручку. Неплохая получится байка. Опытный капитан знал Узурпаторшу всего пять минут, но решил отравить всех своих сослуживцев, а потом себя. Цокает языком, довольно, предвкушающе щурясь, скалится; одно понятие подменяет другим. Они оба знают скрытую истину. Одно дело умереть сильным, несломленным, заставить солдат бояться и в каждой Тени видеть предательство. Стравить Ферелден и Орлей, а может — юг с Тевинтером. Паранойя — жуткая дрянь, она приходит сама и бьёт в спину, достаточно на секунду отпустить мысли потерять бдительность. Совсем другое — стать посмешищем. Героем скабрезных анекдотов. На виселице слышать не тихий ропот, а грубые, издевательские смешки. Образ решает всё. И Вальтеру кажется, мастер Тетрас сможет подать всё произошедшее правильно. Знает из отчётов, как де Пасан пытался покончить с собой, выполнив, казалось бы, весьма успешно запланированную диверсию. Значит, был готов к суду и смерти. Не так, конечно, не через пытки и боль, но всё-таки. Опытный капитан на то и опытный капитан, чтобы рассчитать всё, в том числе неудачу. Особенно неудачу. Даже здесь, в путях отхода и собственном умерщвлении. Если бы Вальтер был агентом где-то в тылу врага, — с достаточно развитой системой внедрения, конечно же — ни за что не испачкал бы руки сам, быть может, даже помог найти «вероломных предателей» или, раздав все необходимые поручения, ушёл на миссию за пару дней до, чтобы точно никогда не подумали. Своя жизнь куда дороже всех этих смертей. Он готов променять её лишь в пылу битвы. Или на всю Ставку Командования. - А что же Вы, моя дорогая Frau?.. Оборачивается, смотрит на Адалену, даже так, сидя — одна на коленях, другой всего на одном — получается друг другу в глаза. Цепляется за другой, всё ещё живой палец на той же руке, присматривается, прицеливается, даже слегка отпускает хватку: всё ещё прижимает ногой, но не для того, чтобы причинить боль — что бы не пыталась ударить кулаком в ответ или вырваться. Он бы пытался. Даже комментировал пытки или пытался шутить. Наверное. Он пережил слишком многое, чтобы чувствовать боль. И чтобы боль не была для него благословением. Шрамы по спине и плечам горят, мышцы ноют от холода. Это обоюдная пытка, но Вальтер привык. Создатель свидетель тому. Он знает, и Он улыбается. - Может, Вы попросите за него? Он же такой потрясающий Капитан. Благородный, честный, правильный. Достойный. Он мог далеко пойти, да? Точно не на убийство каких-то шестёрок и покушение на Вестницу. Так и не смог довести ничего до конца, даже не умер достойно. А теперь говорит за всех остальных. Смотрит глаза в глаза, поднимая чужое, искажённое болью лицо. Адалена плачет? Она умеет плакать? Моргает, нет — то лишь игра света и тени, оплошность больного, разыгравшегося воображения. Полутьма подвала предаёт обе стороны. Ему только кажется. Он чувствует слабость, как стервятник — пролитую кровь. Не стоит выдавать желаемое за действительное. - Наверное, ему всё равно. Ведь чем больше он будет молчать, тем сильнее будете страдать Вы, лейтенант. А чем больше страдаете Вы, тем больше страдает он. Показательно, да? Теперь вы связаны не только общими смертями, но и этим. Круговорот обоюдного страдания. - С-смотрите… кто тут… о бульварных романах распинался… - вымученно хохотнув отвечает Адалена, усиленно стараясь скрыть боль. Холод от части ей в этом помогает: замёрзшее тело чувствует притупленно, а с остальным более-менее помогает справиться сила воли… пока что. Она явно старается не плакать, хотя влажный блеск в глазах определённо Вальтеру заметен даже в столь неверном свете. - Нашёлся мне… поэт тут.- Видимо, слово и понятие «верность» для вас настолько в диковинку, лейтенант Крауц, что только бульварным романам вы его и приписываете, - гневно шипит де Пасан. Он дёргается в своих оковах, несмотря на то что слишком уж крепко зафиксирован и даже обмякнуть толком не способен, если сознание потеряет вновь. - И да, я верен. Просто не вам и не вашей Инквизиции, этой дешёвой пародии на миротворцев. Смейтесь, если вам от этого легче. История расставит всё на свои места и смеяться последним будете не вы… - Но и не вы, - отрезает, грубо и резко, чуть прикрывая глаза; в столь крохотной комнатке ему не нужно смотреть, чтобы видеть; никому не нужно — достаточно слуха. - Красный лириум не ведёт переговоры и не берёт пленных. Его не победить. Не он ваш союзник, а вы — его пешки. Он сводит с ума самых сильных и убивает слабых. Скажите, herr Kapitän, Вы сильный или слабый? А Ваша возлюбленная императрица? Как вы хотите закончить, быстро и болезненно или долго и огромной глыбой? Как тот… капитан, кажется, Красных. Как Мередит. Знает, о чём говорит. И они знают. Если Адалена осведомлена о весьма досадной, но не столь значительной смерти Матиаса, местечкового лейтенанта — не более, о плене одного из своих… союзников, первой крупной победе Инквизиции против Красных, должна быть вдвойне. Как и де Пасан. Интересно, подобное соседство не пошатнуло их верность? Его бы пошатнуло. Им могут говорить о добровольной жертве ордена, о преображении во имя нового мира, о сопутствующих потерях. Но каждый, кто хоть раз видел эти сопутствующие потери, был в Суледине или на Штормовом Берегу, знает огромную цену. Красный подобен мору. Его нельзя контролировать. Нельзя выращивать на плантациях или рудниках, как растение. Нельзя неделями слышать древнюю и прекрасную Песнь и остаться в своём уме. Некоторые пытались, — одну он знал лично — не преуспел никто. Корифей — тоже. Когда-то он был человеком, — если Магистров можно назвать так — не людям управлять древними. Можно попробовать уничтожить. Инквизиция пробует. - Старший выбросит её, как портовую шлюху, как только Орлей сожрёт сам себя в гражданской войне. Ему не нужен ваш дивный новый мир без Игры, мздоимства, бесправия и произвола Шевалье. Ему нужны ресурсы. Поля для Красных плантаций. Металл для армии венатори. Кровь, лошади и еда. Ему нужны рабы. Вы его рабы. Он высосет всё, взамен оставив лишь моровые земли, разрывы и армию демонов. Он уже это делает, herr Kapitän. Пока Вы плели свои заговоры, из Вал Шевина и Халамширала пришли благие вести. Флорианна бежит. И не один тевинтерский советник или осквернённый божок не спешит ей на помощь. Вальтер злится, однако не повышает голоса, не пытается кого-то переубедить — им уже ничего не поможет. Но раз уж паскуда решила заикнуться о верности, он должен это сделать, расставить приоритеты, кто и на чьей стороне, перед Сенешалем показать беспрекословную верность Инквизиции. Должен выплеснуть то, что свербит на душе. Руки требуют крови, тёплой, свежей, чужой. Жажда требует лириума. Он не может резать и убивать, не сейчас. Потому им придётся терпеть сотню красивых слов и довольствоваться его ненавистью. - Как думаете, через сколько месяцев узурпаторшу пришьют её же союзники? Ставлю на три. Именно столько относительно целых пальцев сейчас будет на руке Вашей протеже. На Вашей тоже. Посмотрите, она уже плачет. Ваша дорогая лейтенант, самая лучшая и самая верная, плачет от сломанного пальчика. Вы этого хотели? Довести леди до слёз? Хватает Адалену за волосы, показывая лицо капитану. Неровный свет отражает блеск чужих глаз, и ныне блестят они отнюдь не решимостью. Слёзы это или лишь игра света и тени, признак болезненного состояния, — не так важно. Не сейчас. Любые средства хороши, верно? Это тоже средство. Это тоже манипуляция. Бьёт ещё раз, уже по указательному. Сильно, не жалея ни её, ни себя. Молоток звенит и дробит слишком податливую кость. Вальтер слышит характерный треск и еле заметно ухмыляется. Не может отказать себе в удовольствии. Слишком долго ждал этот момент. Слишком долго был правильным. Надеется, что всё пройдёт быстро. С другой стороны… чем больше криков услышит, тем больше сумеет высказать. Всё, что было в подвале, остаётся в подвале. Почти постулат, правило. Никто никому не расскажет. А Лелиана… Вальтер уверен, она — почти единственная, кто наверняка знает о его наклонностях. Ему скрывать нечего. Уже нечего. - Повторяю ещё раз. Когда и по какой причине Вы присоединились к войскам Флорианны?
  27. 2 балла
    Не прошло много времени перед тем, как вдали начали маячить огни военного лагеря. Думалось, что солдатам Аноры самим было не очень приятно нести здесь службу - погодные условия сами по себе были отвратными, так еще и общая нищета в округе на фоне последних событий подливала масла в огонь. Не раз доводилось слышать, как солдаты, пользуясь фактом наличия оружия, "реквизировали" запасы фермеров и горожан, оставляя их без каких-либо средств к существованию. Иногда это делалось ввиду чего-то конкретного, иногда причина вовсе была не нужна. Власть кружит слабым духом людям голову, даже если она самая незначительная. То и дело он поглядывал на Мину, которая стойко переносила все последствия своего "пленения". Галахаду уже не терпелось узнать, как на их появление отреагируют воины, сторожащие любые пути входа и выхода из Кинлоха. Благо, он достаточно в своей жизни навоевался с малефикарами. чтобы иметь более чем достаточно аргументов в споре о том, что же опаснее - пустить двух подозрительных типов в Цитадель к магам или же допустить рождение одержимого, способного устроить локальный апокалипсис для тех же солдат. Все-таки Мечник сомневался насчет того, смогут ли они дать подобным существам отпор. Да и вообще хоть кому-либо, кто умеет сносно держать оружие в руках и экипирован хотя бы на одном уровне с ними. - Погляди-ка. – Подал голос Возмездие, когда взгляд Галахада упал на сидящих солдат вдалеке. Слишком далеко, чтобы придти и задержать их, да и им скорее всего сейчас не до этого. – Жмутся друг к другу. Озябшие и уязвимые… Крысы в лабиринте. Я хочу узнать, сколько из них действительно верят в то, за что сражаются. “А они и не верят” – думалось Галахаду. Как минимум, деньги – очень хороший мотиватор. Многие шли в армию банально для того, чтобы их родные не погибли с голоду. Нынче, думается, это было особенно актуально. Однако ни Мечника, ни Возмездие, ни – хотелось верить – Мину не волновали их личные драмы. Волей судьбы они оказались по разные стороны баррикад и лишь время покажет, какая была верной. Исходы же таких мелких стычек все еще могут зависеть от индивидуальных качеств лиц, в них участвующих. Он слышит слова Мины, все-таки верно подметила – если их не встречают сразу, значит заняты чем-то не менее важным. В противном случае уровень раздолбайства здесь превышал бы все допустимые нормы и маги не испытывали бы никаких проблем. Тем не менее, он лишь угрюмо хмыкает, не произнося ни слова – с его-то актерским мастерством лучше не просто не давать поводов для подозрений, а рубить их возможность на корню. Иронично вышло, однако – ему приходилось отыгрывать себя буквально в начале своего пути. С одним маленьким различием – тогда Галахад пленных не брал. А может быть, дело было в том, что ему не встречались такие… Кхм… Податливые. В любом случае охотник не разговаривает со своей добычей и то, что она еще жива, должно выглядеть в их глазах образцом здравомыслия и милосердия. И все же, чужой голос звучит настолько резко, что выбивает из колеи, заставляя на секунду впасть в ступор и тут же вернуться к реальности. Он бросил гневный взгляд на Мину, прижавшуюся к нему – для поддержания образа. Для него же схватил ее крепче и осмотрел подошедшего солдата. - Глянь на него. Мы можем порвать его голыми руками, а вынуждены нянчиться с ним, будто он повелевает нами. Это просто унизительно. Возмездию отвечать не хотелось, равно как и не было возможности. Галахад вообще хотел, чтобы он заткнулся на время – будет очень странно, если он пропустит мимо ушей обращенную к нему реплику человека из этого мира. Вот только слезы Мины кажутся ему… Он так и не смог подобрать подходящий эпитет. Галахад сам себя считал человеком, умеющим распознавать ложь, по крайней мере фальшь - так точно. Но в словах и эмоциях чародейки он не чувствовал ни того, ни другого. Значило ли это, что она действительно настолько скучала по жизни за стенами Круга? Или же это была настолько искусная игра? А может, он сам теряет сноровку? Во всяком случае, это может подождать. Странно, однако, вышло - он думал, что это он будет говорить. Теперь же солдат Аноры отреагировал на ее слова резким отказом, причем выдал все это так, будто делает им одолжение. Что-ж… Теперь его черед быть милосердным. Перед тем, как действовать, он еще раз осмотрел пространство вокруг. Разум тут же начал анализировать пути отступления или же наоборот - атаки, если все резко покатится в бездну. Во всяком случае, этот сброд он порвет на куски, но после такой авантюры придется явно отступать. Посему, если в своих силах есть уверенность, можно позволить себе такую роскошь, как попытка решить все без насилия. Тем паче, что зрителей здесь собралось немеренно. Прикрыв глаза, он понадеялся, что Мина простит его за это. Не привык проявлять грубость к союзникам, пусть даже к тем, с кем был знаком так недолго. Резким движением он вздергивает связанные за спиной руки, тряхнув девушку и заставляя наклониться. - Заткнись. Говорю я. Хмыкнув и взглянув на нее с отвращением, с которым он обычно смотрел на отступников, Галахад вернулся к солдату. - Тебе следует отвести нас к своему Капитану.- Он оглянулся, убеждаясь, что все слышат его слова. Руки на оружии, смотрят, не отрывая взгляд, боятся… И это хорошо. По крайней мере пусть кучкуются, если это дает им ощущение безопасности. - Мое имя - Галахад. Я охочусь за малефикарами. Пойманная мной девка - сбежавшая из Кинлоха отступница. Маг. Должен. Сидеть. В Круге. - Буквально отчеканил он, смотря солдату в глаза. - Если для него еще не поздно что-то изменить. Для этой не поздно. Пока. - А ты у нас, как я вижу, правильный. С принципами. С уст патрульного срывается резкий и грубый смешок, Мине кажется, будто тот откровенно издевается над незваными гостями, чувствует власть. Хоть где-то. Очевидно, даже свои не жалуют — не послали бы в такую пургу караулить лесной массив. Хочется плюнуть ему под ноги, разорвать путы и спалить дотла: она дитя этого места, точно не он; вместо этого приходится нагнуться сильнее, чтобы сквозь слёзы никто не смог разглядеть оскалившегося лица, а вспыхнувшая на секунду злоба не перекрыла раскаяние. - Вот что я тебе скажу, охотник. Не хочешь валить с девкой, свалишь без неё. Ты только взгляни на это... Ничтожество. Скулит, как собака. Так и просит ножа, - «Ах ты мра… тише, Мина, тише, прошу». - Обещаю, будет даже не больно. - Пусть только попробует и я запихну этот нож ему в глотку. - Отвечает Возмездие, заставляя Галахада раздраженно вздохнуть. - Подожди… - к ним подходит ещё один, моложе — напарник или отходил по нужде? — таких либо слушают, как протеже капитана, либо шпыняют, Мина щурится: здесь всё-таки первое, иначе так просто не влез. - Ты слышал об одержимых? Говорят, именно из таких, отчаявшихся, их выходит больше всего. Лёгкая добыча. Даже моргнуть не успеешь и «это ничтожество» сожрёт половину лагеря. А храмовников у нас, как видишь, всё ещё нет. Некоторым показалось слишком дорого покупать их услуги. - Ты хоть знаешь, сколько стоит лириум, щенок? - Знаю. А ещё знаю, что мы сидим рядом с местом, где магов больше, чем во всём Иджхолле. Как думаешь, сколько раз им стоит щёлкнуть пальцами, чтобы наш лагерь превратился в кучку пепла? Капитан говорил, их терпение на исходе. И если они хоть как-то узнают, что мы не только контролируем поставки, но и убиваем учеников?.. - Хорошо, но если девка окажется шпионкой или малефикаром, меня здесь не было. Машет рукой, отходя. Хотя даже так чувствуется, сколь недовольно всё ещё существо подобным исходом. Мина хмурится сильнее, даже недавние слёзы мгновенно сходят с лица, будто и не было. Ей не нравится наличие среди наёмников столь культурного человека. Знающего человека. Он не вписывается сюда. Или, наоборот, слишком сильно вписывается. Наблюдатель из агентов Аноры? Профессиональный военный? Доверенное лицо? Главное, чтобы вместо капитана не отвели в какой-нибудь тёмный угол и там не прибили. А то знает она таких. Недаром говорят: все люди Сенешаля — сплошь демоны. Сжимает кулаки, лишь бы действительно пройти мимо, а не, совершенно случайно, наступить стрелку на ногу. Иначе внезапная добропорядочность может закончиться столь же быстро. Наконечник в спине не вызовет одержимости. Выдыхает, концентрируясь на собственных шаркающих по снегу ногах: лучше так, чем, озираясь, показаться хоть кому-то слишком смелой, для пленницы. Галахад запомнит и за неё. Даже так лагерь не очень большой, негде запутаться. Сам же одержимый уже успел в уме убить всех присутствующих здесь сотнями различных способов, разной степени жестокости. Возмездие так вообще лютовал на задворках подсознания. Казалось, еще никогда он не слышал столько нелестных слов за свою “трусость” от потустороннего союзника и иной раз думал, где он их всех подхватил. Неужели уши грел во время их путешествий? Так или иначе, дух свое обещание держал, хоть и ясно было, что терпение его просто по швам трещит. Впрочем, были и положительные моменты. В каждых войсках были люди, которых, так сказать, не жалко. Их часто выставляют на территории, на которые может придтись первый удар врага, чтобы он скосил только никчемных и они своей кровью сумели купить настоящим бойцам время на мобилизацию. Их они уже переступили. Теперь следовало быть втрое осторожными и еще тщательнее подбирать слова. Благо, на этот счет у Галахада была панацея. Подбирать слова не нужно, если ты говоришь только по пятницам, да и то не каждую неделю. - Прошу прощения за грубость одного из наших людей, сер, — в деревне его учили стрельбе по белкам, а не общению с магами. Уильям. Интендант. Полагаю, капитан не затруднится посадить Вас в одну из лодок, как только закончится эта ужасная метель. Если, конечно, Вы расскажете Первому Чародею, что мы не какие-то там чудовища или демоны и совершенно не хотим их стеснять. Сотрудничать с Её Величеством лучше, чем враждовать. Жизнь этой юной леди в обмен на пару правдивых слов. Равноценный обмен, Вам так не кажется? - Идет. - Беспристрастно отвечает Галахад, смерив солдата взглядом. Уже не из робкого десятка. Если предыдущих он мог на куски порвать, то сражение с этими даже в форме одержимости не сулит ничего хорошего. Либо ранят, либо продержатся достаточно долго, чтобы появились большие проблемы. - Отдам девчонку, замолвлю за вас словечко и вернусь обратно. Негоже растрачивать время впустую - уверен, у вас есть обязанности, как и у меня - настоящие малефикары, которых нужно убить. - Превосходно, сер. Я сообщу капитану, чтобы готовил лодки как можно скорее. Вы поплывёте вместе с переговорщиками. Уверен, с таким козырем старый колдун всё же внемлет остаткам рассудка и перестанет настаивать на нейтралитете. Мина не видит ничего, кроме ног и спины, но даже по столь короткому замечанию кажется, как назвавшийся Уильямом чуть не хлопает в ладоши от удовольствия и нагло, словно действительно карточный шулер, ухмыляется. Но говорит ничего, не скулит даже, но слышит и слушает. Значит, всё это — лишь ультиматум для службы Круга под знаменем Аноры. Неплохо. Не то, что его вообще предъявили. Что Ирвинг всё ещё держится. Многие бы на его месте давно сдались, предложив посильную помощь в зачаровании, боевой поддержки и лекарях, тех, кто остался — он нет. Огромный камень медленно сходит с души. Не всё потеряно. - Прошу прощения, но в палатку я зайду один. Каким бы Боб не был идиотом, в чём-то он прав. При всём уважении к Вам, я не могу отрицать, что всё это может быть лишь ловким трюком бастарда-бунтовщика, а вашей целью является не отправка мага обратно в Круг, а обыкновенная диверсия. Капитан должен быть под защитой. Мина подозрительно щурится: а есть ли там вообще этот мифический капитан или давно пал жертвой чужих амбиций и дрянного пойла? Уильям говорит слишком резво, слишком… уверенно. Будто заранее знает ответ, будто сам и раздаёт приказы, будто «капитану» откровенно насрать и он лишь пешка в чужих изящных руках. Интендант, настоящий, не знает так много и точно не говорит за всех остальных. С другой стороны, его недавно назвали щенком. Боб может не знать. Или признавать власть исключительно официального лидера. Она ставит на второе. Всё её нутро желает выкрикнуть подозрения и закончить этот бессмысленный фарс, но Мина молчит. Даже когда взгляд упирается в потёртые полы когда-то вышитой гербом Иджхолла походной палатки, а их провожатый останавливается на мгновение, поворачиваясь к Галахаду. Она позволяет себе чуть приподнять глаза. На чужом лице ни капли эмоций, лишь слегка подрагивают уголки губ и нахмурены брови, как при напряжённой умственной деятельности. - Ещё кое-что, сер. Если всё пройдёт хорошо, не желаете присоединиться к нашему отряду? - «к его отряду» - Я вижу в Вас здравый баланс прагматичности и принципов. Не многие в наше время могут похвастаться этим. Да и навыками Вы явно не обделены. Её Величество хорошо платит. Нам же, в свою очередь, не придётся нанимать храмовников и работать с Хартией. Крайне скользкие дворфы. Я не прошу ответа прямо сейчас. Просто… подумайте. - Благодарю за предложение. - Учтиво отвечает Галахад, кивая, в то время как сам хочет сплюнуть. - Но откажусь уже сейчас. Маги Круга - не моя добыча, меня больше интересуют те, что из него сбежали или никогда не состояли в нем. И людей, которых они убивают, не защитит никто. Ферелденцев же защищаете вы. Но если эти… - Он кивнул в сторону Кинлоха. - Выйдут из под контроля, то будьте уверены, что я окажусь там. Такая вот гадская у меня работа. Край палатки быстро поднимается, пропуская Уильяма. Мина не успевает заглянуть внутрь и оценить обстановку, лишь короткими, рваными мазками укладывает всё в памяти: стол, кипа бумаг, разбросанное оружие и чья-то тучная тень. Капитан? Возможно. Хмыкает еле заметно: если она права, он из тех, кто считает деньги и расшаркивается перед нанимателями, а не сражается на передовой. Тем лучше. Минус опытный боец в отряде, если их план, вопреки казалось бы поразительной удаче, провалится. - Он мне не нравится, - шепчет одними губами, надеясь на явно усиленный духом слух Галахада; порывистый ветер шумит даже в ушах и скрывает слова от остальных, хорошо, иначе однажды её бы разорвало от молчания. - Явно ходит под Анорой. Если поплывёт с нами, уверена, его с радостью примет озеро. Галахад хмыкает, давая тем самым понять, что слова Мины услышал и принял к сведению. В то же время он думал над тем, как же все-таки избавиться от солдат Аноры. Скинуть в озеро, как она сказала? Может вызвать подозрения. Но не все ли равно, если Эйра устроит диверсию, а сами они в любом случае спохватятся, когда отправившиеся в Кинлох не вернутся? - Мы убьем их, когда окажемся на земле. Я убью их. Хочу смотреть им в глаза, когда вырву надежду из их сердец. - Пророкотал Возмездие, затихая так же внезапно, как и подал голос. Ответ пришел сам собой.
  28. 2 балла
    Неожиданно быстро и без лишний пререканий целитель вышел в диалог, даже не интересно как-то после игроков-приключенцев, чьи языки развязались только после предложения пополнить карман лишним серебряком. Докатился до подкупа, на что только не пойдешь, чтобы получить желаемое. Честно, разряд чистой энергии кажется куда более эффективным способом, но как говорил какой-то солдат в Скайхолде — умение договариваться делает половину работы. Про вторую половину работы тот умолчал, есть подозрение что это как раз предпочитаемый Талем способ. Что же удастся услышать — повторение уже выясненного или какую-нибудь новую зацепку? В сбивчивый пересказ мыслей и фактов погрузиться пришлось глубже чем рассчитывал. Действительно, мало какой клинок может пробить насквозь броню, не важно какого типа, и не оставить следов. Зазубрены на металле, обтрепанные края ткани или кожи — скрыть проникновение сложно. А может целитель умалчивает по каким-то причинам об этих деталях? Видно, что ему через силу приходится выдавливать из себя слова, словно разговор приносит физическую боль. Но… - Видимо в этом районе не часто бывают нападения, подобные этому, если ранее не приходилось видеть. Вы уверены, что это все, что можете сказать? В любом случае, наш небольшой отряд остановился в городе, и через два дня мы отправимся в путь, надо проверить, что это за деревня такая, Моро. Если вспомните еще что-нибудь, или даже захотите присоединиться, а любая помощь будет принята, то найдете нас у южных врат, - агент мог показаться излишне доверчивым, делая подобное предложение первому встречному, однако Инквизиции никогда особо не разбиралась в том, кого вербовать в агенты, кому помогать и так далее. Тем более, это было озвучено как предложение, никак не приказ, и тем более не как принуждение. Разговор стоило бы закончить, еще много чего стоит сделать, проверить и попытаться предусмотреть. Вставая из-за стола протянет все же руку для прощального пожатия. - Ваши слова заставляют чуть больше задуматься над этим делом. Если кампания завершиться успехом, здесь вздохнут спокойнее. Таль смог сделать глубокий вздох, покинув больничку. На улице и правда дышалось намного лучше и свободнее. Было ли это надумано, или пропахший лекарственными смесями, телами разной степени свежей и болезней место давало о себе знать (что вовсе не означало тотальную антисанитарию и беспорядок) — неизвестно, зато срочно требовалось вернуться на постоялый двор, дождаться товарищей, и высказав полученную информацию, составить план действий и схему передвижений. Возможно даже придется оставить лошадей, как бы не хотелось — но об этом уже наверняка позаботится Кай, этот скупердяй лишний медяк не потратит, если в этом не окажется необходимости. Сейчас же стоит направиться в сторону постоялого двора. Почему-то не покидало чувство незавершенности, отсутствия целостности картины произошедшего, и тут самое время вспомнить описание раны. Как ни странно, нечто подобное в довольно большом количестве встречалось на ферелденких равнинах, да и в южных землях Орлея — колющие удары когтей, точные и зачастую смертельные. Было нечто подобное? Тогда картежник родился в полном доспехе, раз остался в живых. В какой-то момент пришла не хорошая мысль, что дальше идти страшно, и надо повернуть назад прямо сейчас, чтобы потом не трястись, подобно осеннему листу на ветру, и не позориться, отсиживаясь в кустах. Никто не пойдет проверять, дошли ли агенты до цели, смогли ли разобраться. Если только подобные жертвы будут находить еще. Еще. И еще. И тогда вопросы посыпятся сами. Воображение отчетливо нарисовало описанную беженцами картину массового лежбища, дополнилось это уже имеющимися донесениями и полученной в итоге картиной можно детей пугать по ночам, чтобы писались в кроватках. Можно понадеяться, что у товарищей получилось еще что-нибудь узнать или выбить. Или просто пойти вперед, а там все равно, кто шарится по дорогам и отсиживается на обочине в поисках путников, чтобы превратить их в обед. Все меньше мне нравится это. Стоит обмусолить с товарищами все, прежде чем куда-то идти. И хорошенько выспаться за эти дни. Еще и погода не благоволит нам. И все же, лучше чем сидеть безвылазно в Скайхолде.
  29. 2 балла
    Если раньше история была просто пренеприятнейшая, то теперь она стала попросту дерьмовой. Если не хуже. А возможно, что любые эпитеты и в любом количестве окажутся правильными, к месту и угодными Создателю. Пока Поль добирался до “лобного места”, на котором он и Хартия забились переговорить по поводу их, прямо скажем, не шибко-то и законной деятельности, на которую всем было бы плевать не будь это транспортировка красного лириума… Вот пока Поль шел – то еще и обрадовался вестовому, который поспешно передал ему из уст в ухо замечательное известие о учиненной резне на улице. Резня, в лице леди Доминики, соизволила учиниться в рядах людей одухотворенных и преисполнившихся познания от внеочередного проповедника. Хорошо это или плохо – вопрос спорный. С одной стороны – власть показала кто тут власть. А с другой – лучше не стало. Стервятник прекрасно знал, что кровопролитие, особенно насмерть, вообще ничем хорошим не заканчивается. Особенно когда представители короны режут обычный люд. Особенно когда он преисполнился чужой лжи. - Еб вашу мать, леди Доминика… – чертыхался Поль пока шел на трижды проклятое место рандеву. Во всей этой истории единственным светлым пятном, и то сомнительного происхождения, и то на простыне, стала вторая новость от гонца – был пойман Гийом. Вот это уже в полной мере грело душу и сердечко “Роланду Дюрану”, ведь ему можно будет выдернуть каждую косточку из тела и выпытать много интересного и полезного. Ну, а пока не до него – Поль передает приказ эскортировать ублюдка в цитадель, перевернуть весь дом вверх дном еще раз и забрать всё примечательное, а не примечательное – уничтожить. Заодно господина бывшего крысолова предлагается хорошенько приготовить к встрече со Стервятником – путем массажа дубинками, кастетами и сапогами. Но без фанатизма, просто до степени хорошей отбивной. - Кровавый бифштекс будет потом. – мужчина удовлетворенно хмыкнул, вздохнул собираясь с мыслями и зашел за поворот. Морг он, собственно, в любом из миров моргом и является, что в лучше мире, что здесь, на бренной земле Тедаса. Слегка закоптившийся от пожара случившегося при штурме города, но стоит. Добротное каменное строение, сразу видно, что за ним не слишком пристально следили в плане ухода, а в наступившие темные времена и совсем никому не стало дела. Тут же по-соседству приткнулся и крематорий, такого же сурового и потрепанного вида конструкция, с выделяющейся на общем фоне батареей дымоходов. Запах тут, конечно, стоял тот еще, к нему не хватало только вони горелой плоти чтобы словить мыслительное упражнение в духе “возвращение на поле боя" и заполучить припадок, однако нет. Задний двор у таких заведений всегда соответствует – грязь, деревянный настил, мертвецы под навесами и в саванах. Крысы, вездесущие грызуны. Только сегодня к крысам теперь прибавились гномы. Хартия решила заявиться на встречу в количестве: авторитетный бандит – одна штука; Боевые карлики угрожающего типа – кажется, штук десять?; Засадные пездюки – неизвестное количество. То, что Хартия приготовила пару-тройку гостинцев и один из этих гостинцев – группка бойцов в укрытии, для Поля было очевидно как и то, что небо всё еще голубое, хоть и дырявое. В общем-то, Стервятник так же заявился на рандеву с десятком головорезов, часть которых, помимо традиционного колюще-режуще-дробящего, была вооружена мощными арбалетами. “Исключительно для самообороны”. Не считая такого же “засадного полка” в лице еще одной группы его агентов, лихо и задорно маскирующейся под кожанные мешки с гниющей на свежем воздушке требухой. И порции колб с живительным “жидким огнем”. - Доброго времени суток, уважаемые. – Поль стягивает тряпочную маску с лица и делает несколько шагов вперед разводя слегка руки даже не затянутые в перчатки, и в них ничего нет – Меня зовут Роланд Дюран и я бы хотел обсудить вашу деятельность связанную с красным лириумом. - Если главарь ватаги гномов выйдет, то Стервятник предложит ему пожать руку. Впрочем, он не акцентирует на этом момент – рука протянута, но и тема интересов озвучена.
  30. 1 балл
    Вторая половина дня определённо радовала генерала Резерфорда чуть больше, чем первая. Взять хотя бы утренние тренировки по расписанию. Прибыли сначала новобранцы, любезно выделенные кем-то из местной знати, а потом заявился и сам обладатель здешней земли, который, в свою очередь, дотошно решил обойти каждый куст и непременно высказаться на тему сохранения его собственности в том виде, в котором его приняли силы Инквизиции. Что ж, Каллена радовал тот факт, что не ему вести разговоры с чрезмерно суетливым хозяином Убежища. Дипломатия, как водится, совершенно не его вотчина, хотя генералу отчасти становилось стыдно, что такие вопросы приходилось решать леди Монтилье самостоятельно. Раньше ему казалось, что хрупкие плечи антиванской девушки не выдержат подобного напора, но Жозефина уже не единожды показала, что способна справиться с ситуацией без посторонней помощи. Поэтому, когда нежданные или чрезмерно наглые гости начинали наглеть не соразмерно своим статусам и потребностям, Каллен каждый раз оказывался поражён тем, что антиванка способна пригвоздить таких идиотов к месту одним лишь словом. Всё, что оставалось генералу Резерфорду — ухмыльнуться и отойти в сторону. Здесь его поддержка и услуги уже не требовались. А ведь когда-то его рыцарская натура стремилась защитить даму от любого дуновения ветра. Только тогда ещё он не знал, что женщины тоже умеют давать отпор не хуже обученного воина. Лязг стали о сталь внушал командиру войск Инквизиции спокойствие и некое подобие уверенности в завтрашнем дне. Расхаживая в лагере за стеной по рядам, состоящих преимущественно из молодняка, который срочно требовалось обучить всем воинским азам, бывший храмовник, сохраняя на лице максимальную сосредоточенность, преисполнился надежды. Хорошо, если никому из них не придётся участвовать в настоящем бою. И не приведи Создатель, кто-то из них повторит судьбу его павших братьев и сестёр. Генерал верил, что тренировки не уберегут от всех опасностей и не сделают никого бессмертными воинами света, а скорее, подарят шанс выжить. И от того, насколько тяжело им сейчас, будет зависеть их будущее. — Меч выше, солдат, — командует Каллен, замечая, как один из новичков уводит клинок вниз после блока, — перенеси тяжесть тела на правую ногу и контр-атакуй врага. А ты, — командир переводит взгляд на второго, — хорошо атакуешь, но совершенно не следишь за своим дыханием. На поле боя это может стоить тебе жизни, рядовой. Начните думать головой. Изучите свои слабости и превратите их в оружие. Повторить. Оба кивнули и их дальнейшая тренировка сбавила свой темп. Кажется, до того, что пытался только обороняться наконец-то дошло, как использовать свои меньшие габариты против рослого мужчины, легко поверившего в свою победу. Каллен отошёл в сторону, чтобы не мешать, но внимательно следил за каждый движением, считывая, казалось, каждую мысль и действие, которое воины прокручивали в своей голове. Их выдавали взгляды. Неопытные воины слишком часто пренебрегают наблюдением. Прямой зрительный контакт с глазу на глаз способен сказать больше, чем озирание по сторонам и блуждание взгляда по фигуре соперника. Как и предполагал Резерфорд, тот, что был крупнее и агрессивнее не выдержал и пошёл в атаку. Второй стоит, выжидает. На лице Каллена не дрогнул ни один мускул, но едва заметный кивок головы точно говорил о том, что командир согласен с выбранной тактикой. Ещё один удар стали. Первый удар, который был принят и заблокирован. Вес мелкого воина переместился сначала на левую ногу, а затем, на правую, после чего он оттолкнул мечом соперника и не опуская лезвие, произвёл контр-атаку, повалив второго навзничь в снег. — Превосходно, это было отличным решением и ты быстро учишься, — похвалил одного из солдат Каллен и даже пожал руку, — что касается тебя, то ты торопишься. Научись сдерживать ярость. Следи за соперником. Анализируй ситуацию. Ты крупнее. На твоей стороне сила, а не манёвренность. Твоя задача — повалить соперника за один удар. Найди слабое место в обороне. Действуй решительно, но осторожно. Ты теряешь в выносливости и скорости, когда промахиваешься. Понаблюдав какое-то время за спаррингом двух мечников и удостоверившись, что оба проделали работу над ошибками, командир продолжил свой обход. Иногда Каллен останавливался, смотрел и делал замечания. Вновь смотрел. Одобрительно кивал и шёл дальше. Тренировочные отряды прекратили сменять друг друга во второй половине дня, а это значит, что наступает время садиться за отчёты и разбор писем, о которых ему сообщили ещё в полдень. Бумажная волокита скорее раздражала Каллена, но мужчина понимал, что без неё не может существовать ни одна организация. Столько информации и её нужно где-то хранить. Как-то обозначить и самое главное, обеспечить безопасность. С учётом того, что каждый старался объять необъятное, не мудрено, что сам командир Резерфорд в данных вопросах оказывался параноидальным психом, требуя докладывать ему обо всем передвижениях как самой Инквизиции, так и тех, кто её окружает. Врагами, конечно, каждую шишку на дереве бывший храмовник не считал, но его привычка ожидать удара оттуда, откуда и не ждёшь, буквально заставляют того быть чрезмерно предусмотрительным. Из очередных меланхоличных раздумий мужчину вырвал знакомый голос. Он ответил на автомате, ещё до того, как осознал, кто решил его потревожить. — Да, конечно, что-то случи… — Каллен повернулся и увидел стоящую перед ним рыжую эльфийку, — ...лось? Вирейнис Лавеллан. Долийская воительница, которая каким-то чудом выжила при взрыве Конклава, созванным Джустинией Пятой. Одному Создателю известно, как ей это удалось. Командир не раз с тех пор задумывался о том, был ли это знак свыше или случайное стечение обстоятельств?! Была ли долийка виновна в гибели всех этих людей в соборе или же оказалась ниспослана им самой Андрасте? Солдаты, которые её нашли, говорили о том, что эльфийка просто появилась перед ними из воздуха, а сама Вирейнис рассказывала о светящейся женщине, что вывела её в этот мир. Чему верить? Каллен не знал. Но он готов был поверить и дать шанс. Понаблюдать, чтобы составить своё собственное мнение об этой ситуации. В конце концов, эта женщина единственная, кто может закрывать разрывы. Удивительная сила, которая поражала до дрожи. Резерфорд не раз ловил себя на мысли, что чаще смотрит на её руку с неизвестным светящимся порезом, чем в глаза. Неосознанный инстинкт самосохранения, не иначе. — Что за странный вопрос?! Конечно, умею, — так же негромко, но уверенно отвечает Каллен, смотря на то, как долийка неловко себя чувствует, спрашивая об этом. Сначала он честно не понял, в чём заключается подвох. Даже в голову не пришли столь очевидные вещи. Вестница Андрасте, коей нарекли долийскую гостью люди, ходила на задания и путешествовала по Внутренним землям, помогая закрывать разрывы. Вполне очевидно, что Кассандра затребует рапорт. И раз Вирейнис пришла к нему с таким вопросом, значит только… — Оу, — смущённо выдыхает бывший храмовник, не зная, что сказать, — я не это имел в виду...Я… — Он растерялся, боясь, что ненароком ударил союзницу по больному месту. Ему не раз приходилось наблюдать, как люди пытаются переступить через свои принципы, не желая или боясь свершить что-то, что сделает их ущербными или принизит в чужих глазах. Да сколько раз он сам становился заложником подобной ситуации? Более того, его крайне возмутила сложившаяся ситуация. Неужели не было никого, кто бы смог сделать это за неё?! Поняв ситуацию по своему, командир оглянулся в поисках свидетелей и не найдя никого стоящего их внимания рядом, кивнул в сторону открытых ворот Убежища, кашлянув в кулак. — Полагаю, столь важный вопрос не может обсуждаться вне стен моего кабинета, Вестница, — ответил ей командир как можно более серьёзным тоном.
  31. 1 балл
    Глядя на забрызганный чернилами лист пергамента и сломанное перо, которое сейчас держали ничуть не чистые пальцы, Вирейнис вынуждена была признать, что идея попытаться самостоятельно написать отчёт о последней вылазке во Внутренние земли с треском провалилась. Те немногие буквы, что она попыталась вывести, выглядели настолько криво, что эльфийка не могла смотреть на них без отвращения к самой себе и тому, что какие-то буковки и перо ей не поддаются. Это был тот ещё позор, особенно учитывая то, что Кассандра сказала «составлять отчёт после каждой вылазки». Почему нельзя было просто доложиться устно — непонятно. Шемленская бюрократия определённо вызывала у эльфийки недоумение. Она пыталась обучиться. Не желая дёргать кого-то из ближнего круга, Вирейнис обратилась к одной из сестёр Церкви, что поддерживали Инквизицию. Не нужно говорить, что когда та начала талдычить что-то про свою веру и то, что «обученное дитя — это благословение Создателя» или что-то в этом роде, долийка постаралась уйти с урока как можно быстрее. Теперь же рядом с ней и на столе валялось порядка дюжины скомканных и перепачканных листов, а также несколько разорванных в клочки. Осмотрев масштаб разрушений вокруг, долийка с тихим вздохом потёрла пальцами переносицу, перепачкав ещё и её чернилами. Вирейнис знала, что каким-то образом с этим нужно было справляться. И она знала, что шемленская Церковь давала верующим возможность обучиться. Проблема в том, что эльфийка верующей не была, да и вовсе себя не считала Вестницей шемленской пророчицы. Она могла бы попросить Тальвенора, но дражайший братец тоже не просиживал штаны зря. Валериан весьма регулярно был на своих заданиях и, честно говоря, в его умении писать тоже были некоторые сомнения. Беспокоить Соласа и Кассандру лишний раз не хотелось, а Варрик, судя по всему, занимался собственной писаниной и отвлекать его от написания очередной книжки казалось кощунством — Вирейнис солгала бы, сказав, что ни одной не читала. Был вариант попросить Жозефину, но после того, как какой-то бешеный шемленский вельможа что-то бормотал про то, что он владел Убежищем, заявляться в кабинет посла Вирейнис опасалась, не желая сорваться и устроить кровавую баню — кажется, орлесианская знать вызывала у потрошительницы острую аллергию с симптомом в виде желания убивать. У Лелианы дел было по горло, как и всегда. Каллен… Женщина выглянула в окно. Солнце снаружи говорило о том, что с тренировками на сегодня уже должно быть покончено. Быть может, генерал сможет хотя бы дать пару советов — он же наверняка умел писать, верно? К тому же, бывший храмовник ей весьма импонировал — что-то вроде уважения между воинами, которые никогда не скрывали своих истинных намерений и шли вперёд. Не говоря уже о весьма… приятной внешности командующего войсками Инквизиции. Вирейнис не впервой было видеть красивых мужчин — тот же Валериан был весьма привлекателен. Но в генерале было нечто иное. Эльфийка не могла точно сказать, что именно заставляло её думать о нём… возможно, зверь внутри жаждал свежего мясца, что подвергало генерала некоторой опасности, или пресловутая драконья жадность. В любом случае, привлекательность сэра Резерфорда делала его куда более приятным учителем, чем любая из сестёр Церкви. К тому же, он натаскивал рекрутов чуть ли не каждый день — тут уж какой-то наставнический талант должен быть. — Командир Каллен? На пару слов могу вас потревожить? Не то, чтобы воительнице требовалось набираться храбрости, но вот переступить через собственную гордость было трудно. Вирейнис старалась говорить как можно спокойней, да только кровь скакала где-то в районе ушей, подгоняемая участившимся ритмом сердца. И, честно говоря, сейчас воительница была бы не против, будь причиной не стыд, а ощущение желания, испытываемое столь регулярно в компании этого бывшего храмовника. Она подошла чуть ближе, пока не спеша поднимать глаза, словно сапоги и истоптанный снег были куда интереснее. Всё же, стыдясь своего пробела в знаниях, она негромко спросила: — Вы умеете писать? Ну, на пергаменте пером буквы выводить?
  32. 1 балл
    Мечи определённо не были любимым для Вирейнис оружием, да и клинок, которым она обычно орудовала, был несколько легче. Однако возможность встать в кольцо с живым партнёром, способным ответить на удар? Пожалуй, одно лишь это уже компенсировало возможные неудобства начиная от не самого подходящего оружия и заканчивая тем, что Вирейнис прекрасно осознавала с самого начала — ей придётся себя сдерживать. Если не ради собственного тела и здоровья, как посоветовал бы лекарь, то хотя бы ради того, чтобы не зашибить человека, добровольно предложившего открыться. Первый удар правда немножко разочаровал — никакой хитрости, ничего эдакого, просто выпад, что должен был держать противника на чеку и заставить шевелиться, вызвать реакцию. Что ж, реакцию тевинтерский генерал получил — в виде отбивания выпада в сторону державшей меч руки с достаточным количеством приложенной силы, чтобы Люций из-за банальной инерции удара не успел бы вовремя вывести маневр в финт, сыгравший бы ему на руку. Как минимум на мгновение он должен был остаться открыт для последующего удара в корпус и будь у Вирейнис второе оружие в руке, она бы так действительно поступила — в данной ситуации то был бы самый логичный поступок. Однако, как минимум из-за отсутствия второго клинка и отличия стиля боя воительница поступила иначе, продолжив сближение с противником. У любого клинка, если только это не нож и не кинжал, был весьма неприятный недостаток: если соперник оказывается слишком близко, его и не ткнуть, и не полоснуть нормально. Слепая зона, где эффективным будет разве что рукопашный бой. А учитывая то, что и этот тевинтерец вымахал почти под шесть с половиной футов ростом, — Творцы всемогущие, чем их там кормят?! — для удара вблизи у Вирейнис было сразу несколько зон. И выбрала она ту, для которой пришлось несколько согнуть колени при приближении, чтобы оказаться ещё ниже — живот чуть ниже нагрудника. Туда и должен был прилететь удар согнутым локтем, державшим тренировочный клинок. Она могла бы приложить больше сил. Воззвать к зверю внутри, немножко сжечь себя, чтобы сражаться наравне с человеком, в целом превосходившим её как по размерам, так и по опыту, о чём красочно говорила пропитавшая его волосы седина. Но никто не ожидает от крупноватой для своего вида, но всё-таки эльфийки силы взрослого и отнюдь не слабенького человеческого мужчины — нет, такой козырь разумней всего было оставлять про запас как можно дольше, полагаясь первое время на природную юркость и разницу в размерах. Как говорится, чем выше нос задерёшь, тем больнее упадёшь — в данном случае, нос высоко находился банально из-за роста, хотя Вирейнис искренне надеялась, что быстро падать тут никто не будет. И как раз с этой целью она собиралась после удара локтем, если сумеет его нанести, как можно быстрее отскочить на пару шагов, чтобы тренировочные клинки наконец-то могли сцепиться в игривом танце. Генерал хотел провести проверку своего нового противника на ристалище — он её получил и как минимум должен был начать действовать чуть более уверенно. Чуть более агрессивно. В пассивном конфликте всё ещё было развитие, это всё ещё не было стагнацией, но ведь куда слаще, когда агрессия бьёт ключом с обеих сторон, когда звон металла наполняет воздух и когда от усилий не только льётся горячая кровь, но и пот скатывается по телу. Да. Стоило признать, в битве было нечто столь же эротическое, сколь и в единении двух тел в постели. Порой даже с обменом большим количеством жидкостей.
  33. 1 балл
    Разговоры на щекотливые темы, кажется, не удавались обеим воительницам — после слов о Каллене и его состоянии повисло настолько некомфортное молчание, что даже не особо болтливой Вирейнис хотелось его как-то прервать. Хоть переводом на другую тему, хоть продолжением старой, хоть шуткой — боги, да хоть чем-нибудь! Лишь бы не пришлось идти дальше в этой гнетущей тишине, прерываемой лишь завываниями ветра и хрустом свежего снега под ногами. Язык чесался… да только Вирейнис и не знала толком, как его почесать, чтобы в очередной раз не наткнуться на молчание. Отчуждённость ещё во времена взросления определённо сказывалась на социальных навыках женщины, которая и без того считалась большей частью мира дикаркой. Перспектива боя, впрочем, была куда приятней, проще и понятней, чем разговоры о заботивших проблемах — в бою нету лжи, в бою не нужно увиливать от ответа, в бою не скрыть свою истинную сущность и намерения. Всё просто: убей или будешь убит, и в этой простоте изящества было, пожалуй, побольше чем во всех итерациях придворного этикета и жеманства человеческих империй. И Вирейнис с радостью готова была глотнуть не только воздуха свободы, но и приятный жар битвы залпом, испить его до дна, пока не останется ни единой капли… однако кое-что мешало. Кое-что не позволило бы полностью насладиться происходящим. Точнее, кое-кто. Не нужно было даже смотреть на Кассандру, чтобы понять, насколько человеческая женщина была напряжена, насколько она сама была голодна до битвы — кажется, Вирейнис чувствовала это даже с заложенным соплями носом. Это ощущение неуловимо витало в воздухе... неистовость, что жадно глодала их обеих, и появись сейчас олицетворявший это чувство демон, Вирейнис ни капли не удивилась бы его перед собою лицезреть. Накопившееся неудовлетворение так или иначе должно было найти свой выход, и в данном случае дело касалось уже двух женщин. — Говоришь ты как один из подчинённых генерала… уж не записалась ли ты в этих… как их… дрючил-сержантов? Правда, Кассандра не особо-то была настроена на болтовню, судя по тому, как женщина попросту стремглав помчалась в бой, чуть ли не влетая в демонов и тут же начав их кромсать. Накопившееся неудовлетворение? Кажется, сейчас Кассандра была его олицетворением. Или же внезапно решила действовать до ужаса подобно самой Вирейнис, что потрошительницу самую малость, но пугало, одновременно с этим вводя в некий ступор — и это вот эта женщина ей наказывала сидеть смирно и не высовываться, грозясь заковать в кандалы? «Насколько же тебе сейчас гадко, Кассандра?» Не собираясь отставать от Инквизитора как минимум потому, что вдвоём держаться было безопасней, Вестница умелым движением перехватила глефу и бросилась следом, нагоняя Кассандру как минимум за счёт менее тяжёлых доспехов. — Кто больше нарубит, тот желание получит! — звучало по-детски, с этим Вирейнис согласилась бы, но где-то глубоко внутри зверь, зажатый в такие же невыносимые для воина условия бездействия, жаждал хотя бы какого-то соревнования… и понимал, что Кассандре это настолько же было нужно. Действие порождает конфликт. Конфликт порождает прогресс. Без конфликта мир ждёт стагнация. — Так и быть, разрыв не считается! И набегу раскрутив глефу, остроухая распорола очередного призрака, чтобы вторым концом оружия ещё и хорошенько огреть демона Ужаса по уродливой и тревожно многоглазой башке, столь напоминавшей паучью харю. Якорь на руке вспыхнул снопом искр от близости к Разрыву, но пока… пока что боль реальная балансировала с удовольствием от каждого вздоха и взмаха. Здесь… да, здесь она была свободна и в своей стихии. Здесь, а не уподобляясь человеческой принцессе, что сидела в башне и скидывала непомерно длинные волосы на землю. Творцы, как она их рассчёсывала? Право, не лучшая мысль, которую можно было словить в бою: слишком велика вероятность того, что только что получивший по голове демон решит своими здоровенными вилками начать размахивать во все стороны и орать прямиком на чувствительное эльфийское ухо.
  34. 1 балл
    Вальтер почти не дышит, затихает в привычной, пусть и в крайней степени неудобной позе, прищурившись: только сердце стучит, отмеривая секунды, громко и бешено. Кажется, у самого горла, желая то ли расколоться на части, то ли выпрыгнуть. Холодный пот стекает со лба по длинным ресницам, отчего приходится провести свободной рукой, отправив за уши выбившиеся из небрежной причёски влажные, чуть кучерявые волосы. Это пытка не только для де Пасана. Для того каждое слово против — новая боль, для Вальтера — крохотный шажок к Бездне, торг с совестью и со временем. Он бы убил давно, но, подобно хищнику, затаившемуся в засаде, должен выжидать роковой ошибки со стороны пленника. И вот она — новая сделка, как и всё в этом мире: выбор без выбора. Хмурится, с каждым словом всё сильнее пронзая взглядом предателя, смотрит в самую душу, взвешивает отповедь на предмет недосказанности. Знает, как легко упиться победой, забыть о необходимом, лишь бы довершить начатое. Знает, что де Пасан хитёр и, пусть явно ненавидит Игру, даже здесь, в сыром затхлом подвале, всё ещё остаётся одним из её подданных. Вальтер не купится на эту уловку. В картах блефуют двое. Он прекрасно помнит, что обещал и как, а на устах до сих пор звенит клятва Создателю. И он исполнит её, на своих условиях. Заговорив, де Пасан сжёг за собой каждый оставшийся мост. У него больше нет и той жалкой толики выбора. Выдыхает, медленно, всего на мгновение позволяя себе расслабиться. Даже убирает молоток с руки Адалены: пусть предатель думает, что победил, выторговал себе милосердное избавление. Начал, да, но не прямо сейчас. У Инквизиции много вопросов, а у Вальтера много времени. Кивает на справедливое замечание одного из агентов: пусть сам думал о том же, не стоит никого прерывать. Он на испытательном сроке, не хотелось бы вот так просто портить отношения с будущими товарищами по оружию. Это ни к чему не ведёт. Истина, пришедшая с горьким опытом. - Вы безусловно правы, mein Freund, прошу прощения, что не знаю Вашего имени. Улыбается одними уголками губ, вновь напрягая каждую мышцу, как перед ударом. Передышка была лишь затишьем перед грядущей бурей. Все здесь достаточно умны, чтобы это понять. Даже де Пасан. Особенно не Пасан. Пусть его признание искренне, это то, что нужно было самому Вальтеру, — способность проникнуться чужой стороной и понять — но не то, что требует Инквизиция. Вновь поднимает взгляд и смотрит в ещё больше потухшие, больные глаза с сожалением и усталостью. Всё могло бы сложиться иначе, выбрав Флорианна в своё время иной путь и иных союзников. Разговаривая с каждым из пленных, Вальтер ни единым словом не лгал — для него пылающий глаз вестник перемен, символ светлого, лучшего будущего. Жаль, подобный порыв Вольных Граждан привёл их к Старшему. Ныне их не переубедить. Простые люди на чужой войне, как и когда-то давно, жертвы кровавых амбиций Древнего Тевинтера. - Я обещал Вам, что избавлю от мучений, herr Kapitän. И это так. Но моим условием было, что Вы расскажете всё. Ваша исповедь трогательна, но, к сожалению, она — отвечает лишь на первый вопрос. Вторым же, я задам то, что уже озвучил почтенный агент. Скажите, кто помимо пленных и убитых является Вашими сообщниками, в Скайхолде и за его пределами. Я знаю, что они есть. - вновь опускает металл на ещё живой палец бывшего лейтенанта, мягко, только слегка надавливая; предупреждает, но не бьёт, забавляется. - Так же меня интересует вопрос снабжения Вас ресурсами для найма таких, как рядовой Клод, и имя того, кто надоумил Вас ударить именно так. Не после, допустим, отступления из Убежища или за весь этот год без настоящего Сенешаля, а прямо сейчас, аккурат к возвращению Вестницы. Агент лишь тихонько качает головой, тем самым без слов передавая, что сейчас не время для знакомства — дело куда важнее. Тем более, что, если Вальтер преуспеет, познакомиться они ещё сто раз успеют. Де Пасан же… тихо скрипит зубами, но отвечать не торопится, прикрывая глаза и стараясь дышать как можно ровнее и спокойней — это больше для себя он пытается сделать, нежели для того, чтобы попытаться на вопросы ответить. Он не хочет впадать в истерику сейчас, находясь и без того на низшей точке своего существования. - Вы задали вполне ясный вопрос, Вальтер. Где, когда, кем и по какой причине. И я на него ответил. Вы можете считать, что я наивен, слаб и так далее — последнее ещё возможно. Но я ответил на ваш вопрос, я выполнил условия сделки. Вы же свою часть не выполнили и потому ответы получите такие, какие заслуживаете. Мои сообщники? Все, кто не разделяет ваши взгляды. Я не знаю имён и половины, а ближайших моих сторонников вы уже взяли и проредили. И их в Скайхолде будет достаточно даже если Соловушка вырежет половину Инквизиции. Финансы? Я не сказал бы, даже если бы знал — тайники весьма эффективная стратегия, позволяющая не оставлять лишних следов и упреждающая ситуации вроде нашей нынешней. А кто надоумил? - де Пасан негромко хохотнул. - Я похож на того, кого надо надоумливать? Я был капитаном орлесианской армии, и я не понаслышке знаком с Великой Игрой. Вы серьёзно полагаете, что я не увидел бы возможности? - Я сказал «как только расскажете всё», herr Kapitän. Возможно, мы неправильно друг друга поняли. Возможно, вся обстановка весьма негативно повлияла на на Ваш слух. Возможно, Вы приняли желаемое за действительное. Это бывает, безусловно. И я понимаю. Потому не продолжу пытки. Пока. Вальтер качает головой, объясняя медленно, долго и по каждому пункту, как маленькому ребёнку или ещё неокрепшему в стенах Собора зелёному послушнику. Так проще. Даже ему самому. Сквозь короткие фразы цедить носом промёрзлый, пропахший потом воздух и охлаждать голову. Быть спокойным даже сейчас, пусть внутри всё вскипает, медленно доводя до критической точки. Ещё немного и он схватит кинжал. Без молитв, без предупреждений перережет кому-нибудь глотку. Потому что так проще, привычнее. Он убийца, а не палач. Он охотник. Но в первую очередь он — давший обеты Брат Церкви. А в Церкви такому не учат. Точно не каждого. Взгляд медленно перетекает на Валери, прося у того поддержки: тот не давал никому никаких обещаний. Однако тотчас возвращается обратно: нет, не нужно искать ответ за чужой спиной, не нужно прятаться за громким именем. Это время прошло. Уже спрятался. Так, что подставил единственного верного друга. Больше не повторит, по крайней мере не по своей воле. Нужно принять решение самому, и самому же нести за него ответственность. - Назовите мне имена всех, кого знаете. И, я клянусь не только Вашей жизнью, но и Адалены. Я сделаю то, о чём Вы просите. Она не будет казнена, подобно вору. Подобная стойкость заслуживает признания. Даже от врага. - Имена всех, кого знаю? Это будет долгий список. Я могу назвать Императрицу, Старшего, да даже генерала Каллена и пару тевинтерцев — я ведь их знаю и именно таков был ваш вопрос. - Всех, кто был на Вашей стороне в момент предательства. Тех, кого бы мы, исходя из нашей стороны конфликта, сумели бы назвать предателями. Как Вы сказали, переманенные или перекупленные. А быть может, даже из тех, кто был с Вами ещё по прибытию в составе посильной помощи от Императрицы Селины. Вы знаете, что я имел ввиду. Не стоит со мной играть, - вдох-выдох, Вальтер всё ещё спокоен, но ненадолго, ещё пара таких перебранок и со всем этим балаганом пора будет заканчивать. - Подумайте, herr Kapitän, перед тем, как вновь попытаться увильнуть. То, что Вы на пределе, не значит, что в таком же состоянии Адалена. Я могу избавить её, а могу, как она и просила, — запытать. И эта смерть будет на Вашей совести. - Совести? Я же предатель, Вальтер. Какая совесть у меня может быть? Вы убьёте нас так или иначе. Более того, я прекрасно знаю, что у вас нет никаких обязательств выполнять своё обещание. Со стороны Адалены в очередной раз слышится шум — пленница в который раз пытается дёргаться, вырываться, по-прежнему не собираясь сдаваться окончательно и бесповоротно. Кажется, один из бойцов для её усмирения отвешивает ей достаточно смачный удар, ибо после этого она замолкает, не произнеся ни звука. - Я могу сказать, что на моей стороне есть Жак, Жан, Рене и множество других. Но сколько таких среди орлесианцев под крылом Инквизиции, м? Может, мне оставить перед смертью вам загадку, чтобы спать не могли ночами в попытках её разгадать? - Что же… кажется, лекарь ошибся. И в Вас ещё достаточно сил, чтобы язвить, - Вальтер цокает языком, кровожадно усмехаясь, после чего обращается к одному из агентов. - Принесите антиванский сапог. Только для нашей милой frau. Пока что… Как бы Вы на меня не смотрели, herr Kapitän, наш уговор всё ещё в силе. Поворачивается, смотрит в глаза Адалене, определяя, жива ли та или замолкла, упав без сознания, бьёт по щекам, раскачивая. Он — не лекарь, но вряд ли от простого удара, стойко перенеся тяготы пыток, можно так пострадать. Хмурится, поправляя ступню и руку. А ведь всё можно было завершить куда проще: список имён в обмен на лёгкую смерть. Вряд ли после поимки их капитана хоть кто-то остался в стенах Скайхолда — себе дороже. Клод всё равно выдаст, искать будут долго, скорее всего не найдут. Так нет же… Маленькая загадка… За эту загадку поплатятся самые верные. Удар приходится по всё ещё целому пальцу, в этот раз даже сильнее, расчётливее. Он отдал приказ не трогать де Пасана, пока что. Не стоит беречь силы. Их тоже не то, чтобы много. Капитан выбрал для своей протеже такую смерть. Его право. Вальтер всегда выполняет данные обещания. И кто он такой, чтобы здесь пойти против собственных принципов? Адалена, как ни странно, всё ещё жива и достаточно «резва», если так можно сказать — в ответ на похлопывания по лицу дёргается в очередной раз, словно бы в попытке укусить, но слишком поздно вспоминает, что рот заткнут кляпом. Кричит на сей раз громче, но почти тут же взглядом бросается к бывшему капитану. Не умоляя. Без ненависти. Просто смотрит в глаза. - Я уже говорил вам, что не предам своё дело. Мы с Адой повязаны и речь тут не в страданиях. У вас есть своя вера. У меня своя. Сомнительно, что вы стали бы её предавать просто потому, что другие страдают. С чего же должен я? Примерно в этот же момент агент с тихим лязгом достаёт искомое пыточное устройство — даже целую пару, если это дело потребуется. - Потому что за своих людей мы готовы на всё. За тех, кого любим. И за тех, кто находится под нашей опекой. За нашу семью. Даже не по крови. Особенно не по крови. Если бы мне предложили выбор: крохи информации, которые, возможно, даже не будут нужны, в обмен на жизнь или лёгкую смерть для старого друга, — вы знаете, о ком я — на возможность по-человечески попрощаться, скажите, чтобы я выбрал? Вы знаете. Каждый из вас знает. Выдыхает, медленно, шумно, говорит хриплым, басистым шёпотом. Он и сам не верит в то, что сказал. Что признался. Здесь. Перед лицами агентов Сенешаля, предателей и Валери. Не уверен в том, что действительно выбрал бы. Не через пару дней, когда буря в душе уложится, оставив лишь тихое, скребущее ржавым гвоздём по самому сердцу сожаление. Но сейчас — да. И тогда, на болотах, — да. Эмоции иррациональны, нелогичны, основаны на мимолётном желании сделать лучше, не смотря на последствия; страх и привязанность — звенья одной цепи, то, что объединяет любого человека, будь он на стороне Флорианны, Тевинтера или Старшего. Вальтер не усмирён, всё ещё. Вряд ли де Пасан отличается. - Ставьте и крутите сильнее, - встаёт, отходя; агентам нужно больше пространства и желательно ещё один стул — разместить Адалену в столь маленькой комнатке. - Если не проберёт, я помогу со вторым. Будем закручивать с расходящейся частотой. Сначала — вы, через пару секунд — я. Для лучшего результата. Вы же, herr лекарь, прошу, проследите за состоянием капитана. Во избежание. - А, и это вы по такой логике меня ломаете… — хмыкнул де Пасан. — Вы — романтик и простак, Вальтер, раз для вас подобное столь ценно. Вы не знали войны. Да и жизни, судя по всему, тоже. Ваши слова звучат красиво. Благородно, даже. Но те, чьи взгляды достаточно крепки, ценят несколько иные вещи… в особенности в такой профессии, которую вы так желаете заполучить этой пыткой. Вы думаете, что вы ценны для Сенешаля? Каждый агент для неё — лишь ещё одна стрела в её колчане. И вы туда напрашиваетесь… - Это жалость? - прикусывает губу, лишь бы не рассмеяться в голос, только грудь вздымается чуть чаще обычного. - Боюсь, Вы не в том состоянии, чтобы предложить мне что-то получше. И не в том месте. Да и я, в любом случае, откажусь. И да, herr Kapitän, Вы неправы. Я прекрасно знаю, что такое война, как и любой храмовник, прошедший Киркволл. С двадцати лет и по сию пору я на войне. Именно там начинаешь ценить боевое братство и мирную жизнь. Именно там познаёшь цену приказа и сопутствующих жертв. Именно там понимаешь, кто ты такой. Человек или чудовище. Война меняет людей — некоторые, и тех меньшинство, закаляются и становятся лучше, другие же — умирают. Не по-настоящему, так в душе. Я знаю многих, кто умер: некоторые покончили с собой, иные — утопились в дрянном пойле и лириуме. Третьи… встали на сторону Старшего. Я надеюсь, что отношусь к первым. И если моя стрела поможет прекратить эту войну — пусть будет так. Как гласит древняя мудрость: даже одна песчинка способна перевесить чашу весов. Кто знает, кто из нас такая песчинка. Выдыхает, нетерпеливо смотря в сторону трудящихся агентов: громкие речи и пафосные слова точно не разговорят пленника, а вот боль может — телесная или душевная. Всем этим Вальтер тянет время, не более; смешивает заученные фразы с тем, что идёт изнутри — не многие средь всего сумеют найти истину. Даже он, так, навскидку, вряд ли бы смог. Лекарь должен помочь капитану подготовиться ко второму раунду пыток, так почему же не так… В милой философской беседе о том, что правильно, а что — нет. - За всё это время Вы могли понять и перейти на нашу сторону. Мы — не зажравшаяся, как Вы выразились, Церковь и не орлейское правительство. Мы меняем мир. И от Старшего отличаемся лишь тем, что выбираем методы. Но Вы отказались. И это привело Вас сюда, к добру или к худу. Посмотрим, стоят ли хоть чего-то Ваши слова о крепости взглядов. Многие так говорят, но лишь единицы — не ломаются, так или иначе, - косит взгляд, обращаясь уже к солдатам, на лице — всё та же каменная маска, лишь слегка изменён тембр голоса: с вкрадчивого, обманчиво-понимающего, на жёсткий, официальный, с явными андерскими нотками. - Этот разговор вряд ли приведёт нас к нужной информации. Надеюсь, Вы закончили? - Вы? Меняете мир? Меняете, серьёзно? Сначала на мгновение в воздухе повисает тишина. Затем, словно негромкий шёпот, слышится звук, чем-то похожий то ли на задумчивое гымканье, то ли на всхлип. Но он становится всё громче, и с каждым мгновением всё больше и больше становится ясно: Габриэль де Пасан смеётся. Громко. Заливисто. Истерично. Под конец даже закидывая голову. Лишь наиболее стойкие из агентов и глазом не ведут в ответ на такую реакцию, в то время как тот же лекарь смотрит на бывшего капитана с немного выпученными от удивления глазами. - Меняете мир?! Мир изменить пытаемся мы, в то время как вы пытаетесь вернуть прогнившее прошлое. А учитывая то, что мы хотим от этого уйти… спасибо, но в вашем мире жить нам не хочется. И помогать вам его вернуть мы не собираемся! - Да, серьёзно. Одним союзом с Тевинтером. Скажите, хоть кто-нибудь другой смог бы на такое пойти? Вальтер не из тех, кого напугать таким смехом, только лицо его кривится слегка. Он переводит взгляд, обращаясь сначала к агентам, потом — к лекарю, и хмурится, неодобрительно, злобно. Вряд ли кто-то, чьи силы действительно на пределе, смог бы рассмеяться так. Сначала вопиющая слепота, теперь — попытка смягчить наказание. Паранойя кричит: уж не предатель ли прямо здесь, под маской опытного мастера? Он поговорит об этом с Лелианой. Потом. Вероятно, не настолько сей «мастер» опытен. - Знаете, не всё в этой жизни можно изменить кровью. Или чем там меняет Старший? Архидемоном? Красным Лириумом? Сотней людей в цепях? Андерс не изменил ничего. Достойные реформы проводятся медленно и поступают исключительно сверху. Иначе страдают мирные. Вы — не солдат, если Вам всё равно на простых граждан, любой страны. Вы — убийца, похуже, чем Сенешаль или я. А ещё Вы — слепец. И я бы выжег Вам глаза. Потому что от этого не изменится ничего. Но за это тоже будет страдать Адалена. А Вы будете видеть. И эти мучения последнее, что Вы увидите. Шипит, подобно змее, ещё шаг, и он действительно возьмёт раскалённую кочергу, чтобы от глаз каждого ничего не осталось. Но это уже не пытка, это — убийство. Вальтер знает то. Потому, спустя пару мгновений, успокаивается. Дыхание приходит в норму. Только лириум жжётся в груди, ярко и холодно. Это — не успокоить. Да и не нужно. Чем больше он зол, тем больше в душе решимости. - Мне было жалко Вас. Честно. Больше нет. Скажите, - подходит ближе к лекарю, почти нависает над его телом — роста хватает, в такой-то камере, - судя по последним словам, он готов к сапогу? - Честно говоря, мне кажется, что вы его… сломали, - говорит лекарь, всё ещё несколько ошарашенно глядя на де Пасана, которого всё ещё потряхивает от тихого смеха. - Разум ещё мог бы помочь ему сдержаться под напором боли, но я перестаю видеть разум в таком его поведении. - Потому что он двинулся кукухой, - грубо отвечает стоящий подле агент. - Ничего нового. - Да, но при этом он всё ещё старается вести некое подобие разговора. Даже с аргументацией. Но слишком мало информации по этому поводу - я знаю, что делать с физическими ранами, а с душевными травмами… - лекарь качает головой. - Можно попробовать сапог, но я не уверен, что это не вызовет очередной приступ смеха. Полагаю, что какая-то часть его всё ещё держится за старые устои, за верность делу. И она прикрывается такой… реакцией. Это своего рода защита — как когда ребёнок пытается спрятаться от воображаемого монстра в темноте под одеялом. Но опять же, душевные болезни — не моя специализация. Честно говоря, сомневаюсь, что хоть кто-то в этом разбирается в Скайхолде иным образом, кроме как снотворным и выпивкой. - На Вестницу посмотрите и добавьте в этот список спарринг и секс, - флегматично добавляет агент. - Магия душу не лечит. Тут приходится самим справляться. - Имена. Вальтер делает ещё шаг, прямиком к де Пасану, с грацией дикой кошки обходя ошарашенного лекаря, хватает за горло и бьёт затылком о металл пыточного кресла, смотрит в глаза, жёстко, безропотно, грубо и мёртво, лишь сильнее сжигая лириум. Нос почти соприкасается с носом, а в свободной до того руке в неровном свете блестит тонкое лезвие. То самое. Причина смерти и оскопления бедного рядового Моро. Действительно бедного. Он не будет говорить с сумасшедшим, но, прежде чем обвинять кого-то в подобном, следует убедиться. Мало ли кто что считает. Слишком хорошо знает: сам недалеко ушёл от понятия «сумасшествия». - Назовите мне имена ваших подельников и мы закончим этот балаган. Очистите остатки своей души. Клод всё равно скажет за Вас, а так… сохраните честь хоть кого-то, кроме себя. Это последнее предупреждение, Габриэль. Подумайте. - О, ты так хочешь имена, м? — сплёвывает Габриэль, морщась от боли в затылке, но всё же глядя Вальтеру в глаза. Ему то ли до ужаса больно, то ли холодно, а то и всё сразу — настолько он бледен вблизи, что даже свет нельзя в этом обвинить. - Имя им — Легион. И даже если я назову их всех поимённо, вы всё равно их не найдёте. У них были приказы по поводу того, что делать, если я не преуспею. А об этом они уже знают — сколько бы ваша прелестная Соловушка ни пыталась сокрыть эту информацию, она расползётся со скоростью пожара по сухостою. Может, я и назову имена. Лишь чтобы с того света видеть твою беспомощность и смеяться над ней. Смеяться над тем, что ты опоздал и не сумел их остановить… как и не сумел остановить гибель своего товарища. - Начинайте, Габриэль, я весь внимание. Посмотрим, кто преуспеет, а кто — нет, - хмыкает, но не убирает кинжала, всё ещё надеется. - Многие смеются надо мной с того света. Не Вы первый — не Вы последний. От ещё одного голоса в целый хор… Сами понимаете. Де Пасан, шипя свозь зубы, действительно начинает называть имена. Спокойно так. Роавно. Одно за другим, и список действительно велик — писарю даже приходится взять ещё один лист, чтобы успеть всё записать. Но в том-то и дело, что всё это лишь имена. Чисто орлесианские и настолько обычные, настолько лишённые каких-либо идентификаций кроме городов или поселений, что как-то действительно закрадывается вопрос — а есть ли возможность их найти? Потому что в Инквизиции наверняка не один есть Жак, Жак, Клод, Рене и иже с ними — даже сам Габриэль одно имя называет не по разу. Тут то ли действительно память подводит, то ли де Пасан знал, что говорил. В кои-то веки… он, кажется, не лгал. - Удачной охоты, - с издёвкой шепчет он после некоторой паузы, когда произносит последнее имя. - Да… удачной… Вальтер замолкает, закрывая глаза. Как странно. Один удар, и чья-то жизнь будет оборвана. Не на войне, не для самообороны, а так, скованного, сломанного, безоружного. Слабого. Не знает, радоваться ему или плакать. Наверное, всё-таки первое. Потому что закончилось, наконец-то закончилось. Ему не пришлось пытать сумасшедшего. Лелиана может быть недовольна таким решением, может — и сама Инквизитор. Но ему всё равно. Он дал обещание. Для солдат всё ещё есть козёл отпущения. Точнее, коза. Адалена. Сломанная, но не сломленная. По крайней мере, как кажется. - Пусть Создатель смилостивится над Вами, Габриэль. Или с гордостью убаюкает Бездна. Я бы сказал, что мне жаль убивать Вас, но я солгу. Впервые в этой комнате. Тихий, ласковый даже шёпот прерывает удар: сначала с нажимом в сердце, потом — контрольный по горлу. Всё — движение мастера, смертоносное и отточенное. Вряд ли де Пасан просил больше. Вряд ли ему бы позволили. Колени подгибаются тотчас, и Вальтер еле сдерживает себя, только бы не упасть аккурат у жёсткого кресла и, как неразумное дитя, не расплакаться. Не знает сам, почему. В чём смысл слёз по предателю. Это глупо, иррационально. Это нервное. Злость и яд отступают вместе с пролитой по рукам кровью — ныне на них не только еретики, одержимые или Красные. Ещё и пленник. Простой человек, солдат, сражавшийся за то, что, как ему казалось, было правильным. Откашливается громко: не время стонать, на то есть часовни и тёплые руки лояльных всепрощающих матушек. У него ещё есть дело и цель. Не сама Адалена, а её благородные родственники. Сотни обещаний, громких слов и проклятий — не просто блеф ради блефа. Вальтер никогда не блефует, не имея на руках хорошей колоды или путей к отступлению. Сейчас — тоже нет. Если агенты не прикажут иного, её уведут на казнь. И, как он и обещал, перед судом он переговорит с Кассандрой, чтобы казнью точно не было повешение. Будет что-то похуже. Колья, например, или нож. Его, а не церемониальный меч Инквизитора. - Де Пасан мёртв, frau Адалена. Вот, чего Вы добились. Разворачивается и подходит, столь же быстро, парой длинных шагов через всю комнату, не обращая внимание на столпившихся кругом агентов и приснопамятный антиванский сапог. Рассматривает на предмет украшений: нательного солнца, печатки дома, браслета, хоть ниточки, после чего щурится, неудовлетворённо рыча, и плюёт, срезая увесистый клок там, где ещё не до конца спутались длинные волосы. Кровь бывшего капитана течёт по чужой щеке, пачкает голову. Вальтеру всё равно. Они повязаны. Теперь даже так. Смерть любого на чужой — только не его — совести. - А скоро умрёт и остальная семья, - наклоняется к самому уху, так близко, почти облизывая. - Я покажу им… это. Возможно, что-нибудь ещё из вещдоков. Пусть знают: их дорогая бастард сдохла, как последняя чумная сука. В застенках Инквизиции. Делает шаг назад, потом ещё и ещё, прячет трофей в одном из множества подсумков плаща, после чего скрещивает на груди грязные руки и оглядывает оставшихся в камере с горделиво вздёрнутым подбородком и неприкрытым вызовом; останавливается лишь на мгновение, чтобы кивнуть освободившемуся от тяжкой участи следить за де Пасаном лекарю. Он готов к ещё одному раунду. К сапогу тоже. Если Валери или агент-надзиратель скажут. Если кровь из носу потребуется. - Кивните, если Вам есть, что сказать на прощание, frau. Я с удовольствием Вас выслушаю. Если же нет… Meine Herren, есть ли смысл продолжать пытать лейтенанта, если большая часть информации узнана?
  35. 1 балл
    Мгновения тянутся болезненно долго, пока де Пасан затуманенным от боли и усталости взглядом смотрит то на Вальтера, то на Адалену, которая несмотря на всё произошедшее всё ещё пытается вырваться, дёргается так, что в пальцах у держащего её волосы бойца уж наверняка клок останется. На несколько мгновений он задерживает взгляд на своей протеже подольше — сомнительно, что здесь идёт речь о любовных отношениях, хотя присказка «любви все возрасты покорны» никуда не девалась. Но он смотрит на неё с весьма явным сожалением в глазах. Сожалением и… усталостью. Возможно, его просто вымотала вся эта ситуация — боль сама по себе отбирает силы, а тут пленникам и отдыхать не давали толком, чтобы дополнительно подготовить их к допросу. А возможно, какие-то толики благородства взыграли в душе, схлестнувшись с необходимостью лгать. Адалена яростно трясёт головой, даже кричит, да только безусловно яростный вопль глушит грязный кляп у неё во рту. — Я уже ответил на этот вопрос. Задолго до того, как хоть кто-то начал подозревать хоть что-либо. Я служил ей с самого начала. Когда, кто, по какой причине — это уже не имеет значения, когда ты верен не первый десяток лет. Или вы думали, что все так называемые «добровольцы», присланные Селиной, были верны исключительно ей? Знаете, сколько солдат и офицеров предпочли бы видеть Гаспара на троне? Помощь Инквизиции была очередным шагом так называемой Великой Игры, — де Пасан слабо усмехается, качая головой на яростные попытки Адалены вырваться из хватки окруживших её бойцов. — Почему? Потому что мы уже видели правителей таких, как Гаспар и Селина. У Флорианны реальный шанс всё изменить. Сделать иначе. Пойти другим путём. В том числе отойдя от верования зажравшейся Церкви. Найти единомышленников уже в Инквизиции или переманить людей на мою сторону оказалось не так сложно, как кажется. Закончив свой краткий рассказ, Габриэль устало смотрит на Вальтера. — Бессмысленно вас просить нас отпустить. Поэтому мне хватит быстрой смерти и того, чтобы мою протеже больше не мучали. Молитвы бессмысленны, да и… мне не о чем просить. Можете сколько угодно называть меня предателем — да и ты, Ада, может меня слабаком назвать, я тебя осуждать не стану, — но я не жалею о том, что сделал. И сделал бы это вновь, предоставься мне такая возможность. Адалена в очередной раз яростно дёргается, и на сей раз даже на игру теней нельзя списать то, что видно на её лице — по щекам бывшего лейтенанта скатываются тяжёлые горячие слёзы, в то время как глаза её полнятся таким чувством отчаяния и предательства, что даже как-то неловко становится — похоже, что действительно фанатичным тут был отнюдь не де Пасан, а девочка-бастард, которая вроде как была довольна своей жизнью, имела по сути всё, что ей хотелось, по её же собственным словам… — У де Пасана ещё могут быть другие сообщники в Инквизиции, сумевшие избежать чистки, — словно бы невзначай подметил агент-наблюдатель. — И они могут попытаться вновь покуситься на внутренний круг. Сомневаюсь, что сестра Соловей одобрит подобный риск, лейтенант Крауц — на вашем месте, я бы не оставлял ни одного камня непотревоженным. Змей под ними скрываться может изрядно. И вопрос был в том, стоило ли пытаться вытащить это дело из де Пасана, в глазах которого мелькнула откровенная ненависть, направленная к подсказавшему… или же Вальтер готов был рискнуть, сдержав данное им слово и прервав мучения де Пасана и его протеже?
  36. 1 балл
    Вальтер хмыкает, едва уловимо прикрывая глаза, смотрит почти гипнотизирующе, не без удовольствия; слушает, подобно музыке. Это так странно радоваться неудаче, но он радуется, в этот раз — да. Она тянет за собой цепочку событий, куда большую, чем пара очевидных вопросов и скорая казнь, она — просто ещё один повод поговорить, расписать в красках каждую мысль, без долгих признаний, румянца стыда и вежливых экивоков. Почти с глазу на глаз, почти интимно, как в часовне перед Матушкой. Он бы мог перейти на орлейский: знает в достаточной мере для пространного разговора и громких слов о верности; начать пытать тонкий слух чрезмерно отчаянных патриотов грубым, андерским произношением. Но не будет, пока что, ему интересно, какой урок из всего извлекут остальные: агенты, солдаты, Валери. Будут ли его сторониться или, наоборот, примут за своего, как готового пойти на крайние меры ради безопасности мира. Цель оправдывает средства, верно? Когда-то он считал иначе. Когда-то кричал вопреки тем самым средствам, пытаясь почти в одиночку найти компромисс, помочь лояльным магам и лояльным храмовникам. Быть хорошим. Таким, как учили. Придерживаться догм Андрасте и собственных принципов. Но компромисс не помог раскрыть заговор, не спас из плена Сестру Соловья, не воскресил Матиаса, не дал даже шанса на это. Это неправильно — оправдывать опасных преступников, таким нет оправдания. Но если ради безопасности мира придётся взорвать пару поросших Красным церквей или поднять руку на бывших братьев по Ордену, он сделает это, а потом ещё и ещё. Создатель будет судить его душу уже после смерти, пока что стоит спасать живых. Главное, не заиграться. Знать, что хорошо, а что — плохо. Цену каждого шага. Тонкую грань между средством и медленным самоубийством. Иначе недолго скатиться слишком далеко в Бездну, повторить весьма показательный кроваво-Красный путь Мередит. Она тоже, говорят, когда-то хотела добра. Потом — уже не хотела. То, что не уничтожила паранойя, слишком быстро сжёг лириум. Тоже, что одержимость: — неважно, демоном или духом — раз, и уже не ты принимаешь решения, не сможешь думать в принципе. Однажды лириум сожжёт и его — медленная смерть, плата за силу. Но это будет нескоро. Вальтер надеется, что нескоро. До того много раз успеет героически покончить с собой или найти иной источник, например, как у Искателей. Ещё есть время помочь многим и многих спасти, не отсиживаться, используя дар Создателя по назначению. У пленников этого времени нет. И они знают это. Сколь благородными бы ни были их намерения. Они заведомо проиграли; просто по факту союза со Старшим. Что не вернёт ополчение, сломают демоны. Это им тоже известно, где-то там, в глубине подсознания. Невозможно быть настолько фанатиком, — он ведь тоже, наверное, фанатик, просто другой стороны — настолько слепым. Быть всё это время в центре событий и не замечать очевидное. - Неверный ответ. А могли бы закончить всё это уже сейчас. Вальтер усмехается, оборачиваясь вслед Лелиане. Не прощается, но кивает, инстинктивно, почти по наитию. Он снова один, но уже без связанных субординацией высшему руководству Ордена рук. Это можно и нужно использовать. Пусть ему не удалось усмирить — очевидно, ещё много раз представится подобная возможность — он может сделать иначе, не так эффектно, не так волнующе, не подобно скрытому церковному таинству, но всё ещё больно. Всё ещё показательно. Маги кунари живут без глаз, Адалена почти кунари — точно по росту — тоже выживет. - Я не способен, это факт. Касается чужого лица, растирая тонкую струйку крови по подбородку и вверх — к давно ставшей лишь сухой полоской кожи щеке. В голосе непритворное раскаяние: если бы мог, всё было бы проще, наверное. Не ему гадать и размышлять о событиях. Метка — чем бы она ни была — у Вестницы, Кассандра с честью приняла свой пост, а генералом назначили Каллена. Смотрит в глаза, небрежно второй рукой примеряясь к очередному пальцу. Всё это лишь передышка. Пусть радуется, что палач достался болтливый. Иначе не смогла бы привыкнуть к боли. Или, наоборот, не прочувствовала. - Но способны другие. Вскоре Вестница оправится и пойдёт на Брешь И помогать ей будете уже не вы, и не священная орлесианская армия. Легионы Тевинтера и ферелденские беженцы. Смекаешь, да? Вот к чему вы пришли. Игра пожрала саму себя. История запомнит героев, вас же — возможно даже в большем числе, чем нужно — заклеймят предателями. Флорианна не успеет ничего возродить. Даже Древний Тевинтер. Он, насколько я знаю, тоже когда-то был империей. Пододвигается ближе, — хотя куда уже — хватая поднесённый кем-то услужливо кляп: не только ему следует беспрекословно слушаться Сестру Соловья. Не вставляет, пока что, крутит в руке тяжёлую ткань грязной тряпки. Он бы, наверное, после такой ещё долго плевался. И высказал всё — лишь бы вытащили. Поражение рта — мерзкая вещь; Вальтер бы не удивился, найдя у кого-нибудь из пленных явные признаки язвенного воспаления. Щурится, цокая языком, подавляет в себе резкий, гневный смешок, и зажимает Адалене нос лишь бы даже в подобном не было сопротивления. Ещё одна крохотная вольность, если будет на то разрешение Ставки, он не откажет себе в удовольствии. - Но твою семью я вырежу сам. В составе отряда таких же ублюдков и палачей. Всё имущество Ван Монталь будет реквизировано в пользу Инквизиции и союзного Сопротивления, а особняк сгорит до углей. Клянусь Создателем. И Старшим, которого ты так любишь. И шлюхой-Флорианной, решившей, что может усадить на трон свой растраханный зад, - пожимает плечами, ожидая, пока рот разомкнётся сам по себе: если Адалена решит задохнуться, он попробует ещё раз, но уже силой. - Жаль, ты этого не увидишь. И де Пасан не увидит. Слышали, herr Kapitän? Вот к чему приводит молчание. Адалена держится настолько крепко, насколько это возможно в её ситуации: сначала не дышит вовсе, пока лёгкие позволяют, пока тело не заставляет её всё же глотнуть воздуха, но для этого рта она сильно не размыкает — дышит шумно сквозь зубы, стискивая их со скрипом. Но один из держащих её бойцов с силой начинает нажимать ей на мускулы челюсти. Какое-то время она ещё продержится со сжатыми зубами, дыша через небольшие щели, но через некоторое время челюсть попросту разомкнётся сама. - Молчание — золото, Крауц, - рычит де Пасан со своего места. - О такой вещи не слыхал? Не поучай меня, чем закончится моё молчание. Я не дам вам того, что вы хотите и этого для меня уже достаточно. - Лейтенант Крауц, - поправляет без какого-либо умысла, лишь бы съязвить. - Или манеры у Вас тоже не в чести? Вы, может, и не расскажете, в чём я, к слову, не уверен, а вот рядовой Клод — весьма. И да, Вы так и не назвали ни дату, ни причину. Достоинство — не причина. Никто из нас не покинул родные края, чтобы присоединиться к Инквизиции, потому что она достойна. А пойти на преступление клятвы перед Светлейшей Императрицей Селиной — само по себе… Впрочем, что я Вам объясняю. Вы же предали. И Вы понимаете. Замолкает и ждёт, пока Аделина всё же разомкнёт челюсть, после чего медленно, основательно проталкивает тряпку, надавливает на подбородок, убеждаясь, что тот не свело или, что ещё хуже, кость не треснула. После чего отпускает, с благодарностью кивая подоспевшему бойцу и еле заметно, почти ненавязчиво улыбается. Эмоция сменяется на другую почти на долю секунды. Уже привычка — быть благодарным за помощь. Нечто неуловимо правильное и понятное, как дыхание. Даже сейчас, находясь на пределе, Вальтер не забывает, как. - А ведь можно было пойти на уступки и рассказать. Подноготная Вашего прошлого — не столь важная информация, знаете ли. Она не предполагает имён вербовщиков или агентов Флорианны вне Скайхолда. Поставщиков денег, ядов. Внеплановых ресурсов на наёмников. А, нет, уже предполагает. Растягивает губы в кривой, болезненной ухмылке почти до самых ушей, откровенно забавляется всей ситуацией и своим к ней отношением. Вновь перехватывает молоток и бьёт по ещё одному пальцу, уже третьему. С такой же силой и почти филигранной точностью. Выдыхает, шумно и долго: ему начинает надоедать. Впрочем, на этой руке осталось всего два пальца. На следующей он начнёт вытаскивать ногти, а дальше… если де Пасан не признается, зашьёт Адалене глаза. Никто ничего не заметит. Слепые фанатики останутся слепыми фанатиками. - Где, когда, кем и по какой причине Вы были завербованы Флорианой? Я не отступлюсь, herr Kapitän. И чем дольше Вы будете молчать и огрызаться, тем больше от Вас потребуется конкретики. Адалена с очередным сдавленным воплем сгибается в три погибели, словно бы это поможет ей как-то уберечь злосчастную руку, которой она уже никогда не то что на арфе сыграть не сможет — оружие взять ей не сумеет. Она действительно куда лучше терпит пронизывающую её боль — по крайней мере, голову поднимает куда быстрее, чем де Пасан, который на несколько мгновений аж повисает почти что безвольным тюфяком, да только лекарь тут как тут и в очередной раз тычет зловонной баночкой ему в лицо, заставляя бывшего капитана закашляться от вони. - Он близок, — негромко подмечает один из наблюдающих агентов, подойдя к де Пасану и всматриваясь в лицо капитана, неестественно покрытое испариной. Это в таком-то холоду… От пленника пахнет свежим потом и дышит он прерывисто. — Надо додавливать. Габриэля ощутимо трясёт. Сейчас его откровенно жалко — от гордого орлесианца почти не осталось и следа. Боль эффективно стирает ту личность, что цепляется за своеобразное понятие о чести и верности, насильно вытягивая на свет нечто более животное и боящееся боли. - Да, но ещё так пару раз и я попросту не смогу его нормально привести в состояние, - добавляет лекарь. - Телу реально потребуется отдых — он и так ослаблен ранением. - Так просто… убейте меня… чего тянуть… - бывший капитан говорит почти неслышно. - От мертвеца информации не получишь, а обращаться к мессиру Павусу не особо хороший вариант, — спокойно констатирует агент. - Если вы так хотите избавления — просто отвечайте на вопросы. Адалена яростно рычит сквозь тряпку, пытаясь качать при этом головой, но её грубо прихватывают за волосы на затылке, чтобы не дёргалась лишний раз. - Убью. Как только расскажете. Всё. Клянусь Создателем, - Вальтер сипит, отвечая столь же тихо, как на исповеди. - Это же просто работа. Полагаю, frau Инквизитор поймёт. Оборачивается и смотрит на вмиг опавшего де Пасана почти сочувственно: неясно искусная игра или внезапно взыгравшая совесть, жалость к столь крепкому пленнику. Наверное, и то и другое. Вальтер открывает рот, но тут же захлопывает, обдумывая. Это всё ещё похоже на торг. Как можно торговаться в подвале? С тем, кто столько раз отрицал любую попытку прийти хоть к чему-то без лишнего насилия. Он не знает. Не хочет знать. Но что-то тянет его за язык. Может, предчувствие, опыт, а может — надежда. Последняя надежда выйти отсюда, не запачкав руки кровью когда-то достойного офицера Инквизиции. - Вы можете пойти на уступки и ответить на мои вопросы, после чего Вам дадут время на последнюю молитву и Вы получите избавление. От моей руки или любого другого офицера, по Вашему желанию. Не знаю, будет ли это для Вас достойной смертью, но точно лучше виселицы, - примеряется к следующему пальцу Адалены, но не спешит, даёт несколько мгновений на обдумывание, каждому. - Или нет, и мы продолжим сие увлекательное времяпрепровождение.
  37. 1 балл
    Боль эхом отдаётся в пыточной, только на сей раз куда более громкий крик раздаётся со стороны де Пасана, на чьём теле агенты повторяют нанесённую Адалене травму. Пленница издаёт лишь сдавленный вопль, заглушаемый тем, с какой яростью она прикусывает собственные губы, и теперь уже тяжело определить — вся эта кровь после издевательского поцелуя Вальтера или же это она так сама себя покусала? Но гневно сопя она лишь вперивает испепеляюще ненавидящий взгляд в своего мучителя, стискивая окровавленные зубы до едва слышимого хруста. — Ты… так в себе уверен… — шипит она злобно, смаргивая накатывающие на глаза слёзы боли — заставить свой организм не реагировать на подобное обращение мало кто способен, — Так самоуверенно заявляешь о том, в чём полной уверенности у тебя нет. Знаешь, присказка есть такая… победа в битве — ещё не победа в войне. Наша Императрица выстоит. Она изгонит мятежников со своей земли и завоюет спокойствие, правосудие и процветание для нашей новой Империи. Я знаю, почему ты говоришь такие вещи… тебе только это и остаётся — гневно скалиться и изрыгать проклятия… потому что ты не способен помешать тому, что грядёт, — на мгновение она дёргает головой в сторону Габриэля де Пасана, у которого ровно так же уже от двух пальцев осталось разве что кровавое раздробленное месиво из осколков костей и разбитых мышц. — Не делай того, чего не сделала бы я, Габриэль. — Я… я… — выдыхает с трудом бывший капитан, глядя в глаза своей подчинённой, верность которой не ушла после позорного разжалования командира. Но во взгляде его уже куда меньше уверенности и ярости, чем было раньше — холод и боль своё дело постепенно делают, подтачивая силу воли, словно морские волны, омывающие одинокий обрыв. — Этот больной ублюдок нас не отпустит, Ада. Ты ему в глаза взгляни, его этот процесс чуть ли не заводит! Это таких вы агентов значит набираете, Сенешаль?! А ещё называете себя миротворческой организацией… Он бросает взгляд в сторону Лелианы, что практически слилась с тенями промозглой пыточной комнаты, на что та словно бы и вовсе не реагирует — не её это дело, отвечать на подобные вопросы. Однако, молчание бард всё же в итоге прерывает и её вкрадчивый голос звучит столь холодно, что того и гляди всё в камере покроется слоем инея. — Жизни и рассудок нескольких замученных человек — малая цена за возможность вновь обрести мир. Если это принесёт нужный мне результат, лейтенант Крауц может вас хоть расчленить, хоть кожу с вас содрать живьём, де Пасан. Если он от этого получает удовольствие — что ж… главное, чтобы не заигрался. Или чтобы его остановили вовремя. Советую всё же ответить на вопрос, пока вы не лишились ещё одного пальца — магией вам никто их восстанавливать не будет. — Я был верен Флорианне задолго до того, как хоть кто-то из вас что-то заподозрил, потому что она достойна моей верности. Вот! Довольны?! — О, вы всё же вспомнили, как Играть, де Пасан? Похвально, хоть и поздно… продолжайте, лейтенант Крауц. И мой совет? Заткните мадемуазель де Монтаньской рот кляпом, пока она не собралась с духом, чтобы себе язык откусить или не сделала этого случайно, когда вы сломаете ей очередной палец. Женщины лучше терпят боль, а фанатичные женщины способны пойти на радикальные поступки с куда большей лёгкостью, чем мужчины. И то были последние слова, которые сенешаль проронила в пыточной, прежде чем она, ступая совсем неслышно, покинула помещение. Решимость де Пасана: сильное понижение. Решимость Адалены: малое понижение.
  38. 1 балл
    Погони за ними не было. Удачно. Стражи сумели избежать ненужной стычки и умчаться по дальше. Сильва стойко и упрямо несла на спине двух всадников хотя Магнус знал что долго храбриться и упрямиться она не сможет. Да и чем дальше они отдалялись от места их бегства, тем сильнее сжимал объятия мороз, а ветер пробирал до костей. И если более выносливый и стойкий Магнус мог бы ещё потерпеть, ведь свой плащ он поспешил отдать Страуду, то последний вряд ли бы продержался на холоде до ближайшего поселения без пагубных последствий. Нужно было найти укрытие. Сначала Магнус подумал про старый карьер. Собственно не удивительно для гнома, он подумал что там можно было бы найти вход либо на Тропы, либо, о чудо, в какой-нибудь старый заброшенный тейг. Но тут уже было сразу несколько но. Первое – такая удача вряд ли бы благоволила им. Второе – даже если бы они и нашли заброшенные залы, не было гарантии что их уже кто-то не занял. А если занял, то не было гарантии, что они бы смогли отбиться от них. Конечно же Эдукан сразу думал про порождений тьмы, которые кишмя кишели на тропах. Ещё свежи были воспоминания о том, как его изгнали из Орзаммара и ему пришлось бродить по тоннелям либо в поисках выхода, либо до тех пор, пока он не найдёт свою смерть. Собственно, обрекать кого-то на такую смерть Магнус не собирался, потому уверенно повернул лошадь к лесу. Там и ветер не так сильно будет их тревожить, да и в случае чего проще найти подходящее место, чтобы сделать элементарное укрытие и разжечь костёр, без угрозы очередного пожара. Хотя стоило помнить, что они находятся на территории Орлея, а значит, леса должны были кому-то принадлежать. А если принадлежат, значит, должен быть кто-то, кто следит за ними в сезоны благоприятные для охоты, и охраняет от браконьеров. Может быть им повезёт ещё разок и они наткнутся как раз на сторожку егеря, которая зимой сейчас ему без надобности, а для двух Стражей она станет спасением. Лошадь с бега перешла в рысь, а после вовсе сменила рысь на шаг. Усталость давала о себе знать. Сильва устало храпела и шла периодически опуская голову к земле. Гном решил спешиться, чтобы кобыле было легче да и так была уверенность, что он сможет удержать её если вдруг она споткнётся о корни дерева, которые теперь не было видно под снегом. -Знаю, девочка, знаю, ты устала. Потерпи, дорогая. Кажется, я вижу вдали какую-то хижину. – подбадривающе поглаживая кобылу по шее произнёс гном. А после обратился к собрату Стражу. – Ты там как, держишься?
  39. 1 балл
    Вестница Андрасте. Этот титул Маркус Люций услышал задолго до того, как ступил на холодные камни замка Скайхолд. Он не слишком хорошо разбирался в религии. Даже в Тевинтере он отчетливо понимал, что вера – это не его. Генерал уважал волю и силу Чёрного Жреца, но в первую очередь как политика и мага, а не как религиозного деятеля. В церковных делах южан он не разбирался и подавно, но всё же кое-что слышал. И когда до него впервые донесли этот громкий титул, Люций в первую очередь подумал о том, что люди вложили в эти слова, что хотели сказать, когда нарекали так живого человека, из плоти и крови. Человека, точнее эльфийку, которая оказалась единственной выжившей после взрыва, погубившего верхушку как церковных деятелей, так и многих магов. Взрыва, открывшего на своём месте чудовищную Брешь, пожиравшую само небо и извергавшую из себя демонов. Так ведь всё это видели простые люди? И что они могли увидеть в этом чудесном спасении? Волю Андрасте, пославшей им на помощь чудо, тонкую ниточку живой воли, что может привести обреченный народ к спасению, свои ладони, воплощенные в руках выжившей в немыслимой трагедии девушки. Надежду. По дороге к Скайхолду Маркус Люций несколько раз прикидывал в уме - каким он может быть, символ надежды южан. Фантазия услужливо рисовала личность верующую, окруженную ореолом света и прочих банальностей, на которые так легко покупаются люди. Но на деле Вестница Андрасте оказалась воином. Ни пустых высокопарных слов, но лишенных действий идей. Поддержка, что будет дана поступком, поднятым в бою надежным щитом. Маркус Люций всегда считал, что щит надежнее молитвы. Тевинтерский военачальник ответил вежливым, медленным кивком. - Это честь для меня. И это действительно была честь. Дело, конечно же, не в титуле или возложенных надеждах. Нет, честью может стать даже сражение с самым обычным, рядовым солдатом, если у него душа настоящего воина, если он уже доказал это делом, продемонстрировал волю, что не уступала и генералу. Он прекрасно знал, чем тренировочный бой отличается от настоящего. Знала ли Вестница? Он был уверен в этом. А если нет, то был готов довериться. Генерал подошёл к стойке с тренировочным оружием, взял за рукояти два одинаковых меча, один из них протянул девушке, держа за лезвие. Тевинтерец переступил через круг вслед за эльфийской воительницей. Недавно тренировавшиеся в этом же круге легионеры зашептались и отошли на несколько шагов назад, скорее из уважения, чем из-за какого-то опасения за своё благополучие. Но никуда уходить не собирались. Они прекрасно понимали – это куда больше, чем простая тренировка. Точнее, это и вовсе была не тренировка. Ни один из противников не собирался учить или учиться, хотя, без сомнения, какие-то выводы для себя сделает каждый, и может быть, даже действительно научится. Знакомства нередко становятся источников новых знаний. Это было именно знакомство. Люций качнул широкими плечами, разминаясь перед боем. Цепкий взгляд тёмных глаз следил за движениями эльфийки, от него не укрылось её предвкушение, и уже это очень много говорило о девушке. Люди с разными эмоциями вступают в бой. Со страхом, с яростью, с ненавистью, с опасениями, с гордостью, но предвкушение было особенным чувством. Жадным дыханием существа, вернувшегося в родную стихию. Воин приложил сжатый кулак правой руки к груди, отдавая честь, а через мгновение могучая фигура мужчины буквально перетекла из непоколебимой стойки в стремительный бросок красного тигра. Первый удар был умелым, простым выпадом, проверкой защиты, чтобы понять стиль противника.
  40. 1 балл
    Затралан был не удивлён, что разговор с воительницей у ведьмы выходил недлинный – в отличие от давно знакомого ему долийца, она языком чесать полчаса была явно не намерена. Он был не удивлён и тому, что ведьма пыталась переманить её на свою сторону угрозами да лестью, рассчитывая не то на хладнокровие, не то на простодушие, связанное с “лесным” образом жизни. Однако рот его всё равно на мгновение скривился удивлением, вызвали которое очень конкретные слова, которые не должны были слетать с чужих губ. Да что она знает о Боге?! Что она может знать о них, о Тьме в их душах?! И что она себе позволяет, будучи цепной сукой организации, что покупает детей-рабов на убой?! Вороны были хороши, хоть уже не так, как прежде. Они не преминут узнать о враге побольше, особенно о том, что смотрит на их территорию голодными глазами падальщика, следящего за раненой пташкой. А если этот враг ещё и стоит им голов – тем паче. Затралан был насторожен, даже понимая, что пташки вряд ли могут быстро и легко узнать что-то, кроме глупых слухов, основанных в основном на присутствии в Челюстях потрошителей. Быть может, в начале… Её слова были лишь первыми цветочками на огромном кусте проблемы, они ещё не дали плодов. После будут шпионы, внедряющиеся в самое сердце и трупным ядом норовящие отравить и забрать с собой в могилу и врага. Будущее Воронов неминуемо, но будущее Челюстей ещё предстоит увидеть. Ильриэль не сказал ничего, но не потому, что не хотел перебивать или внезапно лишился своего поистине королевского дара речи. Он ждал, что скажет маленьких эльфёнок, навечно застрявший в теле отъевшегося взрослого, смотрел на него выжидающим, изучающим взглядом. Будет ли он слишком резок в своей обиде, будет ли несдержан в речах в попытках научить без пяти минут мертвеца истинам? Будет ли он умён и хитёр, будет ли достаточно спокоен? Будет ли он готов? Затралан чувствовал этот взгляд и пусть он это отрицал, но он слишком рано удрал из дома. Он не успел вырасти. Ему всё ещё так ужасно был нужен отец, а судьба-злодейка порешила, что это будет Отец Ильриэль. И ублажить такого отца нужно было постараться. – Сумасшедшие? – Аиша вновь отвратительно рассмеялась, – Ты греешь моё сердце! Если ты думаешь, что это безумие правит мною… – Но это безумие, детка! – Затралан перебил её, заслуживая обозлённый взгляд королевы драмы, – Кто, если не безумец, будет кормить взрослых глупыми слухами и сказками? Кто, если не безумец, будет пытаться переманить на свою сторону потрошительницу, очерняя людей, что приняли бы её более всего остального мира? Ты рассчитывала на простодушие и трусость? Неразумно так недооценивать столь древний народ. Или ты, стал-быть, ищешь слепой веры против чужаков, а? Ты лжёшь ей в глаза, ты не восхищаешься её стратегией, ты боишься её, как боишься нас! Ведь ты привыкла видеть таких, как она, ведущими нас в бой, не так ли? Лицо Ильриэля исказилось в улыбке человека, который не умел улыбаться – кривой, зубастой, но всё же заметно довольной. Затралан почувствовал её и душа его успокоилась, уверилась в том, что выйдут они отсюда живыми. – Боюсь? Боюсь?! – это слово по отношению к потрошителям словно задело какой-то нерв в ведьме, ибо ноги её с громким стуком каблуков мигом слетели с подлокотника на пол, а кулаки сжались и сверкнули всполохами огня. И ведь правда, когда Вирейнис намекнула, что она боится двух членов Челюстей перед ней, такой реакции не последовало: она их не боялась, считала их ничтожными и уже единожды побеждёнными, а следовательно не от чего было защищаться. Но теперь она встала в позу и это было неудивительно, ведь труп предыдущего её соратника, знатно пожёванный Шарисс, был оставлен ей в назидание. Васготка выгрызла ему кадык, а кишки из вспоротого брюха порвала на ленты, – Страх чужд мне, как любому Ворону, крыса! Ещё в том возрасте, когда ты с палками в грязи игрался… – Его выбили из тебя жуткими пытками и боями с собственными друзьями? – он фыркнул, снова перебивая и уже заставляя ведьму зубами скрипеть, – В этом и разница, детка! Ты сломана, ты только думаешь, что не боишься! Челюсти сражаются без страха из-за веры в своих братьев и сестёр, плечом к плечу, и из-за веры в зов крови в венах наших лучших командиров. И если кто угодно спросит меня сейчас, я принимаю командование Вирейнис! Я могу ей вообще не нравиться, она может думать, что я – несуразный плоскоухий мудак, но в бою она – моя сестра. И это то, что тебе никогда не будет знакомо. – Наша сестра, – гулким, как сквозняк в пещере голосом поправил Ильриэль. Вирейнис ещё не знала, насколько она была этому “плоскоухому мудаку” сестрой и что он вкладывал в эти слова, сам того не понимая. Признание, или возможно… Предупреждение. Отвергнутая в своём предложении ведьма сощурила глаза и со вздохом, от которого разве что пар не пошёл, поднялась. Вслед за ней подниматься начали волки, но они не нападали, лишь втягивали воздух своими мёртвыми носами, растягивая застывшие лёгкие. Антонио перехватил покрепче меч, но тоже стоял смирно. Ведьма ещё чувствовала себя комфортно, будто бы ей в лицо не могла в любой момент прилететь стрела. – Ну раз так, мальчики, – протянула она ядовито, – Не смею вам мешать. Помогите своей сестре забрать её драгоценные руины у моих питомцев… И разделите с ней могилу. События с её последними словами резко ускорились и поскакали галопом. Зал загудел волчьим воем, ведьма хлопнула в ладоши, послышался треск неизвестного сработавшего заклинания, Ильриэль ловко натянул тетиву и выпустил стрелу прямо в её голову… И последним, что их трио могло видеть до того, как раздался хлопок и зал заполнился чёрным волшебным дымом, было то, как распалось блестящими искрами прозрачное силовое поле, всё это время окружавшее троны. Стук стрелы, упавшей на пол, был слышен уже в полной тишине. Троица некоторое время могла видеть лишь друг друга да на расстоянии вытянутой руки пол. Затралан вдохнул пару раз с опаской, но быстро понял, что дым абсолютно безвредный, только пахнет, словно мордой в костёр ткнули. Он был дезориентирующим манёвром. Когда где-то слева послышалось царапание когтистых лап по полу, он обернулся туда, Ильриэль же – направо, где послышался лязг доспехов, а где-то рядом с Вирейнис слышалось булькающее порыкивание одного из человеческих трупов. Звуки раздавались то тут, то там, обоняние было притуплено запахом гари, глаза пощипывало – в общем, били практически по всем чувствам, разве что в рот ничего не засунули. Пока. Но дым, как любое заклинание, был не вечен. Он начал рассеиваться, как только все его жертвы успели пару раз повернуться вокруг своей оси и несколько потеряться в пространстве. И тогда же Затралан услышал прямо у себя под боком тихий хриплый рык, тут же прервавшийся на скулёж и затихший после свиста стрелы. Обернулся он уже чтобы встретиться взглядом с крайне побитой и вновь поверженной волчьей тушкой. На Вирейнис же из мглы шагнул пока самый живой из противников – Антонио, но и мимо него просвистела стрела, заставившая ступить назад. Антиванец шагал легко, заставляя искать себя по еле слышимому скрипу сапог. Сдержав слово Ильриэль, однако, не приготовил стрелу для себя, и волк, напавший на него, застал его врасплох. Единственным готовым способом защиты у долийца был крепкий удар по мёртвой морде, позволивший ему откатиться и наспех сменить оружие, но волка только разозливший. Затралан развернулся, чтобы броситься на помощь, и тут же услышал за своей спиной, как нечто тяжёлое в прыжке приземлилось на пол. Гулкое хрипящее дыхание видоизменённого волка было таким зловонным, что он почуял его не смотря ни на дым, ни на поворот корпуса, и еле успел отступить, чтобы не получить здоровой лапой прямо по бедру. Ильриэль полоснул кинжалом по своему волку, промахиваясь по цели, но отрубая тушке ухо. Его резко обдало трупной вонью с правого фланга и он еле успел отразить удар гниющего солдата. За спиной Вирейнис раздался тихий скрип хорошей антиванской кожи, по бокам же – уже знакомый до тошноты звук царапающих по полу когтей. Рассеиваясь, дым демонстрировал, как троицу обступают, как один из трупов с арбалетом вольготно устраивается на втором ряду трибун и как подозрительно пустует трон. Только лишь белый волк остался на своём месте, недвижимый, словно статуя. Он завыл так же внезапно, как затих. Все бросились в атаку.
  41. 1 балл
    Наверное не стоило говорить сейчас на задушевные темы, которые лишь отнимали время, которое сама Кассандра определила как “резко сокращающееся”. Чем меньше они проведут вне стен, тем спокойней будет ей самой. Хотя ей и хотелось вырваться подальше от Скайхолда на куда более долгий срок. Ей надоело просиживать штаны. Надоело болтать о насущном с дворянами. Её буквально тошнило от всех этих жеманств. Но всё равно, каждое утро и каждый божий день она открывала дверь своих покоев и выходила как Инквизитор, а не как Искатель. “Хотя бы сейчас я снова смогу почувствовать себя на своем месте.” Впереди мерцало зеленое зарево разрыва и запах ихора долетал благодаря ветру, наверное во все уголки этого места. Отвратно и мерзко. Заметив впереди фигуру Демона ужаса, а рядом с ним стайку призраков. Но это лишь малая часть, которую удалось увидеть. Кассандра в точности не могла знать, все ли это демоны или же среди домов бродили ещё… ей было важно как можно скорее зашить разрыв и прервать связь с Тенью этих, уже вышедших отродий. Но вместе с этой важностью, Кассандра вдруг ощутила всю нелепость своих действий. Только сейчас она поняла, на сколько роль главы Инквизиции сделала её зажатой. Втиснутая в рамки должности, Кас только и делала, что обрывала свои и чужие порывы лишнего геройства. Она отказывала себе даже в малом, элементарной боевой вылазке. Инквизитор обвиняла Вирейнис в том, что та только и делала что пила. А сама была не лучше. И если Вестница находила себе какую никакую компанию, то Кас пила в одиночестве. За своей крепкой дверью с засовом. Разве это то, чем должна заниматься воительница с её статусом? Куда делась её природная решимость? “Ненавижу себя за это”. - Вперед. В бою этот холод отступит. Мы ведь не собираемся жить вечно и прятаться. – Бросаясь в атаку, Кас словно глотнула воздух свободы. Она жаждала сейчас полностью переключиться на себя прежнюю. Воина который не знал жалости к врагу. Без каких бы то ни было условностей. Нанося рассекающий удар по призраку, Кассандра не забывала и о том, чтоб не попадаться под ноги Вирейнис, в случае если та войдет в раж. – Разрыв впереди. Нужно добраться до него раньше, чем он снова решит выплюнуть из себя демонских отродий.
  42. 1 балл
    Союз с Инквизицией начал приносить свои первые плоды. Первый жест доброй воли, так сказать — в делегации, что должна была прибыть в скором времени, вроде как был маг или несколько. Не то чтобы Алистер был этому сильно рад — его доверие к носителям магии, особенно ему не шибко известным, сейчас было на весьма низком уровне. А таких сейчас было мало. Крайне мало. И не так давно фактически не стало вовсе. Он решил всё же выбраться из своего кабинета, чтобы встретить делегацию из Скайхолда лично. Они так и так в итоге к нему придут, так почему бы не совместить приятное с полезным? И встретиться, и раскланяться, и воздусями подышать? Правда, погода ему напомнила и о другом приятном аспекте нахождения снаружи. Кажется, целая вечность прошла с того времени, как Алистер видел лучи солнца, хотя на самом-то деле прошло всего полгода. Или год? Тут он и сам путаться начинал. Но выйдя из-под сводов хайеверской крепости, он, щурясь, встретил пробившийся сквозь тучи солнечный луч. Он не грел толком, разве что свет давал — зимой всегда так. Но сам факт того, что солнце БЫЛО, что можно было взглянуть на небо и его УВИДЕТЬ… Алистер редко улыбался в последнее время. Слишком много было причин, чтобы этого не делать. Но сейчас он попросту не мог улыбку сдержать. Тебе бы понравилось, Ирис. Ты бы сказала, что мы сражались не зря. Не столь печален был тот факт, что погиб маг. Это просто был очередной друг, покинувший Алистера. Конечно, были ещё те, кто готов был его поддержать. Айдан и Лелиана где-то с Инквизицией. Развратник Зевран где-то в Антиве или где его там демоны носят. Где-то там ещё был Огрен, а Стэн и вовсе раскомандовался кунарями. Но все они были далеко. Рядом был лишь старина Фергюс да порой его сестра, старательно, но безуспешно пытавшаяся Алистера оседлать в самом непристойном смысле этого слова. И хотя тейрн Кусланд был не только отличным собутыльником, но и выслушать был готов, Алистеру казалось, что делал он это слишком часто. Ну, говорил. Поэтому большую часть времени свои тревоги он оставлял себе, чтобы после с ними побыть наедине. Я надеюсь, тебе там спокойней. Нет треволнений и боли. Нет болезней и страданий. Я завидую тебе, знаешь? Он стоял вместе с делегацией и смотрел на свет, словно заворожённый. Он даже не слишком обращал внимания на то, кого ему представляли. Наверное, со стороны это смотрелось странновато: король банально пялился в пространство, слегка туповато улыбаясь. Но с таким недосыпом и роскошными кругами под глазами, которыми он сейчас мог похвастаться, такое поведение не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Поэтому и нужно больше спать — чтобы тебя не заставали врасплох, дурень. И чтобы реагировал ты быстрее. Характерный рефлекторный вскрик неожиданности и движение где-то рядом вырвали Алистера из транса. Он машинально дёрнулся на движение, где-то в подкорке мозга понимая, что кто-то падал. Что нужно схватить, помочь — скользко тут. Не каждому привычно, особенно если речь идёт не о коренных ферелденцах. Тихонько крякнув от силы столкновения, он крепко хватает падающую фигурку в тёплом плаще и резким, но достаточно аккуратным движением стабилизирует. И лишь потом замечает. Покрытая лёгкой бронзой кожа. Тёмные волосы. И пронзительно яркие глаза, ярко выделяющиеся на приятном лице. На какое-то мгновение ему кажется, что они яркого солнечно-жёлтого цвета и сердце неприятно ёкает. Впечатление, что его облили водой сейчас — с такой силой мурашки скачут по всему телу, а на затылке волосы встают дыбом. Алистер рефлекторно отшатывается, немного ошалело осматривая спасённую им от падения женщину. Нет, глаза не жёлтые — это просто отблеск солнца сыграл злую шутку. Но общий типаж вызывает одну предательски омерзительную мысль. Они меня не оставят в покое… — Что… что ты здесь делаешь?! — в голосе мелькают нотки агрессии, на которую как послы, так и встречающая делегация смотрят с удивлением. Но Алистер не замечает этих взглядов. Он буквально буравит стоящую перед ним женщину взглядом, до хруста костяшек сжимая кулаки.
  43. 1 балл
    — Понимаю, — Мерриль кивнула в ответ почти что без промедления, — открыто действовать не получится, а о полноценной скрытности тоже речи идти не может. Не в этом деле. Я постоянно буду на виду, а наши друзья не идиоты. Ну, большая часть из них, по крайней мере… Эльфийка улыбнулась, неловко и словно бы извиняясь, но улыбка эта погасла моментально, при одном лишь косом взгляде на чужое лицо, подрагивающее от напряжения. — Я это всё к чему. Всё вокруг стремительно становится уж слишком запутанным, запутанным и опасным. И если мы хотим хоть чего-то добиться, нам понадобится кое что. Кое-что важное. Доверие. Хотя бы базовое. Без него мы уж точно никуда не продвинемся, — рука плотнее сжимается на рукояти посоха, взгляд уползает куда-то вбок. Жесты, которые могли бы говорить о неуверенности или даже неискренности, но на деле за ними стояла простая задумчивость, — Я верю, что ты не уйдёшь. Верю охотно – уж очень много огня было в этих твоих словах. Но мне нужно прояснить кое-что ещё. Не обессудь. Вокруг теплело, и Мерриль поднялась с лежанки, откинув тряпьё. Некоторые разговоры слишком сложно вести, сидя на месте. При этом, вопреки сказанному чуть раньше, прозвучавшие слова не походили ни на требования, ни на указания. Спокойная, отрешённая, идеально-ровная речь скорее походила на рассказ какого-то сказителя. Именно таким тоном бывшая Первая когда-то пересказывала долийские легенды: — Знаешь, иногда я задумываюсь о том, почему же мои родители назвали меня именно так. Мерриль, Merrill… Это очень редкое имя, знаешь ли. Оно означает “та, что защищает ужасной жертвой”, и желающих назвать так свою дочь обычно не шибко-то много. Но меня нарекли именно так, и, видимо, именно такой я и стала. И именно поэтому это “дело” является для меня таким важным. Раз уж я тут – я должна сделать всё возможное, чтоб защитить свой народ. Я не отступлю так просто. Впрочем, если все наши попытки провалятся – я буду готова согласиться с “милосердием” твоего духа. Но – не раньше, чем мы испытаем всё, что можно. Не раньше. И потому для меня тут всё просто. Шумно и резко выдохнув, колдунья повернулась, взглянув прямо в глаза одержимому. Голос звенел решимостью: — Если мы работаем вместе – то я готова довериться твоим знаниям и твоему опыту. В том числе опыту самоконтроля. Я верю, что как в целительстве, так и в собственном состоянии ты разбираешься лучше меня. И если мы работаем вместе – я сделаю всё возможное,чтоб защитить в том числе и тебя. Словами, делами… Elgar'nan, да даже заклинаниями, если вдруг дело таки дойдёт до такого. Но! Если та часть тебя, что зовёт себя Справедливостью, не согласна с этим путём… Если эта часть твёрдо намерена идти на убийство вместо настоящей помощи… Эльфийка отвела взгляд, задумчиво прикусив губу. — Меньше всего на свете я хотела бы прямого конфликта. И, если вдруг для тебя будет нормальным дать ему возможность высказаться – я бы попробовала поговорить с ним. Быть может, нам удастся придти хоть к какому-то взаимопониманию. Но если нет… Пусть знает, что я буду готова защищать свой народ и от него, если потребуется. У меня нет уверенности, что я смогу остановить его и выжить при этом. Скорее даже наоборот… Но когда это такие вещи останавливали кого-то вроде нас, верно? Маргаритка улыбнулась всё той же неловкой, извиняющейся улыбкой, и в улыбке этой не было ни капли угрозы. Только простая, незамысловатая искренность.
  44. 1 балл
    Нервозность бездействия сжирала короля. Он понимал, что на подготовку к каждой новой операции требовалось время. План с попыткой выманить Анору и взять её в плен казался поистине безумным и великолепным одновременно, а потому требовал больших усилий со стороны множества стратегов. Включая Логейна. Создатель милостивый, пару месяцев тому назад подобный союз показался бы Алистеру бредом сумасшедшего. Но нет же. Сам предложил топор войны зарыть. Может, в Скверну что-то добавлять стали или она просто старику в голову вдарила, вбивая толику смысла? Конечно, королю всегда было чем заняться: бюрократия жила и процветала даже во времена войны. Но просиживать постоянно за столом, вдыхая запах чертил и бумаги вместо свежего воздуха… мягко говоря, было это так себе занятие. Король должен был действовать, а не сидеть и письма писать. Да, бумажки были важны, к регулярным разборкам с волокитой Алистер даже привык. Но в том-то и дело: мало того, что они были занудны и не горячили кровь, так он ещё и привык к ним. Он словно снова был в монастыре, где матери Церкви заставляли его выводить письмена и учить Песнь Света наизусть. В кабинете было так тихо, что старое-доброе желание выйти на крыльцо и заорать так, чтобы кто-то прибежал и поинтересовался, а не поехала ли у орущего крыша, просыпалось с новой неистовой силой. Но королю такое не сойдёт с руки. Юнцу просто прилетит розгами по заднице, а короля-то не выпорешь. Зато репутация пострадает. И всё, что оставалось — взять себя в руки, отвесить ментальную затрещину покрепче, глотнуть вина с пряностями и вновь приняться за работу. Унылую и неделимую, как жопа матки. Вот. Очередное письмо из Вольной Марки — забавно, что письма из Старкхэвена поступали с такой завидной регулярностью, в то время как из других мест слышалась лишь зловещая тишина. Он ведь посылал письмо в Киркволл в надежде хотя бы ситуацию разузнать. Всегда лучше иметь несколько союзных торговых портов, и хотя Город Цепей уже принимал на себя наплыв ферелденских беженцев во времена Мора, Тейрин надеялся, что возможно нынешний правитель изволит помочь заморским товарищам вновь. Но в ответ — молчание. Он пристально вчитывается в строки. Сжимает губы чуть ли не в тонкую линию. Слухи. Для них красные храмовники и то, какими они являются — всё ещё слухи. Или это потрясающее везение, что враг не зашёл так далеко, или у него есть какой-то план, по которому войска наступают не так быстро и не так обширно. Чего может хотеть Старший в Марке? Без знания ситуации подробней и не предположишь. Но если этот колдунский выродок всё же возьмёт северную часть Тедаса, юг накроется ещё большей жопой, чем та, что сейчас над ним висела, мерцая зеленоватой дыркой. И чтобы такое предотвратить, стоило как минимум поделиться информацией и слухи развеять. Потому что слухи таковыми не были. «Ваше Высочество, К сожалению, я не могу сказать, чем являются красные храмовники. От них веет неправильностью, и кто именно во мне это ощущает — Страж или храмовник — я с уверенностью ответить не могу. Возможно, во мне просто об этом говорит человек и андрастианин. Но слухи, о которых Вы говорили, слухами не являются. Я своими глазами видел их. Как живыми, так и мёртвыми. Были среди них и те, кто до боли напоминал мне жертв моровой скверны, и те, кого и человеком трудно было назвать. Это скорее была глыба красного лириума на ножках — с одной стороны, смотрится забавно, но, когда на тебя несётся… уже не так смешно. Но это не порождения тьмы. Порождениями не становятся — ими рождаются. Гули не в счёт. И, как я заметил, в войсках красных неплохое разнообразие. По разумности они варьируются — есть сущие звери, а есть те, кто обладает вполне обычным уровнем интеллекта. Есть те, кто способен становиться невидимыми. Другие усиливают своих товарищей. Третьи в прямом смысле засеивают землю этой отравой. О глыбах и более человекоподобных особях мы уже говорили — и то, и другое есть правда. Это очень похоже на какую-то вариацию магии, но я никогда подобного не встречал. Лучшее, что я могу посоветовать — держитесь от них подальше. Или используйте тяжёлую конницу. Строй тяжёлых щитов прекрасно сминается под лошадиными копытами, а дальше предоставьте работу лучникам. Зажигательные снаряды, огненная магия — жар против всякой заразы хорошо работает и пока что с красным лириумом мы поступаем именно так. Ибо поверьте, самой большой опасностью является отнюдь не то, что каждый их солдат стоит нескольких наших воинов. Красный лириум — вот, что опасно. Один осколок в теле уже может стать смертельным приговором, а некоторые из красных его в прямом смысле метают. Надеюсь, хоть чем-то этот совет поможет Вам. И раз уж вы подняли тему переговоров в Вашем письме, я хотел бы справиться по поводу Киркволла. Несколько раз я посылал в этот город письма, однако ответа так и не получил. Вы всё же ближе будете. Я хотел бы знать, насколько всё плохо? Неужели он пал, как и Тантерваль? Вестей об этом событии я не получал, и хотя я могу предположить, что попросту у меня дрянная разведка и слухи во время войны ходят о чём угодно, кроме как о чём-то действительно важном, но… хотелось бы удостовериться. С уважением, Король Алистер Тейрин».
  45. 1 балл
    Разбита вдребезги, словно кусок стекла; словно сорвавшаяся с неба звезда, не выдержавшая скорости и рассыпавшаяся на десятки, сотни, тысячи осколков. Казалось бы, ничего положительного из такого описания состояния вынести невозможно, но… кажется, каждый осколочек блаженно разбитого тела тихонько звенел. Не жалобно, как стекло, но приятно, ласково, наполняя мышцы томным покалыванием. И, кажется, впервые в своей жизни Вирейнис чувствовала себя собой — не машиной для убийств, не треклятой Вестницей, а просто… собой. Она не могла сказать об этом с уверенностью, поскольку не первый год существовала в этом мире и воспоминания за столько лет мутнели, сливались друг с другом, терялись во времени. Однако, никогда раньше жадная до всего драконья сущность в её крови не была довольна. Она затихала, засыпала, уступала, но всегда оставалась где-то рядом, выжидая момента и беспрестанно теряя терпение. А сейчас чуть ли не урчала, как приласканная кошка, клубком свернувшаяся на коленях и размеренно впускающая коготки в бедро тому, кто о ней решил позаботиться. Тело Вирейнис было одновременно тяжёлым, без возможности и желания не то, что подняться, но даже пошевелиться, и столь лёгким, словно она немного парила в воздухе. Если бы она могла остановить время и остаться существовать в одном мгновении… Её дыхание дрогнуло от неожиданной прохлады прикосновения влажной ткани. Ещё мгновение ушло на то, чтобы хотя бы осознать произошедшее. Усилием воли, казавшимся сейчас поистине чудовищным, Вирейнис чуть повернула голову вбок, чтобы иметь возможность попросту на Дариуса прямо взглянуть. Он извинялся перед ней, улыбался так чарующе-виновато, предлагал ещё вина, видать, предполагая — вполне справедливо, между прочим, — что горло у неё изрядно пересохло. И Вирейнис даже хотела ему ответить. Только что? Что ей было хорошо? Что не стоило извиняться? Что… что вообще она могла сейчас сказать? Все эти неуклюжие слова казались совершенно неподходящими, неспособными описать всё то, что буквально вожглось ей в память. Если секс — это удовлетворение потребности, подобно приёму пищи или сну, то это было… «Такое слово мне неизвестно… хоть сотню языков мне изучить, такого бы не знала…» Почувствовав влажную тяжесть на веках, Вирейнис медленно моргнула, даже не особо придавая значение осознанию, что она молча и скупо пустила слезу, и что это были вовсе не солоноватые остатки пота, хотя он и покрывал её кожу тонким проблеском. Это… казалось сном. Горячечными галлюцинациями, что жрут разум, пока тело пытается справиться с напором болезни — ведь не могли все эти воспоминания, прикосновения и поцелуи быть реальными. Не могла она так долго дышать его поцелуями, поддаваться его жару и отдавать… всё, что у неё имелось. Не могло этого быть, потому что зверь никогда не был доволен, он всегда хотел большего. Но сейчас скотина блаженно нежилась на задворках сознания, не спеша поднимать свою уродливую башку… и сейчас всё было как нельзя более реально. Это пугало. Вгоняло в замешательство. И было настолько прекрасно, что Вирейнис была не в силах не улыбнуться — мягко, едва заметно, можно было даже сказать, что совершенно не свойственно для себя. И глядя пристально в обжигающе голубые глаза, в которых, кажется, не было никакого намёка на сожаление. — Не извиняйся, если только не жалеешь… пожалуйста, — наконец-то прошелестела она, найдя в себе силы на ответ. Медленно и надеясь, что рука от напряжения не дрожит как осиновый лист, Вирейнис кончиками перепачканных в чужой крови пальцев касается ладони, которой Дариус столь нежно решил позаботиться о её теле. Она благодарна, кажется, без меры… и, как ни странно, немного сожалеет о том, что этих следов больше не будет на её коже, — Я… предпочту побыть немного эгоисткой и трезвость разума всё же сохранить… хотя бы ненадолго… Потому что после они напьются вдоволь как вина, так и желания, деля на двоих пламя, которое то ли не желало униматься, то ли с удовольствием пожирало похоть, которой его щедро подкармливали эти двое уединившихся безумцев. Ведь как иначе их назвать после всего того, что произошло? В особенности после того, как с уст потрошительницы сорвалась робкая просьба. — Комната моя огромна и роскошна, но… давит, душит, словно гроб. Могу я здесь остаться? На сегодня лишь… И ночью, во снах своих, видела она не теплоту янтаря, обрамлённого шелковистым золотом, но пронзительный сапфировый холод в белоснежном серебре.
  46. 1 балл
    Моменты, когда натыкаешься на единомышленника, всегда имеют прелестный флёр внезапности — вот ты говоришь с человеком и даже если не ставишь перед собой подобной цели, всё же на подсознательном уровне его оцениваешь и пытаешься вычленить из показанного им суть его души. Такова природа всех живых существ, и не важно, разумны они или нет. Животные будут обнюхивать, следить за языком тела, в то время как с людьми языком-то можно почесать. Но на то они и слова: говорить можно что угодно, порой весьма складно, но слова всё равно остаются словами… в отличие от дел. И видеть, как не просто человек, но тевинтерец — не просто тевинтерец, но генерал, что вёл за собой десятки, сотни и тысячи людей — готов от слов всё же действительно перейти к делу, при этом опираясь на те же ценности, которыми жила Вирейнис, было как раз таким моментом внезапности. Сюрприз, безусловно, но приятный. Это было ожидаемо от Дариуса, уже показавшего, что ему не претит руки замарать в бою плечом к плечу с теми, кто по рангу и положению ему ровней не был. Немного странно, учитывая его статус дипломата и соответственно подвешенный язык, но… может, Моранте попросту был демонически хорош в нескольких аспектах сразу. — Не буду против точно, — протянула она, не особо-то и скрывая неподдельное уважение, с которым она всматривалась в лицо тевинтерца, — Mir ea vir. Таков путь. И он ведь наверняка знал о её природе; о том, что под покрытой лесным загаром кожей било сердце, гнавшее драконью кровь — пожалуй, уж тевинтерцы как раз должны были знать о потрошителях достаточно, в особенности столь высокопоставленные. Дело было не столько в стереотипах о повсеместном использовании магии крови в зловещей северной стране, сколько в банальной логике. Не просто так форма правления в Тевинтере называлась магократией — уж если кто и знал о различных видах магии побольше большинства, так это тевинтерцы. Он наверняка знал и при всём этом сам предлагал ступить в тренировочный круг. Пускай Вирейнис и была ослаблена остаточным воздействием яда, — по крайней мере, так говорили лекари, — даже больной зверь остаётся опасным. Маркус, однако, не казался ей человеком недальновидным: недальновидные так долго не живут, чтобы обзавестись полным комплектом возрастных примет. Потрошительница понимала, что она всё равно будет инстинктивно пытаться себя сдерживать, чтобы не дай Творцы не совершить непоправимое, но… может быть, этот человек знал несколько больше, чтобы сдерживаться ей пришлось поменьше. Она переступает край тренировочного круга, не без покалывания удовольствия предвкушая возможность разогнать кровь. Конечно, всё зависит от той правды, которую в бою желает показать генерал Люций, но Вирейнис как минимум надеется на то, что до реальной крови дело всё же не дойдёт. Её стиль боя — не для тренировок, не для разминок иль потехи. Но отрицать то приятное волнение от перспективы двигаться, не чувствуя, как целитель гневно дышит в спину, воительница не собиралась. Жгучий холодный воздух Морозных гор с каждым вздохом наполняет лёгкие, а Вирейнис… она ждёт. Неторопливо сжимает ладони, настраивая себя не размахивать в бою когтями, словно бешеная кошка. Она ждёт, пристально следя за пригласившим её в круг тевинтерцем, силясь уловить, предугадать удар… Бой так и так не закончится слишком быстро, но сразу на землю падать тоже не особо хотелось. «Никаких тайн. Никакой лжи».
  47. 1 балл
    - Тебе меня понять не получилось, – колдунья улыбнулась лишь слегка, давая выход детскому желанью уткнуть ту носом, старше что была. – Вопрос мой был про то, как избирается для особи душа. Чему из сотен им доступных… (сказать хотела тварей, но голос говорил настырно ей: “Молчи!”) великих столь созданий те изберут один себе сосуд. Я понимаю - каждый уникален. Но чем и как? Вот главной мой вопрос. Постройки все вокруг колдунья словно и не замечает. Чем удивить ее Сестрица захотела? Упорством в том, что эти вот строения она сейчас одна оберегает? Что Магов прошлого хранит здесь пьедестал? То было Морриган отнюдь не интересно. Ей даже показалось на мгновение, что вот сейчас из этих вот дебрей к ним выскачет испачканный по горло Серый Страж, и с криками “А вот и ты, колдунья!” попросит помощи в делах своих геройских. Да что угодно может показаться. Но тишина совсем звенящая стояла. Пока шагали – меньше то давило. Шуршала пыль, звенела сталь, дроздом без совести болотная лишь пела. Но стоило остановиться только – и тут же стало ясно, что из птиц здесь есть один всего лишь ворон, с рогами дивными, а не животных трель. – В какой-то мере… Про него ты знала? – в глазах Яваны ведьма прочитала упрямость горделивую свою. Как на духу – забейся в щели вдруг и на коленях проси о помощи ты ту, что обладает силой. Она бы рада только – душевной доброте магессы завидовать все пастыри должны. И это в их крови. Но дело в том, что Морриган похожа. Завеса тут вдруг рябью покрывалась, и значит что это – понять лишь не могла. Смолчала потому. - Понять хочу сейчас возможно ли (пусть даже с допущением) мне отыскать дракона, сосудом станет что и душу примет. И что за силой надо обладать, дабы склонить на сторону свою. Не думаю, что станут подчиняться воле мага, кто только лишь хорош в своих познаниях. Меня прошу понять: как пакт меж вами этот заключают? При смерти что душа перенесется в один мной выбранный заранее сосуд. И сколько циклов их перемещений? Замялась вдруг. Казалось ей сейчас, она запутает сама свой помраченный разум. Колдунья встрепенулась, пытаясь дать корректный мыслям ход. - Драконица та не похожа на того, встречалась с кем я в Мора времена. Но, коли уж, постиг он эту силу, что смог вдруг душу в зверя поместить… То зверь же этот чем-то знаменит? Пускай сейчас их не столь много в небе, но ведь не каждый к делу же подходит. Я знаю лишь, душа осталась цела, лишь магия покинула тело, что позволяло расстоянье покорять? Или твои слова сложны для дикой ведьмы, которая, как многое уже, наверное, уж скоро устареет? Затихла, глядя на нее. На взгляд, что от луны к глазам метался. Сказать по алым точкам ничего не удавалось с точностью, но все же показалось… Вряд ли. Нет. – Ну, хорошо. А как найти источник можно? Откликнутся ль на магию он вдруг, или все то намного изменилось и тоже устарело для меня? И как понять, что ждет меня за «дверью»? Он шагнула, продолжая путь.
  48. 1 балл
    Эйра тяжело вздохнула, втягивая носом спершийся воздух замшелой таверны, и вновь, как по учебнику, натянула себе на лицо дежурную улыбку, демонстрирующую благоприятное расположение духа и предрасположенность к персоне напротив. К юноше – что на десяток лет моложе – с внешностью совершенно не вызывающей доверия, но, все же, единственным субъектом, судя по всему, способным ей помочь в этой вонючей рыбной дыре. – Зак? – Фарро смаковала буквы, сложившиеся в простое и лаконичное имя, похожее на удар в печень где-то в темном переулке. – И что же ты здесь забыл, Зак? В конце концов, ты верно подметил, что это… - Чародейка хотела быть любезной, а потому, на несколько мгновений потеряла дар речи, чтобы подобрать нужные эпитеты. – … настоящая тихая гавань! Сплошная стагнация – порт, корюшка, соль и камень, неправда ли? Впрочем, мальчишка умен – если не сноровист, то сообразителен. Уже неплохо! Значит, интуиция не подвела ее, и, возможно, из этих торгов что-то да выйдет. Однако колдунья не собиралась расставаться даже с мелким номиналом из своего кошелька из плотной выделанной кожи; в конце концов, эта игра была придумана для всех участников сделки! Эйра не была намерена скупиться на награду, но и платить задарма вовсе не хотелось. – Можешь звать меня Куницей, Зак. – Женщина похлопала его по запястью и наклонилась поближе, чтобы их интимный разговор никто не смог подслушать. Разведчица не сомневалась, что глаз и ушей Аноры хватает в каждом закутке и помойной дыре, куда бы ни сунулась хитрая морда рыжеволосого агента Инквизиции. Она демонстративно выложила на стол несколько серебряных монеток, выложив те в столбик. Если этот разбойник соберется отжать у нее деньги, то она без задней мысли подожжет ему все мягкие причинные места в качестве платы за неосмотрительность. Это подорвет всю миссию целиком, но у нее в запасе было еще несколько планов, которыми можно воспользоваться – не столь изящными, а скорее идущими напролом. Поднять флаг короля Алистера и молиться Создателю, что среди местных жителей мятежники Мак-Тир в меньшинстве. Женщина подперла кулаком щеку и хитро улыбнулась, не показывая зубов своему собеседнику. – Если бы меня интересовала такая мелочь, стала бы я искать его в таверне полной рыбаков да каменщиков? – Вопросом на вопрос ответила чародейка, покрутив в свободной руке одну из серебряных монеток. – Дам тебе совет на будущее. Даже бесплатный! – Эйра хмыкнула, прежде чем начать. – Хотя, об этом позже! Итак, Зак, - Рыжеволосая придирчиво окинула бойца взглядом. Рабочий интерес к выполнению миссии тут же смешался с природным любопытством чародейки; уж больно этот Зак был подозрительным. – Что ты знаешь о политической обстановке внутри Ферелдена? – Снова улыбка. Эйра кладет монетку, с которой только недавно играла, на стол и прижимает ее пальцем к деревянной столешнице.
  49. 1 балл
    Не успел Трейсе войти внутрь как услышал сдавленный крик. “Ну не пытает же он их там в самом деле”. И вправду, за тоже время что мужчина отсутствовал в богадельне ничего не изменилось, ни пыточных инструментов, все живы и здоровы ровно на столько, на сколько были во время его ухода, но этому эльфу и без того удалось каким-то образом вывести этих двух из себя. Теперь пришла очередь отступника, все надежды укрыться он назойливого эльфа рухнули, стоило тому окликнуть “целителя”. Спрятаться “в домике”, как в детстве, точно не получится, и к тому же явно вызовет подозрения, так что брюнету не оставалось ничего иного, как ответить на все интересующие эльфа вопросы. - Присаживайтесь, - повернувшись в пол оборота, обратился к служителю Инквизиции чародей, указывая рукой на один из стульев за столом. - По правде сказать, добавить к рассказу этих бедняг мне нечего, - сразу охлаждая пыл своего собеседника, произнёс мужчина, устраиваясь на стуле напротив. Однако оставлять эльфа в неведении было не логично, ведь он наверняка отправится в ту деревню, точно так же как и здесь разнюхивая что к чему. Пару слов, и остроухий поймёт с чем приблизительно имеет дело, во всяком случае Трейсе на это искренне надеялся, угробить ещё одну жизнь в его планы не входило, по крайней мере сегодня. -Разве что, пару слов по поводу его раны…, - взгляд брюнета на пару секунд обратился на ту самую двоицу, уже снова тихо – мирно играющую в карты. Трейсе пытался подобрать слова, чтобы сойти за обычного костоправа, и не выдать себя познаниями о существах из-за завесы, и прочей магической, неестественной для простого смертного хрени. –Его рана… Любое оружие, любой зверь оставляют следы, а здесь… Не знаю, что это было, но оно прошло его доспех насквозь, словно нож по маслу, и с раной та же история, края абсолютно ровные, и чистые, ничего кроме запёкшейся крови, ничего подобного я раньше не видел, - и здесь чародей, конечно, соврал. Со времён прорыва завесы, он ни раз на тыкался на тела тех, кому не посчастливилось попасться в лапы демонов, прорвавшихся в этот мир благодаря разрывам в небе, именно на них как мог намекал мужчина, эта версия на его взгляд была более правдоподобной, нежели нападение на богом забытую деревушку профессиональных убийц с оружием не оставляющих никаких следов. Но был ещё один вопрос: что заставило жителей злополучной деревни послушно пойти на убой? Демоны страха, отчаяния или быть может, маг крови? С высоты собственного опыта, малефикар склонялся к последнему варианту, это объясняло наличие демонов в округе. Более – менее опытный малефикар способен призвать демонов тени, а учитывая на сколько сейчас тонка завеса, эта задача посильна даже дилетанту, со всеми вытекающими для него последствиями, про контроль чужого разума с помощью магии крови и говорить нечего. При мыслях об этом Трейсе буквально передёрнуло, ведь он и сам ни раз прибегал к использованию запретной магии. Эти эмоции были ему даже на руку: местный костоправ столкнулся с чертовщиной, от которой у не посвящённых мороз бежит по коже, всё это было более чем естественно и как нельзя кстати соответствовало его образу. Обо этом брюнет решил умолчать, а больше сказать ему было нечего, и в комнате повисло тягостное молчание.
  50. 1 балл
    Шов вышел так себе, но главное, что начинка теперь не вывалится наружу, совсем как с фаршированным кроликом или курицей, вот только запекать на огне этого типа Трейсе не собирался. -Минимум три дня полного покоя, иначе шов разойдется и твой дружок растеряет весь свой богатый внутренний мир не успев добраться сюда, – будничным голосом оповестил “проповедника” чародей, одновременно перематывая пациента первым попавшимся под руку тряпьём, ибо сам пациент вряд ли сейчас мог здраво мыслить и орудовать обеими руками. - Помоги перетащить его на койку… Было даже странно, на сколько быстро подскочил со своего места этот мутный тип, желая помочь своему товарищу, впрочем тут же открылась и причина такой заботы. -Как он? Мой брат? Он ведь не умрёт, правда?, – ещё более взволнованным голосом протараторил мужчина, помогая поудобнее устроится своему брату, хотя казалось откуда в этой дыре было взяться удобствам. Разглагольствовать о тяжести ранения брюнет не стал, вряд ли бы хоть кто-то из присутствующих его понял, да и попусту сотрясать воздух желания совершенно не было, в общем как обычно. Все необходимые умозаключения отступник сделал для себя почти сразу как осмотрел попорченную тушку. Раз: к нему притащили не остывающий труп, а значит внутренние органы повреждены не были, два: пациент был в сознании пусть и на грани, а значит потерял не так много крови, три: рана была на удивление чистой и шансов словить инфекцию у этого парня было не так много, хотя всё это была лишь теория. -Жить будет, и раз ты здесь, смотри за ним сам, соседняя койка свободна, – с этими словами Трейсе оставил парочку наедине, отправившись в свою каморку навстречу столь желанному сну, хоть на пару часов, пока не притащили ещё кого. Как это часто бывает, после бури наступило затишье, несколько дней пациенты шли только на выход, и в большинстве на своих двоих, что не могло не радовать. Отступник же смог позволить себе расслабиться и более-менее выспаться, казалось подобная идиллия продлится вечно, но не тут то было. Развалившись на койке, чародей что называется “плевал в потолок” ровно до того времени как услышал командный голос доносящийся из-за двери. Дремоту как рукой сняло. “Солдат, храмовник или стражник”, – мысленно отметил для себя брюнет, ни первому, ни второму, ни третьему он рад не был, но действительность была куда ироничней. Выйдя из каморки Трейсе увидел у входных дверей эльфа от чего на мгновенье впал в ступор. Здесь в Орлее он привык видеть остроухих в качестве прислуги или же бедняг из подворотни, этот же не походил, не на тех, не на других, лишь слова об Инквизиции помогли мужчине понять что к чему. ”Чем быстрее он свалит отсюда тем лучше”, - решил чародей, а потому тут же сдал, играющую в карты парочку, что называется, с потрохами. -Вот ваш клиент, – жестом указав на одного из двух братьев, Трейсе решил провести обход обитателей этого райского уголка, раз уж спокойствия ему теперь не светит. Пусть остроухий объявил свои намерения более чем ясно, отступника не покидало ощущение, что лишь одним допросом этих двух дело не кончится, ибо встреча с сильными мира сего никогда не проходили лично для него бесследно, именно поэтому он предпочитал держаться от всех них подальше. Как на зло, никому особой помощи не потребовалось, не считая раздачи целебных припарок, приготовленных накануне, а потому, когда чародей закончил обход, ищейка Инквизиции была всё ещё здесь, что малость нагоняло нервозность. Чтобы “не мозолить глаза” мужчина вышел на свежий воздух осмотреться. Снаружи не оказалось ни огромного войска Инквизиции, ни даже её маленького отряда, что не могло не радовать, ведь в случае чего удрать от одного эльфа будет куда проще, нежели от нескольких человек, пусть покидать насиженное место отступнику явно не хотелось, нужно было быть готовым ко всему. На дворе был не Волноцвет месяц, пусть и в Орлее, но зима была всё же зимой, из-за чего брюнет довольно быстро заскочил с улицы обратно в тёплое помещение, направляясь в свою келью.
×
×
  • Создать...