Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

Таблица лидеров


Популярные публикации

Отображаются публикации с наибольшей репутацией начиная с 21.10.2019 во всех областях

  1. 12 баллов
    Верная дочь ордена, что связала себя клятвой серого стража, но при виде другой стороны "медали" смогла понять и принять тех, кого так боятся и ненавидят, празднует сегодня день своего рождения! Милая Рени, позволь от лица всех темных обитателей этого форума поздравить тебя с этим замечательным праздником. Знаю, что этот день ты провела вся в работе, не покладая своих сильных изящных рук, и творчестве, но пусть поздравления пробудят в тебе новые силы не только для окончания этого дня праздничным настроением и весельем, но и для творческого порыва. Да, я нашел самую первую аватарку Хотелось бы пожелать тебе радости, что не даст утонуть в буднях и позитивно позволит смотреть на этот мир. Творческого порыва, что не иссякнет и будет рождать те результаты, которые непременно подарят удовлетворение и побудят на новые свершения. Ну и силы духа как для игрока, так и для персонажа, с которой все преодолеешь и всего достигнешь!
  2. 8 баллов
    @Meredith Stannard Хмм… То есть та сумасшедшая баба преисполненная многих достоинств женщина, превратившаяся в итоге в миленькую статую на глазах у всей киркволльской банды и Каллена с Зевраном в придачу – это… Ваша злобная сестра-близнец, с которой вас тайно разлучили в далёком детстве, но всё это время она росла, таясь в тенях и втайне завидуя прекрасной рыцарю-командору, и вот, в итоге, улучив момент, она подменила вас, отманив подальше от Киркволла ложным предлогом… Или нет! Это была та самая сестра-магичка, про которую все мы немного слышали, ставшая одержимой и всё такое. Она подделала свою смерть, а затем, наведя могучих иллюзий… Блин, срочно зовите Варрика, истории пропадают!
  3. 8 баллов
    Учитель был всю жизнь он — отчасти точно уж; учитель он, наставник, пастырь — всё однажды, всё покрылось пылью тех веков прошедших, что болью отзывались лишь в его душе, отвратно осквернённой и Светом до пепла сожжённой. Он знает точно: мертвы все те, кого учил; мертвы все те, кого любил; мертвы все те, в кого он верил сам и вкладывался не то, чтобы нещадно — он строг был, не жесток. От многих и упоминанья не осталось в книгах пыльных — лишь в памяти его все живы, что бережёт он пламенно и страстно, боясь забыть хоть день из тех, кто миру мёртвому принадлежат, телами обратившись в прах. Он их любил — столь многих, что не перечесть за день, другой; он полюбит их всех вновь — то обещает. Не осталось ничего. Пыль, прах и разложенье — вот, что теперь живо и покрыло. И образ в памяти его — не более того. Акула щёлкает зубами вновь и вновь, кривее что морового клинка, и зеленеет под стать Тени самой. — Поют по-разному, скажу тебе я сразу, — он смотрит, не моргая и не веря, что любопытно это стало. Давно не начинал он разговор о том и знаньями не рассыпал пред слушателями благодарными; давно никто не интересовался — с тех самых пор, как отчаянье ужасное ниспало на Храм Тишины, молящий столь бесплодно, как современный мир. — Спеть можно и во сне столь долгом, что тысячелетье незримо вдруг минует единым мигом — и не заметишь ты его ничуть, той Музыкой настолько поглощённый, что неважным окажется вокруг всё. Она прекрасна и ужасна, Она страшна и до боли любима, Она отвратна и противна, Она — прекраснейшее в мире нашем скорбном, что объединит его играючи легко. Любить Её, как Бога, и больно, и отрадно, и жить Ей — точно так же, как любить. Служить Ей — неблагодарно, но… важно. Не добавляет: «Может быть». Он Музыку свою создаст — Ту, что громче, так решает. Ту, Коей не нужен чужой слух. Горит. Думал уж о том, чтобы всех Ею поразить, но долго слишком. Как мир, стеная, выдержит ещё? Трещит же он, печален, изнемогает, так судорожно дышит, как будто умирает — на того, что агония терзает, он похож сейчас — и не боле; и не знает он, что сделает больнее. Он верит в необходимость объединения, в необходимость Бога, что зажжёт огонь светоча вновь. — Тишина мне пела громче всех — быть может, знаешь ты, что Первым был Он? Поднялся Он в огне и славе, как однажды, прорвал могилу Он Свою подземную от прикосновенья моего мерзейшего, когтями землю взрыл и вырвался на волю Он тёмный Свет нести — и два столетья пел Он всем им, но низвергнут был… Он прерывается столь явно в своём повествовании, что можно то назвать «запнулся», как о камень острый. Память его — что чёрная вода, чернее крови же его и гуще во стократ. — Спеть можно и во славу Бога, — продолжает. — И тем занимался я всю жизнь в Его великом Храме, чьё величье ослепляло, покоряло, подавляло иной раз и возвышало над паденьем всяким, не позволяя забыть То, Что важней всего, превыше — Вера то, — раскрывает ведь не тайну — сам смысл жизни он своей. — И пенье разным то бывало — и сокрушительным, поставленным лучшими из лучших, — он вспоминает, как учился сам, но не старается напеть уж: связки стёрты ныне и глухи к воле вновь его, — и шёпотом неслышным обращалось, взывающим отчаянно и кровью или искрой подкреплённым. «Благословен будь, Думат, могущественный и безмолвный, мудрый и таинственный. Приносим Тебе дары, жертву Твоему величию», — взмолятся пусть они, положат подношения свои и колени преклонят пред Ним, что важнее прочих всех. Главу смиренно склонив свою, руки сцепив несокрушимо, пусть молвят же Ему: «Вот наши подношения, о Повелитель Тишины». Пускай положат ладони на землю, что пред алтарём, и трижды произнесут: «Золото и самоцветы, мясо и кровь. Дары Твоему голодному сердцу». Уважит голод то Его — а голоден бывал Он часто. Лицо и руки поднимают пусть к небесам и молят: «О Думат! О Повелитель Тишины! Прими эти подношения во имя Своё! Даруй нам Свою силу и то, что мы ищем!»… И Он услышит… Слышал, — добавляет. В Тени же вновь антипод его эфирный и не отыскать уж ныне, как ни старайся. Искал он и молил отчаянно, бесплодно — но умолчит о том сейчас; он режется о память вновь, и кровь чёрная струится по рукам, предупреждая: «Не хватайся ты столь рьяно», но нет того уж, кто остановил сейчас бы. Умер он вместе со всеми, канул в небытие, исчез, лишь в памяти образ светлый свой оставив, — тот, кто невыносимо дорог был. Смотри на Храм Думата, Бога Тишины, что во снах с вернейшим Говорит… Слова, пусть страстные, ничто есть против Его Воли, ибо Тишина ломает всё взыванье. Крик растворится в Ней, неслышным станет, ибо Тишина всё поглощает. Смотри на Храм Думата — и слышь ты тайну, что хранит. Убойся Бога Моего. — Но не все услышать могут, как и говорить в Тиши — помни ты. Ты спеть способен голосом своим единым, без авлоса у губ иль тригона в руках, в слова простые заплетая смысл верный, но многие — глухи, а к их сердцам воззвать ты должен, их должен ты зажечь своим же собственным огнём, что даровал тебе Бог в великой милости Своей, что Благодатью подлинною одарил. Пускай услышат все — и не сбегут от воли, что несёшь ты, — как заверяет сам себя. — И искру ты тогда зажги внутри, могучей волей сопротивленье всякое сломи — пусть горит алым, красным, точно кровь, ибо без неё порой — никак. Услышать должны все: Бог для всех доступен должен быть, хоть для глухих, хоть для немых, хоть для тех, что в культах погряз ложных и обманных. Помочь всем, спасти их всех и к Богу привести — вот задача того, кто петь желает. Выдыхает негромко Корифей. — Пение — то помощь и прозренье.
  4. 8 баллов
    Часть I ○ Имя персонажа: Tidus|Тидус или Двухголосый ○ Дата рождения: 9:13 Века Дракона, 12-го дня Зимохода ○ Раса: Эльф ○ Род деятельности: Бродячий менестрель и кузнец. ○ Класс и специализация: Разбойник/Механик ○ Способности и навыки: Как говорится, если не хочешь помереть с голоду, то быстро научишься не только искать еду, но и готовить ее. Потому Тидус вполне неплохо умеет готовить, а полуголодное детство научило его настолько экономить полученные ингредиенты, что в ход идут даже очистки. Безотходная готовка, это когда даже из шкурок брюквы тебе сделают полноценный обед и даже на ужин немного останется. Неплохо держится в седле, но предпочитает находиться в повозке, а не чувствовать под своей задницей живое существо. Умеет играть на многих музыкальных инструментах. Природное чутье и любопытство помогают ему быстро обучаться игре на незнакомых инструментах, стоит только понять, как извлекать звук. Но лучше всего у него получается играть на лютне и флейте. Хорошо запоминает мелодии и быстро подбирает ноты. Прекрасно поет, обладая тонким музыкальным слухом, врожденным чувством ритма и приятным тембром голоса. Быть может, конечно, не орлесианский менестрель, но Ферелденцы довольны. Хорошо танцует. Со всяким знатными танцами не знаком, конечно. Говорят, они настолько медленные, что их даже хромой наг смог бы повторить. Чревовещание. Навык редкий, и то верно. Порой его и за магию, и за одержимость принять могут. Приходится объяснять, как да что там устроено. Может как “отправлять” голос на расстояние, так и песни им петь, меняя тембр. Но большая нагрузка на связки это, потому кукла Тидуса больше пяти минут не выступает, а сам он потом почти полдня говорит полушепотом, чтобы совсем голоса не лишиться. Умеет считать до 100. Механика. Тут все просто – создание ловушек (огненных, ядовитых, просто клацающих вашу ногу). Создание бомб различных видов. Первоначальные знания алхимии в рамках необходимых для создания бомб. Обучен бою на кинжалах. Средний уровень навыка. Совершенствуется до сих пор, но не очень рьяно. Неплохие навыки кузнечного дела. Вполне способен починить практически любое оружие и доспех. Может даже с нуля их изготовить, но качество, конечно, будет не шибко хорошим. Он все еще продолжает учиться. ○ Имущество: Телега с лошадью, набор кузнечных инструментов, кошель с деньгами, два кинжала, лютня, кукла-марионетка Ария, пара ловушек на всякий случай. Ну и для того, чтобы в лесу с голода не помереть. Кусок холстины, чтоб в телеге спать. Часть II ○ Внешность: - Рост: 160 см - Цвет глаз: темно-синий - Цвет волос: черный - Общее описание: Эльф. На этом описание внешности вполне можно было бы и закончить, потому что при всем своем разнообразии, эльфы для многих людей одинаковы. Иногда даже кажется, что люди только уши и видят. Хотя, чего уж тут греха таить. Уши у Тидуса отменные. Большие, острые на концах своих, да еще и такие же бледные, как и сам он. Загляденье, а не уши. Спасибо, что хоть к голове хорошо прижаты, а не топорщатся как у некоторых. Но, пожалуй, возьмем серьезную ноту. Итак. Тидус. Светлокожий, точнее сказать, бледный эльф невысокого даже по своим эльфийским меркам роста, худосочный, как и все представители его расы. Волосы у него длинные и черные, чаще всего собраны в высокий хвост и украшены парой-тройкой вороньих иссиня-черных перьев. Виски широко выбриты. Во время работы в кузнице, Тидус волосы заплетает и прячет под платок. Лицо… Ну лицо вроде как обычное. Лицо как лицо. Глаза на месте. нос есть. Рот присутствует. Брови черные, широкие, нос, тот самый, что есть - прямой. А само лицо какое-то острое. Словно кто-то камень обрабатывал долотом, да углы не сгладил. Слишком острые скулы, слишком острый подбородок. Да и взгляд каким-то хмурым кажется. Может то тени играют шутки? Из особых примет много чего назвать можно. И ожоги на руках и спине, и пара шрамов на груди и боку правом. Да у кого их нет? В общем, коль кинут тело Тидуса в одну общую кучу с трупами других эльфов, так его никто и не опознает, наверное. Даже по одежде. Потому что одевается он очень просто и небогато. В общем-то у него и денег не очень много, чтобы тратить их на всякие наряды. Камзол простой, рубаха, штаны да сапоги. Ну еще плащ с капюшоном, чтоб от дождя или снега укрыться. Больше для счастья ничего не надо. Он даже ради выступлений одежде своей не изменяет. Ну, может, только что поярче наденет, коль попросят. ○ Характер: - Страхи и слабости: Боится пауков. Безумно боится пауков. Особенно тех, которые больше кошки размером. Нет, правда, кто их не боится? Не доверяет власть имущим. И боится вести с ними хоть какие-то дела, ведь кинут же. Чего им эльфа не кинуть-то? Еще и страже сдадут. За то, что ты не так шаркнул ногой и посмотрел не в ту сторону. Боится лишиться пальцев и потерять возможность играть. Боится лишиться голоса. Испытывает страх перед работорговцами. Боится демонов и порождений тьмы. Испытывает тягу к алкоголю, но очень быстро напивается. Не умеет писать и читать. - Общее описание: Тидуса сложно назвать серьезным или тихим. Ему нравится веселиться и делиться своим весельем с другими. Но вместе с тем, чужое горе он переживает, как свое собственное. Разделяет его, пытается помочь тому, кому плохо, утереть слезы, протянуть руку, подставить плечо, чтобы на него могли опереться. Он ужасно общителен и может болтать без умолку обо всем на свете, но и слушать других он может внимательно, не перебивая и радуясь каждому вашему слову. Ему нравится слушать. Слушать легенды, слушать истории из жизни героев и простых обывателей. Даже то, сколько дала молока ваша корова - он с удовольствием выслушает. Каждая история - это новая мелодия, новая песня, новое приключение. Пусть и совсем маленькое, но такое интересное. Ему нет разницы, гном перед ним, человек или эльф. Для него все равны. И даже ваша родина для него не имеет никакого значения. Внутри вас течет такая же алая кровь, как и в его венах. Так зачем все эти ссоры и распри на пустом месте? Доброта - одна из тех добродетелей, которой Тидус наделен сверх меры. Он миролюбив до мозга костей, да вот только люди вокруг него, порой, бывают жестоки. С разбойником с большой дороги не договоришься, сколько не старайся. Но эльф никогда первым не нападает. Он позволяет себе только защищаться, максимум, слегка калеча тех, кто решил использовать его как легкий способ обогащения. Он против жестокости ради жестокости. Ему не нравится, когда обижают детей и слабых. Перехватить чужой удар, подставить собственную спину, но не позволить слабому испытывать боль. И теперь, когда мир расколот, когда он погряз в ужасах войн и распрей, доброта кажется Тидусу просто жизненно необходимой и невыносимо важной. Трудолюбив. День в кузнице или день на площади. Утомляет приятно и то и другое. Ему нравится труд, нравится боль в мышцах, а уж деньги, полученные за работу - самое ценное, что может у тебя быть. Вера? О нет. Вера - это не про Тидуса. Он еще в детстве уяснил, что верить можно только в себя и свои силы. Никакая Андрасте не услышит твоих криков, не придет утешить. Она не спасет тебя, не вынесет из горящего дома, когда тьма наступает на город. Только ты сам и те, кто вокруг тебя, могут что-то изменить. Создателю нет дела до этого мира. Да и был ли он на самом деле? Терпение? Бездонная чаша. В отношении себя Тидус стерпит любые грубые слова, подставит другую щеку после вашего удара, а уж дети на нем могут висеть хоть целый день. Даже когда эльф устанет от их игр, он будет играть роль, например… полена. Полено тоже может быть веселым, особенно если позволяет себя катать с горки. Но, как и было сказано выше, терпение его быстро заканчивается, стоит вам начать обижать других, тех, кто слабее вас. Равные-то пусть сами разбираются, чай не маленькие. В общем, найти общий язык с Тидусом легко и просто, а в беде он вас не бросит. Больше-то сказать и нечего, пожалуй. ○ Биография: Родился Тидус в Денериме. В эльфинаже. Где еще может родиться эльф в Денериме? Ладно, может в каком-нибудь доме родиться или в канаве, но Тидус родился в тесной комнатушке под крышей. Мать его родов не пережила, так что остался ребенок на руках у отца своего - Маллора. Отец много не зарабатывал. Менестрелем был. Ходил из города в город, веселил народ песнями и танцами развлекал. Много повидал, многое узнал. Говорят, даже в Тевинтере однажды выступить смог и вернуться на родину. И столь впечатлила его Империя, что и имя сыну своему родившемуся он дал из тех краев. Кто же знал, что смертью Маллору станет то, что казалось ему волшебной сном. Итак, был Маллор менестрелем без кола и двора. Он и в Денериме-то осел только потому, что любовь свою нашёл и жениться решил. Жениться-то он женился, только вот работы найти нормальной никак не мог. Кроме музыки у него ничего и не было. Менестреля ноги кормят, он ходить да слушать должен. На одном месте коль усядешься, быстро всем твои песни поперек горла встанут. Так что, жили они впроголодь. Отец как мог сводил концы с концами, искал любую работу, на которую только был способен. Даже в таверну пристроился полы да столы протирать. Туда же и Тидуса брать начал, как только мальчонка твердо на ногах стоять начал. Но все слегка изменилось, когда Тидуса хозяин таверны отправил в кузню. Кузнецы то ли попросили чего, то ли обед тот платой за услугу был. В общем, оказался мальчишка в кузне впервые. И влюбился. По уши. Звон металла, раскаленные угли, дым, пар. Да как тут не влюбиться? Тидус уже тогда говорливым был, сразу к кузнецам пристал: “ А расскажите”, “А покажите”. Те сначала отмахивались от него, как от мухи назойливой, а потом один ради хохмы и предложил мальчишке молот поднять. Тидус молот, конечно не осилил. Его ни каждый взрослый бы поднял, не то что ребенок. Но малыш устроил настоящее представление, все, как учил его папа. Кузнец, а звали его Одрик, посмеялся конечно, глядя на ребенка да и взял его к себе в кузню помощником и учеником. Эльфам ведь не сладко живется, что в городах, что в лесу. Жаль их было кузнецу. Так жаль, что сердце разрывалось, но что поделать? Еще будучи ребенком, Одрик как-то в беду попал, так его эльф-то и спас. Ворья, конечно, среди них хватало, но и среди людей его достаточно было. Не справедливо то. Разве виноваты они, что эльфами родились? Вот и решил Одрик хотя бы мелочи этой подсобить, научить тому, что сам знает. Авось и жизнь станет лучше, авось не тронет никто мальчонку. Было Тидусу в ту пору уже семь лет. Учился он рьяно, не забывая и у отца перенимать его искусство. А тот навыками такими обладал, которые даже слегка пугали тех, кто впервые с ними сталкивался. Например, мог свой голос посылать то в угол, то за спину, то вообще даровать его тряпичной кукле, которая на руке его сидела да пальцами управлялась. Научил Маллор и Тидуса этому искусству, но просил его хранить в тайне. Потому как магией могли назвать. А кому же хочется с храмовниками разбираться? А потом случилась беда. Пропал отец мальчика. Увели его работорговцы. Правду о том, что произошло с родителем, Тидус так и не узнал. Уснул, поджидая отца, да так и не дождался. Искал он его, опрашивал всех, кто мог хоть что-то заметить. Но никто ничего не видел. Голод настиг мальчика. И если бы не кузнец Одрик, помер бы Тидус с голодухи-то. А тот и подкормил, и одеждой сына своего делился, из которой тот вырос уже. Потому как нравилось ему, с каким старанием этот остроухий к делу подходил. Любо-дорого посмотреть. Не даром кузнец пожалел мальчишку, не даром эльфов любил он и старался помогать им. Вот же оно – доказательство, что эльфы достойны быть наравне с людьми. Тидус не боялся никакой самой сложной работы, не чурался самой грязи. Все ему было интересно, всему он хотел учиться и, самое главное, у него получалось. И все это с песнями да шутками, словно не работа то тяжелая вовсе, а веселая прогулка. Так что, приглядывал кузнец за подмастерьем своим. И когда появился в городе мастер-гном, отправил мальчишку и у него уму-разуму поучиться, денег не пожалел. А тот в долгу не остался. Механизмы всякие показывал, о бомбах рассказывал, даже алхимии слегка подучил. Под его началом Тидус много трудился и участвовал во многих разработках. Даже слегка владению кинжалом его подучил новый учитель. “Для профилактики ранней смерти”, как выразился старый гном-механик. Когда гном покинул Денерим, эльф стал правой рукой правой руки в кузне. Да, вот так, потому как место своего сына кузнец отдать не мог, но и талант прикормыша не признавать было преступлением. О музыке Тидус не забывал. Деньги свои он тратил не только на еду, но и на то, чтоб лютню отца подлатать. И вот уже вечера в доме кузнеца стали еще веселее, чем обычно. Время шло. Когда исполнилось Тидусу 17 лет, поползли слухи, дескать Мор новый идет. Да кто ж в них верил-то? Мора-то вон сколько времени не видели, с чего бы ему снова начинаться. Мож его даже никогда и не было. Мора этого. Стоит ли говорить, что случилось в итоге? Денерим горел. Денерим кричал, корчась в агонии и зовя на помощь. Гибли защитники и простые люди. Улицы становились тесными от мертвых тел. Тидус потерял все, что у него было. Кузнец и его семья погибли, кузня исчезла в пламени, а сам он познал настоящий кошмар наяву, глубокими шрамами прошедший по его душе и телу. Он преследует его во снах и до сегодняшнего дня. На его глазах умирали люди. Те, кого он знал. Кто-то хорошо относился, кто-то не упускал случая его ударить или словом обидным обложить. Но они были живыми. Были живыми до того момента, как улицы превратились в кровавое месиво. Этим монстрам, порождениям тьмы, не было разницы ребенок пред ними или статный воин. Они уничтожали все, что оказывалось у них на пути. Архидемон пал. И пока героя чествовали, жители пытались собрать осколки своих жизней заново. Упаковав инструменты, которые он нашел на пепелище, Тидус покинул город. У него больше не было дома и места, куда он мог бы вернуться. Последующие годы прошли в дороге. Прибился Тидус к группе бродячих артистов, быстро стал среди них своим. Много путешествовали они по Ферелдену, устраивая представления в деревнях и небольших городах. Веселили народ своими умениями, дарили им музыку, а иногда, когда в деревне не было своего кузнеца, подрабатывал Тидус, делая косы и лопаты. А когда время было, учили эльфа с кинжалами лучше управляться. Артисты ведь тоже вкусная добыча для разбойников придорожных. В пути Тидус сделал себе куклу, чтобы она могла говорить за него. Выглядела она совсем не так, как кукла его отца. Была она не тряпичной, а деревянной, с кучей маленьких шарниров, грузиков, противовесов и нитей, привязанных к кольцами. Научил он ее ходить, танцевать. Много тренировался, прежде чем впервые показать ее людям. Назвал ее Арией. Именем матери своей. И стала она ему лучшим другом. Мир даже после конца Мора не выглядел спокойным. То тут, то там вспыхивали конфликты. Все, к чему успел привыкнуть Тидус - рушилось и терялось. Круги пали. А затем и небо разверзлось, извергая из себя чудовищ. В то время Тидус вместе с труппой был на границе Орлея. Небо, расползающееся над головой,. Сердце замирало от ужаса, стоило только поднять голову. Мир уже не станет прежним. И слухи о Вестнице… Они отлично ложились на песню, но разве можно верить в кого-то, кто так далеко. Мир надо спасать самим. Надо только найти способ. Часть III ○ Пробный пост: Тему задаёт ГМ после основной проверки анкеты. ○ Связь: ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Три игры с дополнениями (кроме Големов и чего-то еще непереведенного), комиксы, кажется, на данный момент - все, книги тоже, кажется, все. Но есть проблема с памятью (без шуток, она реально очень плохая), поэтому я часто путаюсь в событиях. А даты, имена - для меня вообще ужас, покруче любого демона. Но википедия выручает. ○ Пожелания: Хотелось бы быть полезным в сюжете. Найти соратников. Спасти пару деревушек и кучу детей развеселить своими навыками. Хм, всегда мечтал побывать в Тевинтере, но работорговцы падали в обморок от бомб раньше, чем успевали меня поймать. Ах да, еще бы не отказался бы пожать руку Герою Ферелдена. Знаменитость, как никак. Да еще и кровей благородных. И слоны! Хочу увидеть тевинтерских слонов! Вы когда-нибудь видели их? Я нет.
  5. 7 баллов
    Часть I Имя персонажа: Morin/ Моринь, Белка (просто у Лиса должна быть Белка), Мор (обидное), Мори; Дата рождения: 9:17 Века Дракона 23 Первопада Раса: человек; Род деятельности: взломщица, вор, охотница; Класс и специализация: разбойник, следопыт; Способности и навыки: - хорошо стреляет из лука; Отец Моринь был деревенским охотником, поэтому одним из занятий девочки была охота в местных лесах на мелкую и среднюю дичь. Впервые она взяла лук в 10 лет. Тогда тетива отцовского оружия была очень тугой, совершенно не поддающейся девочке, из-за чего девочке был сделан собственный, короткий лук, что был податлив и удобен для нее. После гибели деревни она не забросила первое оружие и продолжала совершенствовать свои навыки в управлении тетивой и стрелами. - свежует дичь; Разделка тушек животных - постоянное зрелище, которое ей приходилось видеть в лесах. Отец не только не скрывал от своей Мори подобное действо, но и учил девочку снимать шкурки с животных. - поет; Мурлыканье мелодий себе под нос нельзя назвать хорошим пением, но от ее колыбельной и песенки про соловья еще никто не закрывал уши в ужасе. - знает травы и может готовить припарки; Вечера она проводила за столом с мамой, наблюдая, как женщина усердно молола травы в порошки, создавая из этой пыли припарки, что способны были остановить кровь, облегчить боль или избавить от насморка. - хороший следопыт; Выслеживать животных и людей она умеет. Распознавать и искать дичь научил отец, а вот идти по следу двуногого гуманоида обучал уже Лис. - умеет оказывать первую помощь; Лечить серьезные раны ей не дано. Пусть этим занимаются профессиональные лекари и целители. Но остановить кровь, перевязать раны, приложить одну из своих мазей, она сможет. - хорошо лазит по деревьям и прочим ненадежным поверхностям; Залезть на самую верхушку и не упасть вниз от головокружения? Моринь это умеет и активно практикует, но теперь сильные стволы и шероховатую кору ветвей заменили крыши домов, по которым она скрывается, забирая очередную добычу из комнаты зажиточного горожанина. - вскрывает замки; Железка, железка и остренькая железка? Только не для девушки! Она прекрасно знает, какая из отмычек подойдет к этому, с первого взгляда, надежному замку. - навык тихого передвигается; Тихой поступью она способна преследовать человека долгое время, примечая все его блестящие украшения и дорогие одежды, чтобы он сам привел ее к своему дому и “указал цель”. Конечно, самым лучшим бесшумным ходоком остается Лис, но Моринь тоже не отстает от него. - владеет акробатикой; - навыки выживания; Развести костер и сложить себе хижину из веток девочка легко сумеет. Имущество: - тисовый лук, стрелы с оперением из птицы; - пара кинжалов; - набор самодельных отмычек и вороток; - небольшой кошель с монетами (на первое время); - тканевая маска, закрывающая нижнюю часть лица; - походный плащ от непогоды; - маленькая жемчужина; - лекарственные травы и несколько деревянных баночек с мазями; - запасной комплект одежды (платье простого кроя серого цвета с пояском). Часть II Внешность: - Рост: 166 см; - Цвет глаз: серый; - Цвет волос: пшеничные (светло-русые); - Общее описание: Внешностью приятной природа её не обделила, наградив русой косой, симпатичным личиком, да стройным станом. Впрочем, первое, что бросается в глаза при встрече, это вовсе не милое личико и приветливая улыбка, а её исключительная живость и подвижность. Моринь не из тех, кто может долго усидеть на одном месте, движения её быстры и вместе с тем легки и пластичны. Черты лица у Моринь приятные, с плавными линиями и светлая кожа персикового оттенка. Впрочем, несмотря на всю её светлость волос и кожи, брови и ресницы у Моринь достаточно темные, выгодно выделяющиеся на персиковой коже и на фоне светлых радужек. Большие серо-голубые выразительные глаза украшены длинными ресницами, прямые и густые темно-русые брови, внимательный и заинтересованный «распахнутый» взгляд. Прямой нос чуть вздернут, губы большие и в меру пухлые с прямой линией смыкания, уголки губ чуть опущены, подбородок средней длины, закругленный. Очень бывает эмоциональна в плане мимики. Иногда ее брови идут “вразлет” или де смыкаются вместе, а улыбка становится чуть ли не шире ее собственных ушей. Маленькие и от природы аккуратные ладони не лишены изящества, но кожа не гладкая как у многих девушек её возраста, а грубая и мозолистая, явно намекающая на то, что обладательница данных рук никогда не чуралась физической работы. После ее побега из горящей деревни кожа еще больше загрубега из-за постоянного применения лука и натягивания тетивы, а также необработанных рукояток кинжалов. Тело пропорционально сложено. Она не мощная, но и хрупкой девушку также не назовешь. Телосложение жилистое, подтянутое. Не смотря на внешнюю хрупкость, постоянные физические нагрузки во время Мора и тренировки, полученные от Лиса, дали свои плоды. Из-за постоянного использования лучка плечевой пояс девушки очень хорошо развит, а многочисленные путешествия и неприятности взрастили в ней выносливость и ловкость, а также бегать. Носит легкую тканевую куртку поверх хлопковой рубахи, коричневые льняные штаны и кожаные сапоги. На поясе ремень с прошитыми тканевыми сумками, в которых покоятся травы и мази, а на предплечьях наручи для защиты от острой тетивы от тетивы. Под сумками в секундной доступности спрятаны два кинжала, которые можно легко извлечь за рукояти и нанести удар. На спине у Моринь постоянно закрепленный кожаным ремнем через плечо колчан со стрелами и простой сайдак с луком. Есть также простой мешок, где таятся полезные вещи.. Волосы постоянно заплетены в косу, но иногда девушка их распускает. Страхи и слабости: Разделать дичь? Легко! Приготовить дичь? Хорошо, но лучше не стоит. Матушка постоянно качала головой, когда ее чадо доставало из печи уголек, который был ее фирменным рецептом хлеба. И по сей день готовить девушке не позволяет эльф, которого она много лет назад уложила одним лишь кроликом на костре. С тех пор навыки Моринь стали лучше, но нормы в травах и соли она не знает никакой! Крынка молока может отправить в нокдаун девушку надолго. Очень боится любую ползучую тварь, что может заползти на ее ногу или же свалиться с ближайшего сука. Впадает в панический ступор, когда видит порождений тьмы. Имеет слабость к красивым блестящим белым камням, поэтому часто огребает от Лиса за свою слабость. Но, стоит сказать, белую жемчужину ей достали для успокоения души, которую она таскает в маленьким мешочке, лелея минерал с подозрительной нежностью. Общее описание: Любопытна и любознательна. Легко обучаема и наблюдательна. Алчна до всего неизвестного, нового. Бывает очень упорной и даже упертой. Иногда может валиться с ног, но продолжать идти к своей цели, игнорируя все, что только можно игнорировать: сон, еду и чужое мнение. Так было с ее наставником, которого этим и покорила. Моринь создает впечатление приветливой и доброжелательной девушки. Веселая и непринужденная в общении, она открыто улыбается даже малознакомым людям, умеет вести себя сдержанно и находить общий язык со многими, но вместе с этим бывает язвительна, саркастична и эмоциональна в общении. Изредка ругается и показывает неприличные жесты. Все зависит от ее настроения и ситуации. Она умеет хранить чужие тайны и, что немаловажно, вдумчиво слушать собеседника, не только воспринимая передаваемую устно информацию, но и обращая внимание на изменения интонации и мимики. Внимательна в целом, а в разговоре — особо. Рассказчику не придется жаловаться, что в лице Моринь ему достался плохой слушатель. И очень часто ее внимательность играет во благо, когда речь идет о возможном объекте для дела. Моринь легко откликается на чужие беды и стремится помочь, порой совершенно незнакомым людям, а также постоянно втягивает в чужие неприятности не только себя, но и Лиса, что не раз высказывал ей возмущение, но ничего поделать с подобной чертой ее характера не мог. Легко смущается, чем постоянно пользуется ее спутник, вгоняя девушку в краску. Заботливость и чуткость в ней успешно сочетаются с трезвой рациональностью. Так чтобы накормить ближнего, она не отдаст последний кусок хлеба, но может его разделить или приложит все усилия, дабы раздобыть больше еды. Моринь остро реагирует на откровенную несправедливость и ущемление каких-либо прав более слабого в её глазах существа. А еще девушка любит сидеть на столе, скрестив скрестив ноги, а также на крышах и деревьях. События последних лет пусть и вытравили из Моринь детскую наивность, но все же не сумели полностью её изменить, лишь внесли свои коррективы, делая девушку менее доверчивой к посторонним людям. Очень обижается, если ее имя сокращают до ненавистного слова “Мор”. Душевные раны от потерь близких, а также постоянных скитаний и жутких тварей, от которых ей приходилось спасаться (не только от порождений тьмы), заставили бояться и вздрагивать при упоминании событий десятилетней давности и иногда видеть кошмары. Биография: 9:17 Века Дракона. Родилась в небольшой деревне на юге Ферелдена. Семья у Моринь состояла из трех человек - отец, местный охотник, мать, травница и врачевательница, и Моринь. С детства девочка разрыва день между двумя родителями: первую половину дня она проводила на охоте с отцом, училась стрельбе и разделке дичи, а ближе к вечеру девочка осваивала науку матери. Честно сказать, охоту Моринь любила больше, чем искусство травничества, но и то, и то она принимала с благодарностью и великим усердием, так как знала, что от этого будет зависеть ее дальнейшая жизнь и что ее родители не смогут постоянно оберегать свое чадо. Но девочка представить себе не могла, насколько она окажется права, к горькому сожалению как Моринь, так и ее родителей. ‎9:30 Века Дракона На Ферелден обрушился Пятый Мор. Дом Моринь эта беда не смогла обойти стороной. Сначала в Остагар ушел отец, призванный в армию короля, а через восемь ночей ее подняла из кровати жутко напуганная мама, сообщив, что на них напали чудовища. В тот момент охваченную паникой девочку самая родная ей женщина выволокла на улицу, вручив лук, сделанный отцом, и погнала в лес. Сама мать, будучи на сносях, была обречена своим состоянием, о чем убитая осознанием этого Моринь знала. Сопротивляться дочь охотника не стала, пусть ей хотелось остаться рядом с мамой и защищать от порождений тьмы, но бежать - было последней просьбой или даже приказом от матушки. После долгих скитаний по лесу и непрерывного скулежа от своей беспомощности девочка вышла к деревне, что была севернее ее собственной, куда кровожадные твари еще не добрались, но ситуация уже накалена до предела. Просить помощи, как оказалось, бесполезно, а работу никто не давал ребенку. Девочка могла бы добывать себе пропитание в лесу и продавать освежованную дичь, но, как было ожидаемо, в предчувствии Мора вся живность резко исчезла из лесов. Необходимо было двигаться дальше от орд порождений тьмы, что было правильной тактикой. В вечер перед уходом она неудачно, не желая того сама, была втянута в драку, в ходе которой был поломано ее единственное оружие и сокровище - лук. Причиной ее беды стал молодой эльф по прозвищу Лис или “вонючий эльф”, как его звали оппоненты. Лучница пристала к нему и благодаря своей упертости, и жалостливых слов сломила Лиса. Моринь добилась того, чтобы потеря была возмещена. На следующий день мужчина принес ей отличный лук, что был намного лучше старого, но только на этом ее приключения в этой деревне не закончились. Злосчастный лук оказался краденым, что сразу выдало род деятельности рыжего эльфа. Только как она не объяснялась с местным оружейником, что приметил свою вещь на спине девушки, ей никто не поверил. В мирное время наказание было бы менее жестокое, но тогда ей грозили отрубить руку. От страшной участи остаться калекой ее спас тот же Лис, у которого, видимо, взыграла совесть. Сбежав вместе со спасителем, девочка обрела спутника в этих землях. Пусть эльф и не хотел брать ее с собой, проявляя упертость, девочка была более упертой, почти заставив Лиса принять ее. Стоило признать, что по приходу к месту поселения людей эльф и сам к ней привязался в пути, поэтому уже передумал оставлять ее. Так и появилась эта парочка путешественников, а позже и парочка напарников. Оказалось, что Лис не только может воровать луки, но и вскрывать замки, драться на кинжалах, создавать яды и ловушки. Последним двум пунктам в его профессиональном списке он ее учить отказался, но вот остальному стал обучать, взращивая в ней хорошего воришку и взломщика. Поначалу Моринь отказывалась красть у людей и активно осуждала эльфа за это, частенько выводя его из себя. Но после многочисленных отказов в работе за еду и постоянного урчания в животе девочка переменила свое мнение о занятии ее нового друга. Родители учили Моринь быть честной, но, как постоянно говорил ей эльф, время честных прошло, уступив первобытному, в котором есть лишь одна цель - выживание. Пока в землях Ферелдена бушевал Мор, Лис и Моринь постоянно перемещались, сбегая от порождений тьмы. В немногочисленных деревнях они брали все необходимое и уходили. Былавло, что разбойники обворовывали купцов, безбожно задирающих цены на свои товары, пользуясь безвыходной ситуацией. Тогда они отдавали добычу жителям, оставляя себе лишь самое им необходимое. Лис и Моринь не двигались в хаотичном направлении, гонимые сбродом то порождений тьмы, то “патрулями”, жаждущими нажиться на беженцах. Их путь пролегал на запад, в Орлей. Как бы эльф с девочкой не старались двигаться быстро, граница была пересечена лишь к середине 30 года Века Дракона. Остаток Пятого Мора и последующие десять лет они промышляли в Орлее. Основным видом их занятия был обнос домов зажиточных жителей Орлейских поселений. Пусть и дело их было далеко не самым честным, пара придерживалась нескольких правил - воровать лишь у богатых, отдавать прибыли от сбыта нуждающимся в этом, не убивать ради наживы. Также они часто меняли города, чтобы не быть пойманными. Навыки Моринь совершенствовались с каждым новым делом, уже не оставляя за собой никаких следов, как и ее напарник. В Орлее Моринь провела десять самых ярких и интересных лет своей жизни, но, как это бывает, северянку стало тянуть на Родину. Все эти года лучница постоянно вспоминала про Ферелден, рассказывала про отца, который остался там, и жаловалась на тягу к родным просторам. Лису это не нравилось. Он не хотел, чтобы в голове девушки селились такие неудобные для него мысли, и не хотел покидать богатый и роскошный Орлей. Но молодую девушку уже ничто не могло остановить. Она вспомнила об отце, который, пусть и маловероятно, но мог выжить и сейчас жить где-то на просторах ее родного Ферелдена. Если бы не нежная любовь к его протеже, Лис отпустил девушку одну, но теперь он так поступить не мог, а потому вместе с ней оставил опасное и интересное дело, отправившись за ведомой родными ветрами Моринь. В самом начале 41 - го года Века Дракона воры возвращаются в Ферелден. Девушка не знала, где искать хоть какие-либо следы отца, но сейчас ее тянуло лишь в одно место. Ее деревня. Родные леса, родные улочки, родная хата - дом, который превратился в призрака прошлых лет. Предавшись воспоминаниям, она снова не смогла сдержать слез. На этом месте не осталось ничего, что напоминало бы о прошлых счастливых моментах, а лишь осталась та ночь, что застыла навсегда в этом крае. Пребывать здесь было незачем - они двинулись на юг. Но судьба - злая и непредсказуемая женщина. Спокойная дорога - миф и фантастические байки для этой страны. Разбойники и дикие звери, выскакивающие на дороги, пугая своими клыками простых путников, не самая страшная проблема Ферелдена. Огромная Брешь, армии тварей с неизвестным красным минералом, порождения тьмы, маги вне круга и гражданская война - вот их кошмар наяву. В такие моменты скрытность и быстрота - лучшие способности, которыми только могли они обладать. Как и во время бушевания Мора, им пришлось избегать полчищ монстров и бежать из разрушенных деревень. Через несколько недель уже и охотной до родного Ферелдена Моринь дошло, что это место домом уже никогда она назвать не сможет. Но в Орлее ситуация была не лучше, а бросаться из огня да в полымя уже не имело смысла. - Ну, Белка, втянула же ты нас в жопу, - произнес Лис, наблюдая за тем, как шипят и трещат угли в костре при его механических манипуляций длинной веткой. - В Орлее эта “жопа” тоже не менее большая, так что нечего меня обвинять, - девушка прислонилась к дереву и обиженно посмотрела на эльфа, завороженного результатом своих действий глядящего прямо на языки пламени. Тот, словно почувствовав, переключился с костра на нее, недобро сверкнув янтарными глазами в полумраке. Моринь сама понимала, что сорвалась в Ферелден не в свете самых подходящих событий, из-за чего они очутились между молотом и наковальней. Обиднее всего было осознавать, что, вернувшись в Орлей, они попадут в не менее тяжелую ситуацию. Все страны сейчас стонали и выли из-за красных язв на теле, где красный цвет не был кровью, а чем-то похуже. - У нас не так много вариантов, чтобы хоть как-то выжить здесь, но они есть, - все также не отрывая от нее взгляд вещал эльф. С их навыками они точно пропасть не должны. Другое дело, что сейчас всем и так тяжело, а появление воришек только усугубит ситуацию крестьян, если Моринь и Лис начнут промышлять. И, почему он пришел к такому выводу, не попадались им еще холеные и упитанные ферелденцы, на чьих пальцах блестели кольца, а стол ломился от дичи, - Больше всего меня волнует то, что мы до сих пор ничего не стащили, - решил перевести серьезную тему в шутку мужчина, наблюдая как лицо Моринь приобретает оттенок возмущения. - А не кажется ли тебе, что сейчас нам пора обратить внимание не только на твое превосходное умение вытаскивать дорогие украшения и оружие из под носа господ орлейских и ферелденских, а еще, скажем, - она театрально прикоснулась пальцем к подбородку, выжидая паузу, - обратить внимание на нужды других? - Нужды? А мы все средства, которые получали за нашу добычу, оставляли себе? Что-то я не помню, когда в последний раз мой кошель был доверху набил золотом. Мы этим и занимались, милая, здесь же все поголовно либо беженцы, либо бедные, либо эти из Инквизиции, но их грабить тоже нельзя, - отчитывающим тоном парировал претензии девушки вор. - Помощь, милый, - предельно ласково она произнесла последнее слово, отвечая на наглость Лиса наглостью, хотя, судя по его довольной ухмылке, он опять хотел именного этого, - Предложить свою помощь. Я могу охотиться, ты можешь создавать прекрасные ловушки и яды. - Ха! Или же мы могли бы напроситься грабить склады этих “красных фонарей”, - сказал и тут же пожалел, потому что увидел заинтересованные глаза спутницы, - Эй, Белка, я шучу! Мы не полезем туда. Да и что там брать - все в этом минерале. Вернемся тоже сияющими и красными. - Но мы можем предложить свои услуги той же Инквизиции. Они сейчас являются единственным оплотом справедливости и надежды на следующий день, - зевая, пробормотала Моринь - Ааа, - протянул он, - так ты не флиртовала с тем солдатом, а добывала информацию. С одной стороны я рад, потому что ревновал бы жутко и сломал тому парню руку, но, с другой стороны, скучно. Ладно, Моринь, спи, а я побуду на страже. Через три часа сменишь. - Угу, - проигнорировав его шуточное замечание, лишь ответила она, поудобнее устраиваясь у ствола дерева, подкладывая мягкий плащ себе под голову. Лживое согласие девушки он знал уже давно, смирившись с тем, что сегодня ему придется сидеть до рассвета, потому что Моринь через три часа поднять эльф уже не сможет даже с бубном в руках. Часть III Пробный пост: Готов вкалывать. Связь: Ваши познания во вселенной Dragon Age: Игры и пара книг. Пожелания: Хотелось бы найти шумную компанию и целую кипу эпизодов!
  6. 7 баллов
    Единожды пожелавший, не отвергнешь больше — твердит, не замолкая, точками и высоким постукиванием — так дробью по дощечке выбивают о помощи сигнал, — до зажмуренных глаз, до черно-белых полей перед глазами — шахматных или? — и становится терпко, и становится высоко, и становится красиво. Настолько красиво, что такую красоту может себе представить лишь раб, лежащий в канаве — с загнивающими, чернеющими отрубленными руками, — он нарисует себе сказку, невиданную доселе никем, только его собственную, и она ляжет узором на холодные липкие камни — узором из его крови и гноя, красоту которого не сможет заметить никто из приглядывающихся. Тишина — подавляющая, Тишина — Мать, и Отец, и Брат, Тишина — гнетущая и легкая, безукоризненная и полная. Но Красота может быть и в Тишине. Что может знать Красота о том, что такое петь? Безотчетно Киран чувствует, как дрожь бежит вдоль позвоночника — слова сказанные, почти воспетые, настолько нежные, настолько простые в двойственном ключе искусных сигналов, простреливают, как накаленное молнией железо — и что-то осторожной, мелодичной трелью отзывается в гортани — беззвучно, — тянет, свистит и въедается — чувство, ранее необъясненное, возникающее в прошлом лишь когда Киран видел... молебны. Поющие голоса — лишь вместе достигающие нужной черты, — и дым, и огонь, и жертвы — веточки можжевельника и ладана, — сила, направленная не туда, сила, вызывающая тоску растратой, сила летящего к солнцу сокола, сила беломраморных отпечатков стоп в грязи — сохраняющих себя и через миг, и через мир, — сила горящих лиц и пылающих сердец — но пылающих лишь друг в друга, от единения, от чувства принадлежности, важности, нужности, желанности, полезности — именно это и нужно, но не для того, что, но не для того, кто. Он мог бы так один — он знает, но пел лишь зверям, но вверял колокольный звон только ушам птиц, их умным глазам, их направлениям, четким следам, которые знают, куда ведут — он был куницей, не превращаясь в нее, он был волком, он страгивал литые колокола в заброшенной церкви, и звери собирались к стенам — стояли и смотрели. Стояли и смотрели. Он пел им глазами, как пастве, как тем, кого нужно отмолить перед небом, перед жизнью, перед смертью — а на следующий день пожар накрыл лес вздохами пламени — и не стало ничего. Черным-черно, черным-черно. Доступно ли такое? — правильно ли, что мир нынче перевернулся с крыла на крыло, с пения на хрип, с Богов на Жрецов? Доступно ли, чтобы Жрец жил без Бога, не повиновался воле крошащей, а шел, выбирая свою дорогу сам, чем-то занимался, помимо небесных дел, поставил во главу своей жизни не Бога своего, а себя, надев на голову венец, на который раньше не смел даже дышать? Доступно ли, что мир, соврешив новый виток, вновь поднимается на ноги — исхлестанный, изрезанный, сильный мыслею да не потеряет волю, а потеряет терпение? Доступно ли, что все-таки то, что было Волей, Рукой и Действием, пришло, чтобы поставить внетенный мир на колени — туда, где ему и положено быть, — перевернуть его, как нашкодившего ребенка, и петь заставить — петь, сто тысяч раз на двести, чтобы наказание въелось в кожу и отпечаталось солнечными знаками на костях? Доступно ли, чтоб все ради Них, а не ради нового Себя? Слушает Киран — жадно, внимательно, точно, как вострый нож, впитывает все, раскладывает в сознании — веером, четкими стеками, в идеальный, нерушимый порядок, — сам не двигается, лишь смотрит завороженно, чуть только не приоткрыв рот, на Корифея, что стоит перед ним ниц и все равно выше, смотрит — и говорит взгляд «дай мне больше». «Дай мне пищи». — Пение — помощь, — кивает аккуратно, будто боясь что-то повредить вокруг. — Но как научиться? Как им помочь? Как помочь матери защитить нас? Как помочь Вам?
  7. 7 баллов
    Часть I ○ Имя персонажа: Eva Orrick / Эва Оррик. За свою печальную (но кому как) репутацию получила не очень лицеприятное прозвище “Гиена”. Естественно, напрямую к ней подобным образом никто не обращался. ○ Дата рождения: 25 Волноцвета 9:11 Века Дракона ○ Раса: Человек. ○ Род деятельности: Эва - представитель знатного рода, а именно - младшая дочь лорда-канцлера Тантерваля, города Вольной Марки. ○ Класс и специализация: Класс: разбойник; Специализация: Дуэлянт. ○ Способности и навыки: Так как Эва воспитывалась не просто в богатой семье марчанских аристократов, а была одной из детей Джоффри Оррика, то и имеет навыки, которые подобает освоить дамам ее сословия и, соответственно, возраста. В первую очередь, с малых лет ее обучали светскому этикету и культуре ведения переговоров. Воспитание всегда первое, что бросается в глаза при знакомстве с любым представителем знати. Также, как именно подобрать правильные и красивые слова. Аристократ обязан разбираться в благородных напитках, сортах вин, что Эву тоже стороной не обошло. Умение вести переговоры плавно перетекло в некое актерское мастерство. Ей нравилось играть определенную “роль” с тем или иным человеком, превращаясь в того, кого хотели видеть перед собой. Удивительно, но при этом собеседник раскрывается и проникается пониманием к тебе гораздо быстрее. Правда, если потом выясняется, что Эва лишь притворялась, почему-то оставался не очень довольным, даже не оценив, с какой щепетильностью Эва к этому делу подошла... Естественно, в перечень подобных умений входила игра на некоторых музыкальных инструментах, среди которых Эва отдавала предпочтение флейте. Если коснуться еще умений, которые прямо или косвенно касаются музыки, то леди Оррик с детства обучалась традиционным и народным танцам Тедаса. Приемы - дело нередкое, поэтому показать свое танцевальное мастерство она просто обязана была. К этой же категории можно отнести ее талант к пению, который также развивали с самых ее малых лет. Помимо подобных увеселительных занятий, Эву лучшие городские учителя обучали грамоте, чистописанию, истории, теологии, другим приуроченных к этому наукам, а также способствовали ее изучению других языков Тедаса. Отец семейства ждал и видел, что дочь, на которую он возлагал определенные надежды, выйдет замуж за статного иностранца. Ну или хотя бы пощеголяет своими глубокими познаниями перед тем, кого родители выберут из марчанской знати. Помимо этих знаний, учителя даровали и остальные, которые положено знать дамам ее статуса и рода. С подачки отца, да и с пожелания самой юной Оррик, ее семьей были наняты лучшие фехтовальщики Тантерваля, собственно, чтобы передать это самое мастерство марчанке. Она достигла достаточно больших успехов в сражении парным оружием, а также стрельбе из лука, что сделало ее, наверное, одним из лучших лучников из семьи Оррик. Но не все же заниматься тем, что навязывают того определенные правила, няньки и родители, правильно? В качестве хобби, чтобы иногда отвлекаться и отдыхать, Эва выбрала садоводство. А именно, выращивание и уход за редкими и экзотическими цветами для их краев. Большую часть времени тренировки проводились именно в саду, поэтому, почему бы не сделать обстановку вокруг себя во время еще одного полюбившегося занятия более комфортной. Верховая езда не обошла Эву стороной, и для пущего эффекта она часто совмещала эти занятия с боевыми тренировками. Это послужило тому, что и в седле она вполне может управляться с оружием, как клинками, так и луками. Втайне от родителей и нянек, изучая лишь литературу и используя самодельные для того материалы, Эва увлеклась таким непростым искусством, как вскрытием замков и установкой ловушек… Что ж, успехов она в этом достигла ценою испорченных нервов взрослых и поломанных замочных скважин и сундуков. ○ Имущество: Одежда: Рубашка: Кремово-белый хлопок, длинный рукав с оторочкой. Жакет: Черный кожаный жакет с бархатным цветочным орнаментом, застегивается на большие серебряные пуговицы, украшен и укреплен полосками более грубой кожи; рукава по локоть, сделаны из бархата, украшены окантовкой из черных и белых лент, закрепленных декоративным черным шнуром с белым жемчугом. Перчатки: Черные бархатные перчатки с манжетами из черной кожи, отороченные черным лисьим мехом, белый декоративный шнур на запястье. Штаны: Черные кожаные узкие брюки. Сапоги: Черные кожаные сапоги до колен для верховой езды на каблуке средней высоты. Ремень: Коричневый кожаный пояс с серебряной пряжкой и двумя петлями для крепления оружия с правой стороны. Накидка: меховой плащ из черной лисы с капюшоном, украшенный серебряной тесьмой и пуговицей. Также, не смотря на скорую капитуляцию из города, слуги успели прихватить пару сундуков с платьями и обувью Эвы. Оружие: Парное оружие: Стальная спата с гравировкой герба Тантерваля на яблоке; вспомогательный кинжал с более коротким клинком в левую руку, также из качественной стали. Дальнобойное оружие: длиной примерно в рост Эвы гибкий лук из цельного тиса с качественной шелковой тетивой. В комплекте колчан с двадцатью ясеневыми стрелами со стальным наконечником. Дополнительно: стальной мизерикорд, который Эва носит либо на поясе, если снаряжение походное, либо под подолом платья, прикрепляя к ноге специальным тонким ремешком. Прочее: Набор отмычек для разных замков. Часть II ○ Внешность: - Рост: 175 - Цвет глаз: голубой - Цвет волос: темно-каштановый (почти черный) - Общее описание: Исходя из вышеперечисленных навыков и опыта Эвы, хочешь не хочешь, станешь ловкой и гибкой в движениях, сильной и подтянутой. Не смотря на достаточно внушительный рост для девушки, это никак не умаляло ее грациозности в движениях. Походка ее была плавной, неспешной, а все движения не резкими, не вызывающими внешнего раздражения. Возможно, благодаря достаточно строгому воспитанию, она всегда держится прямо, слегка приподняв подбородок, что придает образ надменной дамы, и выражение “смотрит свысока” принимает не только прямое значение, но и косвенное, в тех случаях, когда собеседник выше ее самой. Она редко улыбается, только если того не требует этикет или иные обстоятельства, но если такое случилось, то это больше похоже на наглую ухмылку, нежели на искреннюю улыбку. Голос у девушки невысокий, мягкий, приятный на слух. Эва не обладает смазливой внешностью. Темные волосы, бледность, статность, высокий рост, достаточно острые и резкие черты лица – характерные признаки ее рода. Щеки слегка впалые, а на лице, скорее, самой яркой чертой являются ее глаза, с равнодушным, тяжелым и холодным взглядом. Она не обладает какими-то ярко выделяющимися особенностями и отличительными чертами, даже заметных шрамов нет на ее лице и теле, благодаря умелым целителям, которые вовремя и правильно все делали, если девушку задевали во время тренировок или на турнирах. Касательно вкусов в одежде - тут всегда преобладали темные тона, достаточно строгие платья, либо костюмы, но не лишенные элегантности. ○ Характер: - Страхи и слабости: Из каких-то мелких и незначительных страхов, наверное, некая боязнь насекомых и мелкой живности, которая со временем переросла всего лишь в отвращение, так как ковыряние в земле с цветами подразумевает в себе не редкую встречу с подобными существами. Слабости - провокации и взятие “на слабо”. Она может проигнорировать, мило и воспитанно улыбнувшись, но внутри все будет бурлить от подобного поведения. Также у Эвы присутствует и некая склонность к драматизированию и восприятию ситуации в более худшем ключе, чем есть на самом деле. Оррик долго помнит обиды, но злопамятность не делает ее излишне мстительной, хотя все зависит от ситуации. В любом случае, она словно змея, затаившись, ждет терпеливо подходящего момента, чтобы нанести удар обидчику. - Общее описание: У Эвы очень противоречивый и сложный характер. Ее почти всю жизнь воспитывали достаточно строго, поэтому она умеет тщательно скрывать свои истинные эмоции. При всем при этом девушка не обременена излишней стеснительностью, и, местами, скромностью. Однако, воспитание говорит о многом, и Эва старается давать себе отчет, где можно показать свое “я”, а где надо быть сдержанной или даже холодной. Ее нельзя назвать однозначно плохой или однозначно хорошей, так как эти понятия очень относительны. Где-то она может помочь, если есть желание, а в каких-то случаях из-за принципа и пальцем даже не пошевелит. Возвращаясь к противоречивости характера, там, где творится откровенная и наглая несправедливость, закатывая глаза и с видом, словно делает одолжение, девушка таки поможет. Эву можно охарактеризовать как в меру хитрую, расчетливую особу. Имеет своеобразное чувство юмора - ее шутки не лишены “черноты” и определенного рода язвительности. Над собой тоже умеет смеяться, но только в определенной компании (например, себя). К некоторым событиям в своей жизни может относиться слишком уж серьезно. Например, там, где и нервничать особо не стоит, она может эту проблему определенного рода гиперболизировать и построить из себя “королеву драмы”. Заводит диалоги с незнакомцами марчанка достаточно легко, но это не значит, что каждого встречного она сразу записывает в закадычные друзья. Это общение может преследовать эгоистичные цели Эвы в той или иной степени. На данный момент времени у нее вовсе нет друзей, так как не знает, кому следует доверять, а кому нет. К родственникам не испытывает особой теплоты. С мужчинами немного иная история. Она любит их общество и мужское внимание к себе, при всем при этом не чурается легкого флирта, который, как правило, дальше такового и не заходит. Эва любит себя примерно так же, как и любой другой человек на этом свете. Если кто-то говорит, что себя не любит – тот либо набивает себе цену, либо нагло врет Вам в глаза. Именно такого мнения придерживается Эва. Так как всю свою жизнь марчанка жила в достатке, она никогда не отличалась фанатичной бережливостью. В меру воспитанности, более щепетильно относится к вещам, которые принадлежат не ей самой. Темперамент ее, скорее, смешанный. Если раньше ее можно было назвать более меланхоличной особой с присущей флегматикам спокойствием и рациональностью, то сейчас в ней можно разглядеть и замашки холерика и даже некую ироничность сангвиника. ○ Биография: В детстве жизнь Эвы мало, чем отличалась от жизни других детей-аристократов. Единственной “изюминкой” разве что было достаточно строгое воспитание, так как того просто требовал менталитет Тантерваля, со своими достаточно строгими законами, требованиями к дисциплине, особой религиозностью. Каждый с малых лет изучал историю Церкви Андрасте, “Песнь Света” отлетала от зубов любого благовоспитанного ребенка. И Эва не была исключением. Только лишь будучи третьим ребенком в семье лорда-канцлера Джоффри Оррика, на нее возлагались определенного рода обязательства, как и на старших детей семейства. Один был отправлен изучать военное мастерство углубленно, чтобы с честью свою жизнь отдать Тантервалю и Вольной Марке, другой свою жизнь посвятить должен был Церкви. А Эва должна была не ударить в грязь лицом и продолжить знатный род. Соответственно, девочка росла в условиях, которые этому должны были способствовать, развивая в ребенке больше дипломатические способности. Душа отца все же не была на месте, поэтому в дневной график девочки были добавлены и боевые искусства. Да и энергию ей надо было куда-то выплескивать, а то кухарки и служанки уже вопить начинали от ее характера и выходок. Время неуклонно текло по своему руслу, Эва, подчиняясь тому же вселенскому закону, росла, набиралась опыта, сил и превратилась в достаточно привлекательную (может, для Вольной Марки) девушку. Что могло значить лишь то, что теперь и Эве надо выполнить свой долг. В стародавние времена зародившаяся традиция завоевывать сердце избранной в прямом смысле этого слова сейчас у Эвы вызывала отвращение. Причем такое, что даже рвотные позывы иногда появлялись. Что же послужило причиной такой открытой ненависти к древнему обычаю? А то, что это превратилось в фарс, в пустое представление, потерявшее изначальный свой смысл, который заключался в том, что лишь победитель может просить руки принцессы. И Эва не видела в этом ничего, кроме унижения собственного народа. Специально поддаваться, отдавая дань уважения? Лучше уж совсем не осквернять подобным традиции. И это разжигало ненависть в ее груди, которая, в первую очередь, была направлена на тех, кто этим без зазрения совести пользовался - избранников в мужья для младшей дочери лордом-канцлером. Выход из этой ситуации нашелся достаточно быстро, ровно также, как и сама идея пришла в голову тогда еще юной Эвы. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Все традиции будут соблюдены и семья Эвы не будет опозорена поддельным проигрышем в состязании. Она прекрасно помнила тот первый раз. Арена была небольшой, но народу поглазеть собралось достаточно. Еще бы, всем захотелось посмотреть на храбреца, который не побоялся слухов о своенравном характере младшей дочери Джоффри. Поглазели. Но вместо воина, который должен был выйти от семьи Оррик, на арене появилась Эва с парными клинками наперевес. Она помнила, что тот мальчишка не вызвал никакого впечатления, от слова совсем. Мало того, что он был ниже ее на пол головы, от чего ту передернуло, так еще и дрался он так себе, поначалу отбиваясь от этой затеи, даже возмущаясь, что биться с девушкой он не намерен. Но провокационные слова сделали свое дело, бой таки состоялся. Может, юнец и поддавался, но это была уже не проблема Оррик младшей, так как ей удалось отстоять честь семьи, традиции и, собственно, свою. Но даже после этого, как ни странно, желающих не убавилось. Может, сам глава семейства что-то эдакое лил в уши потенциальным женихам, может, те были мазохистами или слишком азартными. Но, как правило, заканчивалось это поражением. И не со стороны Эвы. С одной стороны, лорд Оррик сам виноват, раз решил, что дочь должна уметь защищать себя, и нанимал лучших фехтовальщиков, чтобы те обучили ее такому ремеслу. Как и стрельбе из лука, и основам ближнего и рукопашного боя. И как бы это не смешно звучало, но благодаря мучениям ее многочисленными хореографами, дворянка освоила азы дуэли на клинках невероятно быстро и с охотой. Уже тогда зазвенел тревожный звоночек, но лорд решил списать все на дурость в силу молодости дочери, не подозревая, что та уже для себя все решила в тот момент. И это стало для бедного Джоффри сплошной проблемой и головной болью, так как слухи разлетались, и с годами все же, после всплеска того непонятного азарта, никто уже не хотел состязаться с Эвой на этих турнирах. И вместо того, чтобы стать легендой, Эва получила лишь обидное прозвище и периодическое промывание мозгов от отца своего с мамашей. Возможно, не только в мастерстве дело было: кто-то поддавался из-за того, что не может поднять меч на девушку, кому-то просто Эва не нравилась, поэтому проигрыш был идеальным вариантом избежать брака, а кто-то и просто проигрывал, не имея достаточного навыка, чтобы победить. Обида также подхлестывала эту свою злосчастную репутацию соблюдать. Возможно, именно это послужило взращиванию в Эве некой язвительности, а также способностям к пассивной агрессии и умению одним лишь взглядом сказать другому, что тот слизняк или еще какая неприятная субстанция… Забрезжил свет надежды в семье Оррик, когда Эве было примерно лет двадцать шесть, хоть и при событиях весьма печальных, которые не оставили равнодушными всю Вольную Марку. Весь Тедас. Убежища тогда попросил принц Старкхевена Себастьан Ваэль. И Джоффри очень быстро сдружился с гостем, они нашли очень много общих тем для разговоров и сошлись во многих своих мнениях. Узнав о страсти принца к стрельбе из лука, Эва сама уже заинтересовалась этой личностью. Себастьян благородно не отказав младшей Оррик в уроках по стрельбе, чтобы этот навык еще более отточить до совершенства, стал некоторое время уделять леди Тантерваля. Джоффри, потирая уже ручки, думал, что дело в шляпе. На самом деле, это дело оказалось полной шляпой, так как ничего, в принципе, кроме дружбы, между принцем и Эвой не завязалось, хотя лорд надеялся на более успешный исход событий. Окрепнув, собрав людей, Ваэль покинул стены города, как надежда навсегда покинула лорда Оррика выдать дочь замуж. И вроде бы жизнь снова стала скучна и однообразна, и все пошло снова своим чередом, до определенного момента. Лорд-канцлер, устав уже от выкидонов свой дочери, попросту поставил ту перед фактом, что ждет ее счастливое замужество с представителем одного из знатных домов Оствика - Тревелиан. И несмотря на крики, споры, бойкоты, битую посуду и прочую ерунду, решение было принято. И Эве оставалось только молиться Создателю, чтобы тот помог ей избежать всего этого. Но Эва не о такой помощи просила, хоть косвенно ее желание было исполнено. Ее жениха отправили как представителя своего дома на Церковный конклав, что собирался в Храме Священного праха, чтобы примирить магов и храмовников. Кончилось все не лучшим образом. А дальше беды покатились одна за другой… И наибольшей из этих бед стала осада Тантерваля. Не заметить армию, идущую с северо-запада на город, было сложно. Ровно как и реющего дракона, который со страшным ревом предвещал кровавую и долгую битву. Эва вместе со своими родителями, а также немногочисленными представителями знати с их слугами и охраной, покинули город через подземные ходы, которые вели из замка далеко за пределы города. У них было достаточно времени для отступления, чем они и воспользовались, со скрипом на сердце и слезами на глазах оставляя Тантерваль на растерзание. Нелегкое решение было принято, и лорд-канцлер повел своих людей к лагерю, где располагалась ставка уже знакомого им принца Старкхевена. Часть III ○ Пробный пост: - ○ Связь: ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Все части игры, первые три книги, комиксы и вики. ○ Пожелания: Комфортной, интересной, активной игры
  8. 7 баллов
    Имелась когда-то у него доска меловая, где записывал всякую мысль, на ум пришедшую и там осевшую не настолько, чтобы не забыться случайно в потоке всех прочих, что разум терзают и похищают, растянуть пытаясь в стороны разные, часто — противоположные или вовсе касательства друг к другу не имеющие; приходится в голове расчертить некое подобие, ментальное, ибо не может тронуть Тень так, чтобы покорилась и изменилась, объект новый ему предоставив для творчества мыслительного — попытки анализа бесполезного. Сложна ситуация — то понимает отчётливо, фантазиями буйными себя не терзая и не полагая, что угадает вот так просто, незамысловато, легко и спокойно; взаимодействовать с теми, кто не полностью свой и подчинён неизвестному, всегда не столь просто, как бы желалось, — по своему опыту знает, таким был всегда сам. Морриган — он имя запоминает. Как будто слышал ранее однажды, как будто из прошлой жизни добралось, из древностии лет возникло, но не припомнить точно; пометку делает мысленно, насечку новую на доске не существующей — спросить у демонов, что лояльны ему и союза желают, планы личные играючи выстраивая. Быть может, они знают? Быть может, знакомо им то имя; быть может, отзовутся на вопрос охотно — и он поймёт чуть лучше, откуда взялся ребёнок чудный. Защитит ли мать его от того, что замыслил совершить он? Спасётся ли хоть один, избежит ли хоть один той кары гневной, не небесной, а подземной, что намерен принести он? Кто избежит, кто спрячется от Света, что горит уже в крови — не столь уж сильно, как однажды воспылает? Кто не ослепнет под влиянием огня? …и вдруг — Силентир. Замолкает он, и слова не сказав — лишь хмурится сильнее, и сразу думает одно. Думат. Он помнит звёзды в небе; он помнит, как сияют, как сверкают, как глядят, рассыпанные сверх бархата ночного бриллианты — не как лёд, но огонь чистейший и мощнейший. Он помнит их сложенье — дракон летящий, крылья расправляющий, огнём готовый поразить и магию чудесную явить, показав: «Лишь Я Бог»; он помнит их сложенье, что сомненью подвергнулось внезапно — то читал старательно, силясь понять, где оказался. Минули годы, тысячелетье за спиной осталось — и небо поменялось, сместились звёзды, горят не так же вовсе уж. Сложенье их иное уж — рисуют человека, что рог в руках и жезл держит, и полагают его нынче не тем драконом, что Тишиною звался и сопровождал всегда — всегда, но не сейчас; окончено то, что бесконечным чудилось, ушло, исчезло… навсегда? Он гонит ересь от себя. Силентир тот, что знал я, мёртв. Falsum foedum et putridum est. Falsi venenum… Но есть иное толкованье, гипотезой названное — кощунственно оно, отвратно, настоль мерзко, что и не сразу на ум приходит, отторгаясь самой сутью. — Прочесть мне доводилось, что не Думатом боле объясняют сложенье звёзд, что именовалось издревле Именем Его, единственного, Кто важен, а именем Митал робко увещают, — чуть щурится подслеповато, пусто на один глаз, осторожно начиная и опасаясь, что вызовет то, что жаждет страстно узреть вновь. — Однажды я служил Думату — Тому, Чьим Именем назвали Тишину из звёзд на небе, драконом стянутую, но ныне изменённую. Однажды был Его я Хора Корифеем и в Храме, что низвергнут ныне и запятнан, возносил молитвы Ему я и гимны. Ты слышал про Него, дитя? Задавался ты вопросом о Разикаль, что Богиней Таинств называлась — Элувия, иль Жертва, Ей посвящена — Той, Что клубок мудрости сматывала и истину слугам даровала. Ушла Она вместе со всеми. Не пала тишина тогда — а поднялась. Он дрожит внутри и леденеет, как будто кровью не горит. Отчего так зябко? — Тогда схватились мы за Трон, но пути потеряны во тьме вдруг оказались, и вели они лишь к руинам столь пустым, что жутко становилось, — и взгляда не отводит от янтаря чистейшего. — Не Золото царило изнутри — Тьма вопиющая и древняя настолько, что мир вокруг — лишь лепет рядом с Ней. Силентир падает на них — недолго длится, впрочем. — Разикаль — Богиня то былого, Что дремлет где-то под землёю, Чей Голос слышу я порой. Мира, где правила Она и Тот, Кому служил я, уж не осталось — рассыпалась Империя великая в прах, оказалась не в небытии, но в опасной от забвенья близости… Помочь желаю им я всем, несчастным и заблудшим. Быть может, То, Что внутри тебя, — не ткнёт он когтем, лишь покажет на себе, на сердце наведя, — поймёт меня. Понимания желает он сильнее всего прочего. — Загадка там, где её ищут старательнее прочих мест, — вдруг улыбается едва. — Или же там, где не додумаются глянуть, на виду оставив, как тебя. Оборотень — мать твоя, я верно понимаю? — рассуждает Корифей, наслышанный о магии такой — и видящий её порой. — Боится, может быть, страшится потерять и чувствует себя под чешуёй, пером, иль шерстью вольно, защитницей, быть может, зрит тебя своей лишь так. Сам я бы поступил так, желай спасти то, что мне важно. Никто ещё не знает, насколько далеко готов зайти он, как измениться возжелает для мира своего.
  9. 6 баллов
    ВАЖНЫЕ NPC (запись может обновляться)
  10. 6 баллов
    И не поверит он, что ошибается сейчас — не поверит, что не Бог старинный, низвергнутый самим им, в обличье смертного дитя стоит сейчас, столь хрупкий и могучий; сломать его — легко? Ничуть, обманываться в том не стоит; не полагает выше он себя того, кто правил раньше. Он не уверен в том — не знает, не случится ли кошмара, если попытается; не знает, что случится, если Бог умрёт на самом деле — в Тени, иль за Завесой — не столь важно. Сберечь желает он — но понимает: не утаить от всех сомнения свои, догадки бесполезные; упоминал он мать, что Кираном зовёт, а значит, не одинок он? Под защитой ли надёжной? И если был прерван сон, то может ли то быть Та, Кто Спит? Он слышит Её Песнь порой — не здесь она стоит, не перед ним явилась, скрывшись от мира бренного за оболочкою непритязательной, силой проступающей. И если был прерван сон, то Кто из Них? Последним встал Уртемиэль, что Пятый Мор принёс. Уртемиэль — одно лишь имя эмотивное, но память — острее игл, острей ножа, и режет так нещадно, что в голос возвопить желается невольно; он помнит — помнит даже больше, чем хотел бы, помнит так детально, что задохнуться не так сложно в потоке диком и кровавом, что из предательства составлен, немного — из любви, но больше — из шаткого союза, где равновесия так же много, как акул зубастых в небе. Что за дурацкое сравнение! И у кого он взял его? Откуда всплыло? Ему что, плохо? Откуда беспокойство только?.. — Кто заботится о том, чтобы был ты в безопасности? — садится на колени он, не ощущая Тени под собой почти, слишком огромный для ребёнка смертного-бессмертного, но всё-таки ребёнка, кто бы ни сидел внутри, пригревшись в теле избранном случайно — или нет? Отчего же сделан такой выбор, в пользу дитя совсем? Кто заточил — или всё же выбрал сам, волею избрав своею, как жреца? Отчего же выкарабкаться не желает — не способен? Вряд ли. — Кто мать твоя, сказать ты можешь? Заботлива она, достаточно сильна, чтобы сберечь тебя? Ты веришь ей? Надеется: то маг хотя бы, уж лучше — если тевинтерская ведьма, что рода знатного и справится с тем, что отчего-то выпало на долю её. Ужели проследит она куда как лучше, чем он сам? Уверен может быть он, что справился бы лучше? Забрать его себе бы — изведать хочется ему всё то, что пеленой сокрыто лёгкой, которую лишь тронь — прорвётся мощь столь древняя, что мир низвергнет, как раньше было. Но как? Откуда? Не понимает. Нет ответа. И не к кому воззвать, о помощи взмолив — на себя лишь полагается, терзаясь то одним вопросом, то другим. Не спросит боле о том, Кто есть внутри — уж слишком явно отторжение, отвращение… неприятие себя? Ломает ли его, что чувствует сейчас, насколько больно быть таким, как он? Не знает Корифей, но понять — желает; и обещает он себе — отыщет вновь не раз в дальнейшем, пусть даже сбежит сейчас ребёнок в испуге страшном, поняв, что за чудовище сидит пред ним и смотрит будто бы насквозь, что говорит с ним, как если бы имел на то право. Должно быть, мать его была бы в ужасе от происходящего вдали от глаз её — отчего-то кажется ему, что цепких, зорких, беспокойных. Такой была Сесилия его — иной же образ ему трудно подобрать, о матери едва помыслив: ближайшей после Думата и паствы Тишины была она, стояла даже прежде, чем Предсказательница, служившая Другому Богу, что пропала — или мертва уже?
  11. 6 баллов
    Винить во всем прошу Валеру и Адальфуса хддд Итак. Интернациональная шансон-группа представляет вашему вниманию музыкальный альбом в жанре храмовничьего блатняка “Памяти Круга” (Киркволльского, кхм). Будет пополняться. ACHTUNG: ВСЕ СОВПАДЕНИЯ С РЕАЛЬНЫМИ ЛИЦАМИ И СОБЫТИЯМИ СЛУЧАЙНЫ ”Стархкевенский централ” Старкхвенский централ – Ветер северный Этапом с Каземат Зла немерено А я ведь первый Чароде-е-е-й Старкхевенский централ – Ветер северный Этапом с Каземат Зла немерено Эй, пупсик, лириум подлей! “Гоп-стоп” Гоп-стоп, мы подошли из за угла Гоп-стоп, ты много кроли пролила Теперь уж резать вены поздно Посмотри на звёзды, Посмотри на это небо На клеймо и слёзы Посмотри же на свободу Видишь ты её в последний раз “Старший Корифей” Старший-Корифей – тяжелый случай. Спидораком ты меня не мучай. Лириум я красный, не старайся, не приму – ооо Ты не Древний Бог – Думату слава Спалишь ты весь мир в потоках лавы Из драконьей пасти что извергнется – ооо “Моя оборона” Церковный хребет переломлен пополам Наш божественный рыцарь совсем усоп Он разложился на лириум и липовый мед У Корихрена все идет по плану И наш орден превратился в красный лед и все идет по плану... “Атас!” Жозефина с Валерою Крауцем За столом засиделись не зря Жозефина с Валерою Крауцем – Хейтят Роммель как главаря… “Только мы с...” С Андерсом идем – В Эмприз-дю-Лион Нафиг крепость Суледин. Подорвем… “Колизей” Боги прокляли спятивший Тевинтер Магистериум демонов и калек Здесь глотают отравленный лириум, Режут лезвием вены… “Снова стою одна...” Снова стою один – Снова курю, Думат, снова. А вокруг тишина... Прокинутым быть не клево.
  12. 6 баллов
    Терзается, страдает слепец — не видно уж ничего за пеленою Теневою; терзается, страдает — и страшнее свирепеет больше, ярости немой поддаваясь, отчёта в том себе не отдавая. Пылает изнутри, горит и в пепел обращается стремительно, неумолимо — ну что за слепец! Ты хотел нести в мир Свет, а кем стал сам? Где взор твой, где мудрость вся, где к познанию способность? Лишь слепота осталась — и не боле. Гнев мыслит за него сейчас, захватывает и увлекает; гнев верх взял — не дух отнюдь, что телом бренным правит. Чем стал он? Во что же обратился? Как допустил он всё то? Как упал настолько? Чем был?.. Трещит по швам старательно свёрнутая память, сбережённая от Музыки, укрытая завесой аккуратной: и страшно растерять ему себя настолько, чтобы перестать собою быть; и страшно вспомнить всё то, что не забыто, а только прикрыто с излишней осторожностью; и страшно раскрыть отнюдь не тайну — часть личности своей, ибо есть память — личность, и не более. Уверен он: всё опытом определяется, всё мыслии и чувству всякому, что касалось вдруг за путь, принадлежит сама персона; и память — не ширма никакая, а основа. Он помнит Их — Такими, Какими были, пока не пали под моровым клинком ужасным, осквернённым, из Града Золотого принесённым, что оказался только золотом одет, но никак не составленный таким; пока не тронул коготь дикий одержимых слуг. Наружность — красота, внутри — лишь гниль, что в сердце заползла и отравила на всю жизнь, на весь её остаток, что бессмертен; наружность — всё обман, внутри — истину таит, неприглядную и дикую, как первобытную, существовавшую всегда и до поры до времени сокрытую от мира тонкой тканью, что лопнула под волей семерых, на Голоса откликнувшихся без страха, без недоверья, без сомненья. И следуя за Ними, слепнешь?.. Вновь гонит ересь от себя, как будто не коснулась она мыслей. Он помнит Голос — помнит то, что не оставляло никогда во тьме, вело, приказывало, гнало, если надо; беспощадный Он порою был, и нетерпимый, и гневливый — такой, какими и должен Бог быть. Им можно всё, Им всё дозволено — ответь Ты только тем, кто верует в Тебя! Не оставляй их никогда! — Non relinquam, — шепчет, обещая, и повторяет вновь и вновь, как тот, кто Скорби Дом покинул. Не оставит. Ни за что. Так не поступит с теми, кто поверил. Никогда. Пусть мир рыдает, пусть умоется слезами, пусть кровь глотает, но прозреет — и пламенеет уверенность во то. Служение есть жизнь, а жизнь — служение; любовь ко Свету — это больно; любовь и к Богу — то страданье. Готовым надо быть отбросить всё, что ты любил, ценил, чем жил. Он к Свету приведёт их — и только он. Кому ещё вести всех за собою, кто ведает всё так, как он? Кому готов он сам жизнь мира целого доверить? Себе. Себя он знает. Они услышат и поймут — то знает. Уверенность растёт. ПУСТЬ ОНИ УСЛЫШАТ. EXCIPIENTUR. И вдруг — прозрение. Как вспышка, увлёкшая за собою. Знакомо, как знакомо! Ломает Корифей барьеры памяти своей; перед глазами — образ женский, за маской скрытый, ка кон сам. Sacramenti Hariola. — Разикаль? — вдруг вопрошает он, как если б снизошло вдохновенье на него. Не ведает, что на Мор он целый промахнулся, что не очнулась Та, что Тайной кроет; не ведает, что прав почти. — Где жрец твой? Что стало с ней? Такая же она, как я сейчас? И холодеет изнутри. Чудовища все они — такие же, как он? Не помнит Первый Мор — старается не помнить, вернее если; не помнит, как вёл орду сам, когда пал Тот, Кого любил он, Тот, жизнь Кому отдал свою — и без остатка; не помнит, как приманили на Него. Желал он похорон в огне Думату, пусть и знал, чем кончится то всё.
  13. 6 баллов
    Труппа “Луносвет” Труппа давно уже образована была. Еще до Мора пятого. Еще дед Громгарда ее создал, решив от дела семейного отойти и не рыночной экономикой заняться, а чем-то более интересным для него – искусством. В ту пору Луносвет во многих городах был на слуху. Их повозки ждали как и в отдаленных деревнях, так и в самом Вал Руайо, где таланты артистов срывали бурю благодарных аплодисментов. Время шло. На место деда, пришел сын, а потом и внук. Мир менялся. Одни правители уходили, уступая место новым. Войны начинались и завершались. Земли и люди беднели. Луносвет давно уж растеряла свою былую славу из большой сплоченной труппы превратившись скорее в небольшую семью. Кто-то уходил, кто-то прибивался. Здесь всегда царила свобода, без оков бумажных контрактов и подписей под столбиками слов. Вы могли примкнуть, могли уйти на время, могли покинуть их навсегда. С тех пор, как Тидус попал в эту труппу, ее состав почти не менялся. Но это “почти” было больным местом для каждого, кто примкнул к ним до трагических событий. Громгард Доног – но все, кто оказываются в труппе, очень быстро начинают звать этого гнома Папашей. Папаша окружил заботой своих подопечных, он помогает им, следить за тем, чтобы они не попали в неприятности. Не прочь выпить и посмеяться, а запах его трубки, изредка может сбить с ног любого неподготовленного слабака. Громгард силен и любому другому оружие предпочитает острый двуручный топор. До того, как вступить в права владения труппой, он почти десять лет служил наемником и успел повидать много крови и прочей мразоты. Не сдержан на язык, но ко всем в труппе относится как к собственным детям, которых у него пока нет, но, по словам Громгарда, они с женой работают над этим. Он никогда не бывал в Орзамаре и ни разу не спускал под землю, предпочитая небо над головой и свежий воздух. Кроме руководства в труппе, Громгард выступает наравне с остальными. Этот гном виртуозный жонглер. Горящие булавы, деревянные шарики. А сколько восторгов у публики вызывает номер, в котором Громгард, жонглируя шарами, выбивает на пустых бочках различные мелодии. И ведь и просто музыкантом он хорошим считается. Его волына не только хряков да овец передразнивать может, но и песни поет. Мирта Доног – жена Громгарда вот уже как десяток лет. Гномка властная, но справедливая. Окружила материнской заботой всю труппу, обшивая их, обстирывая и кормя. Изредка приходится ей и в роли лекаря выступать, потому как дороги дальние хворям на радость. Но она больше по ушибам всяким, ранам да переломам знания имеет, а коль болезнь какая нападет, тут уж искать дорогу в город придется. Мирта только и может, что страдания облегчить, да хоть как-то срок продлить. Характер у нее спокойный. Голоса ни на кого она никогда не поднимает, а гостей любит и привечает. Мирта родилась в большом городе на берегу моря и с детства мечтала отправиться на корабле в дальние страны, но судьба распорядилась иначе. С труппой мужа она где только не побывала, чего только не повидала. Зоин Финн – он же “король нагов”, он же гроза всех прекрасных барышень в округе. Сколько раз труппе приходилось срываться с места из-за обманутых мужей и женихов. Но хоть и приносит увлечение Зоина проблемы, в Луносвете его все равно любят. Главный соратник Громгарда по выпивке. Любитель животных, особенно любит нагов и совершенно не понимает желания некоторых гномов их есть. Это же такие милые животные! И такие умные! На данный момент в подчинении Зоина четыре замечательных нага: Розочка – лучшая в устном счете, сложении и вычитании. В пределах десяти. Длинноус – прекрасно прыгает через обруч и прочие преграды, даже может выполнить сальто, если очень попросить. Звездочка – лучшая танцовщица под флейту и, конечно же, Пирожок – любитель подпевать и просто самое умилительное создание во всем Тедасе. Сам же Зоин умеет играть на барабане, а вот боевыми какими-либо навыками не обладает. Да и зачем? У него ведь есть его милые зверушки. А у тех есть очень милые острые зубки. Курт – по слухам, Курт родился в знатной ферелденской семье. Но свое прошлое он упорно скрывает, не доверяя его никому. Все, что известно его друзьям – это лишь обрывки. Этот мужчина был военным, участвовал в сражении за Денерим. А потом, лишившись ноги, был уволен и отправился по свету, имея за душой лишь несколько медяков. Но безграничный талант Курта снискал ему широкую известность. Не всякий человек способен на то, что может вытворять Ястреб. Попасть белке точно в глаз стрелой, в тумане и с расстояния несколько сот шагов? Пришпилить броском кинжала яблоко на голове Тидуса? И нет, зачем просто стоять? Можно завязать глаза. А если в прыжке? А из-за спины? А с разворота? Не реши Ястреб расстаться с воинским делом, из него, скорей всего, вышел бы один из лучших убийц во всем Ферелдене. Но мужчина выбрал мирное ремесло, окропляя стрелы и лук кровью только тогда, когда на кону жизнь его “семьи”. Он серьезен, не многословен и совсем не пьет. Зато всегда готов подыграть на скрипке общей мелодии и научить желающих бою на кинжалах. Нима – гибкая, словно змея. Сколько непристойных предложений поступало ей – не сосчитать. Иногда кажется, что тонкая эльфийка может завязаться узлом, что она вот-вот сломается, словно прутик, но вновь и вновь та разгибается и улыбается в поклоне рукоплещущим зрителям. Гибкая и легкая, словно ветерок, она порхает на натянутой веревке высоко над головами удивленной толпы. Она скачет на головокружительной высоте, словно по земле, смеясь и шутя. Родившись в далекой Ферелденской деревеньке, она вряд ли могла мечтать о том, что столько людей будут ее любить. Пусть пять минут, пусть десять. Пусть мимолетным воспоминанием на день или два, но они будут любить ее. Совсем забыв о ее острых ушах. Они будут любить ее за то, кто она есть, а не кем ее видят. Огонёк – это концентрация веселья, шуток, песен. Она везде. Иногда даже забываешь, в какой именно повозке она едет, потому что куда не глянь, видишь ее кудрявые рыжие волосы. Когда-то давно, Гримгард вырвал ее из рук разбойников, решивших потешиться с таким “красивым мясцом”. И с тех пор Нима стала им дочерью, а они ей приемными матерью и отцом. Гарольд – немногословный мужчина, настолько внушительного роста, что можно шею вывихнуть. Два метра пятнадцать сантиметров – это вам не шуточки. Такого Громилу в толпе не потеряешь, скорее он сам тебя не заметит и наступит. Громила пришел в труппу вместе с Ястребом. То ли они служили вместе, то ли встретились по пути. Гарольд немногословен, как и его товарищ, зато силен. Настолько силен, что способен поднять скамью с людьми и лишь для вида поморщившись, подкинуть ее вверх и легко поймать. Это мускулы Луносвета. И главная защита. Какой разбойник или мародер решит напасть на маленький караван, где на козлах одной из телег восседает такая скала? Нет, ну слепые нападают, конечно, случается. Но очень быстро об этом жалеют, потому как с Гарольдом, подле него, всегда лежит верный двуручный меч. Тидус как-то измерял его размер. Получилось, что меч размером с одного Тидуса. Сагон или Сара – он… Она.. Оно… В общем, этот эльф появился в труппе совершенно неожиданно и совсем недавно. Отбывая из какого-то небольшого городка в Орлее, Матушка заметила в одной из повозок “зайца”. И Заяц тот оказался очень непростым и даже слегка загадочным. Эльф представился как Сара, но на ближайшей стоянке, под восклицание “Ой срамота какая” из уст Громгарда, стало ясно, что Сара совсем не девушка, как могло показаться на первый взгляд, а вполне себе мужчина. К несчастью, прозвище к Саре пристало, но та только смеялась, услышав его. Сара быстро стала своей, а ее образованность (в труппе кроме Сары никто писать, читать на орлесианском не умел, да и говорили с трудом) и талант художника были очень полезны Луносвету. Но в Ферелдене Сару старались далеко одну от стоянки не отпускать. К легкому ужасу Огонька, Сарочка была красивее многих девушек и на нее столько охочих порой находилось, что в какой-то момент эльфийку можно было увидеть в сопровождении Громилы. Модница, следящая за орлесианской модой и тратящая все свои деньги на новинки. Любопытная, ласковая и любящая посмеяться как над собой, так и над другими, она легко завоевывала внимание и лучшие места на площадях для их труппы. Так что, как сказал однажды Папаша: “Оно, конечно, странное. Но наше, родное”. Шарлотта – шестилетнюю сироту, подобранную среди разрушенных домов деревни, нельзя назвать настоящим членом труппы. Она дитя. Общее дитя. У нее много братьев и сестер, у нее любящие мать и отец и кошмары, преследующие ее каждую ночь, заставляя просыпаться в слезах. Ее балуют, ее любят, за ней присматривают и обучают. Каждый видит в малышке Лотти кусочек потерянного в далеком прошлом счастья.
  14. 6 баллов
    Разрывом слиты порох и огонь — разрывом, что намного тише крика, — и в голос заползает медный звон, на пальцах — медь, чей пейл на коже выткан; взрываются как молнии в воде и тихо на колени опадают все те, кого коснулась эта медь, кто видит прошлое, о будущем не зная. Чьи пальцы ткут мелодии без струн, чей побратим — лишь отблеск портупеи, но слово лишнее — как огненный тайфун. Чьи голоса во тьме тугой запели? Подхватывает призрачный оркестр три такта нот — и вторят эхом флейты, молчанье возвращая во цейтнот, на место возвращая все заветы. Не видит ничего жрец Тишины, покуда не откроешь пред ним Тайну, отрезанный от права до зимы, не верящий, что встреча не случайна, но все ж о том желающий узнать, о чем скрывает мать и спорят слуги — продраться сквозь наложенную вязь и вызнать все. Смешны его потуги. Когда вы закрываете глаза — то свет не угасает, мир не рухнет, — и здесь все тоже просто, как разам, — лучина в темноте ничуть не тухнет. Когда вы закрываетесь от Них — Они не исчезают, уж поверьте, и даже если голос Их затих, Они не предаются тлену, смерти и горечи окованных цепей — никто не покидал вас, право слово! Вы сами убиваете детей, вы сами надеваете оковы. Когда ж взвихрится в ваших буйных головах вопрос — «с кем все же говорим мы?», отриньте настоящего дела и встаньте ровно, раньше неделимы, и стойте, стойте стойко, не шатаясь ни от удара и ни от объятья. Не разрывая круга, не даваясь ни холоду клинка, ни мгле заклятья. И пусть только один посмеет пасть. Кто он? Об этом ведь несложно догадаться. И медь перекипает и, струясь, стекает вязким золотом по пальцам.
  15. 6 баллов
    «Восхитительно», — вдруг думается ему, наблюдающему нечто прекрасное и удивительное, слышащему речь, что забыта давно всеми и канула в небытие, безвестием покрыта, как пылью старинная библиотека, сокрытая от глаз чужих под Эмериуса камнями. Взволнован ли, тревожится? Даже чересчур. Восхитительно то — и он не может слышать перестать себя заставить, не могущ пересилить жажду вслушиваться в робкие попытки выразить мысль на языке, что мёртв уже, во дне сегодняшнем; восхитительно, прекрасен, и слух его ласкает, и кажется ему, что вновь всё так, как было — вновь то, что он забыл, оставил позади, вновь то, что не вернуть никак. Скучает он по прошлому, коего нет уже; скучает и стремится, но нет той силы, не существует, что могла бы отправить его назад — ко всему тому, что оставлено, покинуто. Обещался когда-то не оставлять — и оставил, предал; покинул тех, кто доверился, но теперь ошибки такой не повторит — вновь обещает и клянётся сам себе. Хотел бы узреть ещё разок… Как Древний Тевинтер, его Империум, столь сердцу милый, драгоценный, незабвенный, но брошенным миром современным в пыли веков, возник пред ним в призрачном обличье; сейчас — тень былого бледная, едва приметная, но полагающая себя могучей. Было ли так оно? Ещё проверить предстоит, он точно знает; но раньше было лучше — ещё одна аксиома, в коей не сомневается ничуть. Он помнит и людей, и говор их, и магию, что вокруг везде царила; и помнит сны свои времён тех; и помнит Храм Тишины, где молится, колени пред алтарём Его преклонив; и помнит, как избранником Его стал, как счастлив был, как зрели на него служители иные — завистливо или как на божество, но не сказать, чтобы слишком уж различны были сравнения такие; и помнит он жену, детей и паству, что слушала его, когда увещевал, когда Волю Его нёс им, готовым слушать и внимать; и помнит голос свой прежний, зычный и глубокий, «тот, в который я влюбилась», как говорит ему Сесилия, принявшая его фамилию; и помнит он лицо своё, камнями не поросшее, не жёлтое болезненно, мучительное — лишь бледное и с синяками бессонницы, что часто терзала ранее, а ныне — навсегда осталась с ним; и помнит, как любил он — не жену, не детей и не паству, а Его, единственно важного. Мучается он вновь, не в силах отогнать картины эти. Не демон насылает их — он сам виной тому; он сам ныряет в боль свою, не стёртую нисколько временем, сам корит себя, сам уничтожает, сам рвётся он к тому, что бросил сразу, как услышал… «Войди же в Град, что в Тени». Висит над ними он вдали — не изменилось ничего, кроме мира, что сейчас по ту сторону Завесы. Не изменилось ничего, кроме истории самой, перекроенной волей Богов семерых и служителей Их, что отказать никогда не могли бы. Не изменилось ничего, кроме того, что правят нынче чудовища скверные. Или не чудовища? Корифей смотрит с удивлением ощутимым — считал ли себя ребёнок этот чудовищем сколько-нибудь? Отчего сказал, что здесь — лишь они вдвоём, и больше никого? Быть может, смотрят демоны — занятна ведь картина, в которой Корифей, тварь из легенд, что Тень сломила, говорит с сознанием из мира обратного — сознанием столь малым внешне, незначительным, что неожиданней всего обнаружить там нечто, что не понятно. Но отчего же, почему же так хочется назвать по имени его — и именовать отнюдь не Кираном? Но кем? Кем?.. — Qius? — лишь вопрошает он, желая знать, кто перед ним.
  16. 6 баллов
    Прошлого нет уже, будущего — нет ещё, но отчего же столь явственно предстаёт оно, минувшее и исчезнувшее навек, в сырой земле сгнившее, в пепел обращённое, ветром развеянное, перед глазами, если прав тот, кто мысль столь нехитрую высказал, напоминая точно голосом смерти самой: «Carpe diem, memento mori». Отчего всплывает оно, quo numina terrificantur1, вновь и вновь, столь мутное и столь кристальное, столь терзающее и столь сладостное, столько желанное, единственное в иные дни, к чему стремится вся суть его; отчего не прекратить никак, не остановить бесконечное воспоминанье, живое, как наяву, не прекратить в припадке страсти забываться, сплошно и непрерывно как эпилепсией страдая? Желал не помнить он столь многое — не сосчитать; желал не помнить, как Скверну пролил впервые, когтями вспарывая плоть, Осквернение Его, желал не помнить отчаянную глупость, желал не помнить ту смерть на руках своих, желал не помнить облик свой — чудовищный и божественным одновременно признанный иными; sed ut simulacrum fabre politum2. Тот, что Кираном именовал, не определяя, себя с сомнением, неохотой, абулией? — напоминал о том; смотрел — и говорил всё то, что видел. Всегда ли так ведут себя дети? Память судорожно скрипит, раскрываясь ящиком, что открыт не должен быть вовек, но рвётся оттуда лишь тьма — и боль, которую не вытерпеть; захлопывает он ящик тот, но мысли — сочатся сквозь него. «Nec speres fugere»3. Ступает ближе — и скрип Теневой, мучительный и протяжный, как боли или смерти стон, что из агонизирующих вырывается, но не слышный никому раздаётся. Голос приятен ему, в том кривить душою, коли осталась она ещё в этом теле скверном, изуродованном, нечеловеческом, не стоит, пускай и звучит так, точно не существует здесь вовсе; как будто раздаваться должен из места категорически иного, но отчего-то голос этот оказался в плену совершенно неожиданном, детском, для голоса сего не предназначенном. Знакомое незнакомое — не может определить сколько-нибудь точнее. Не странное, не пугающее, не отталкивающее, а как будто то, что было потеряно однажды, что не было возвращено, но что должно вернуть тому, кто потерять осмелился; как будто вспомнить не мог, но сознавал неотчётливо. Отчаянное забытье. — Чудовище я, в том мать твоя права, так назвав меня, — соглашается, едва заметно, по-человечески просто кивая. Согласие ad destinatam poenam efflagitabat4; знает, чем чревато, но не отказывается от мысли закономерной: «Чудовище я». Возможно ли вовсе поступить с собою самим несправедливо? Корифей знает ответ. — А кто ты? Думает недолго, прежде чем сказать, чтобы проверить: — Iam taedae lumen atrae fuliginis cinere marcescit5. Светоч мудрости угас, лишь тишина и скорбь царят; cantusque laetus lugubri finitur ululatu6. Поймёт ли он, что Кираном назвался?
  17. 6 баллов
  18. 5 баллов
    «...Егда же на утренней росе восхощает сей гад, крильцами своими перепончатыми рукоплещущий на подлете, о камни поскрести брюхо...» Не знает Киран, почему ему вдруг вспомнился этот отрывок из давно прочтенной книги — а сам отрывок не книги даже, но текста, написанного поверх чьей-то дрожащей рукой — написанного странно, едва ли не спиралью по кругу, устремляясь в центр страницы — то выглядело даже правильно в дрожащем свете свечи — но так неправильно сейчас, когда позабытое — или просто спрятанное? — ощущение вдруг всколыхнулось с новой силой, выстраивая детальки мозаики в другом порядке, рождая новый витраж, что от прошлого отличается только лишь положением — но и это уже целая вечность. Киран — слушатель прекрасный, благодарный, тонко чувствующий, внимательный — хотя ни разу не показывает своего восторга — неприкрытая, голая истина, осколок кости, на который вдруг напарываешься среди плоти — и так же может ранить, если ты поспешен. Никогда ему еще не рассказывали ничего так затягивающе, пристально, так страстно — не в попытке просто снабдить информацией, а в попытке донести до понимания, хоть и неосознанной почти. Кирану больше ничего и не нужно. Он понимает. «...что мелкой чешуею покрыто и походит на соты пчелиные восковые...» Наваждение образов — хаотичный калейдоскоп астрариумов, но мальчик неодолимо быстро раскладывает их по полочкам — рога как чаши с черной, непрозрачной водой, неспособной утолить жажду, глаза — стылый туман, стелющийся над покинутым полем боя, пластины, перебирающие сухой тяжелой чешуею — такова память, — и Глас Его, что нем и нитью стянут — кровавой, красной нитью по дланям и стопам — и призрачно-алая рука, зажимающая рот — так давно, так долго, так противно-ново сейчас. Слышал ли он про Тишину? Слышал ли он Тишину? Они как пауки, что в тесной банке начинают друг друга пожирать, вырывая хелицеры. Он слышал только звуки боя. Киран закрывает глаза во внезапно навалившей усталости, но через мгновение — снова весь внимание. «...да не столь сладостным содержимым своим, а сколь надежно и достоверно забронировано оно еси...» Ушла вместе со всеми — нет, не так немного, стоп, ошибка — но не прерывает, молчит гулко, без какого-либо значения, обращается в слух, а не слово — ищет, ловит, — здесь должно быть другое, но и это со щелчком встает в цветную мозаику — как что-то нужное, как красивый камешек на месте хрупкого стекла — крепкий, но чужой и чуждый здесь, однако, стекло с успехом заменяющий. Нужен ли кому витраж из камней? Кто взглянет в такое окно и скажет «я вижу мир», и скажет при этом истину? То, Что внутри тебя — говорит жрец Тишины, и маг поднимает руку — словно бы и не свою, — касается пальцами сильверитовой броши с грифоном, крылья распахнувшим, ведет самыми кончиками по холодному блестящему металлу — повторяет жест, словно в желании найти, отыскать, откопать То, Что. Что отзывается в груди? Ничего. Что вызревает в сознании? Ничего. Что подсказывает память? Ничего. Что шепчет понимание? Ничего. Ничего, что может быть разрушительным сей же момент. Киран берет пальцами крыло, как будто хочет содрать с груди, — обнажить запечатанное, открыть недоступное, совершенно никогда не вырвавшееся бы, — но отпускает, едва лишь Проводник улыбается — не нужно, нет. Это же просто брошь — сероглазые, поющие наперекор. Едва-едва он дергается в попытке что-то сказать, выразить, ответить хоть на один из вопросов, но вместо этого выпрямляется и заводит обе руки за спину — примерный ученик перед строгим, но чутким учителем. Какая ирония. Из всего, что может сказать, что выразить, задает лишь одно: — Как это — петь?
  19. 5 баллов
    Кофе и комп, все как обычно, Будем писать посты. Честно сказать, мне безразлично, Сколько напишешь ты, Но не привык ты набрасывать меньше, Чем 10к… Забей! Мне отправлять ничего и не надо, Лей свою воду, лей. (В соавторстве с Маргариткой)
  20. 5 баллов
    Отринув имя Корифей, становится он Старшим — тем, кем именовали его истинно уверовавшие; Бог в обличье человека, что погрузил однажды мир во тьму, вытащив из нутра самой Тени кошмар доподлинный, что Скверной назван ныне, а после — алым поразил, из заточенья выйдя, что долговечным должно быть. Не повезло миру — он кричит; не повезло миру — он возвопил, ступил лишь магистр окаянный и проклятый вновь на землю, вновь под небо, где даже звёзды местоположенье изменили, статичными камнями не зависнув в бархате столь чёрном — кровь старая под ним казалась бледно-серой, к белой ближе. И небо это он вспорол зелёным — навсегда, похоже, таким оно осталось; нет уж Бреши той, что против воли объявилась — есть лишь небо изумрудное, контраст острейший для рубинов, рассыпанных под ним. Скрипят они под шагом его, в пыль обращаясь; желает он их изничтоженья — и ткань бытия покоряется воле его, сливаясь с Тенью стремительно воедино, как прежде было — он уверен в том, сомненья нет, что раньше Завеса не царила, мир отделяя от мощи страшной и опасной, что уничтожала скоро всякого, кто дерзнул её схватиться и утащиться в Бездну, откуда хода нет обратного. Но выжил Старший, сновидцем что был однажды и стал вновь, обличье кровью и криком возвернув — человеческое тело горело его, полыхало, но не отторгалось боле, пускай агония короткая порою и настигала, мучительно впиваясь в разум сам. Узрев его в былой плоти, не отвернулась паства. Слишком далеко зашли уже? Ни Солнца, ни Луны над головою боле, а звёзды, что столь далеко, едва рвутся сквозь туман зелёный, облаком единым небо затянувший — и пожраны пеленою все они, сокрыты, как говорят иные, отчаявшись, что навсегда; нет больше света — осталась только Тень, наползающая со всех сторон на мир живых, что был отрезан чрезмерно долго и отвык уже от силы той, что струилась ныне. Старший обучал всех — всех, кто пошёл вслед за ним; всякого, кто доверился; показывал он, как с силою справиться, совладать так, чтобы не погибнуть в демоническом пламени, одержимым из-за заклинания простого став вдруг, и сил не щадил на изобретение путей новых для того, чтобы не умирала паства его, стремительно расширявшаяся. Поверили они в него — или в спасенье, что нёс он, колыханием воли обращая мир Тени-Не-Тени в то, что желал узреть? От демона спасти, иль духа привести, иль от лика смерти отвратить, иль раны исцелить, иль алое изъять из алого нутра, не дав изнутри отравить — мог он всё, только пожелать того осталось. Он слышит голоса теперь — тех, что кличут Старшего, моля о помощи сейчас; он слышит голоса теперь — и отзывается, о сне забыв и замерев меж двумя мирами будто. Не человек, не Бог — подобие обоих, их смесь, что пламенеет изнутри, горит и полыхает, умирать никак же не желая; не тварь уж скверная, но не забыто ничто, им сотворённое — не канет в небытие, исчезнув навсегда, и не перепишет он слова, чернилами вросшие в пергамент о каждом его зверстве, о сути искажённое, об ошибках, что совершил. Об ошибках, что не повторит. Юг за спиной оставлен, и грани нет там боле — дыханье Тени сильно настолько, что опаляет искру блага, дара величайшего и страшного сейчас, опасного, пока печать красная не ляжет — он долго мыслил, как сберечь меньшинство, и настолько долго задержался, что печать, отголосок блага его, понадобился всем — и тем, кто не слышал столь остро Тени, подходившей с каждым днём всё ближе. Он закрывает, как щитом; накрывает благодатью и не смыкает глаз, следя тревожно за состояньем магии своей. Лишённый сна, он слышит голоса. Старший, молят они, зовут, кричат, алкают, внимания искать стараясь; Старший, вопят в отчаяньи великом, Старший, взор свой обрати и помоги. И милость он щедро раздаёт — так, как мечтал всегда; кипит внутри, едва не падает, скрывая состояние своё успешно, но не молчит, не замолкает ни на миг, Песней сквозь печать свою всех собирая — и объединяя. Он Светоч их, что не угаснет — клянётся в том себе и всем и шепчет вновь: «Non relinquam», клянётся, обещает. Не говорит он никому, как алым расцветает вновь и вновь, сминая всякий раз отравленную свою кровь; молчит о том, как чешется под кожей; ни слова не молвит, как кровь горит, лишь заматывая всякий раз шею, красным, что крови ярче, оплетённую, и лицо скрывая неизменно под маскою — не той уже, что носил, другим являясь, в прежней жизни, что окончилась давным-давно, покрывшись пылью и небылью. Не Корифей уже он — не Хора Проводник, не Бога он слуга вернейший, не раб почти, не тот, кто откликнется вновь на призыв справедливый; не Корифей уже он — но и не Сетий, что из Амладарисов рода вышел и тень на него нагнал. Он — Старший; мыслит о себе лишь так, когда вновь и вновь молитвы к себе слышит. Зелёным воссиять мир не готов — то знает Старший; быть может, однажды смог бы, но постепенно, не резко столь, не зеленью залитый слоем поверх того, кто не высох ещё, не застыл и не готов принять новый порванный шов. Эфир Теневой, выползающий из прорех бытия, кусает, как мороз, вцепляясь и в руки, и в лицо, и колет он порезы, наспех зашитые, ибо боль — суть его. Страдать он должен — верит в то; страдать за всё, что совершил, и превозмогать, очищаясь всякий раз. Гореть он должен — сгорать в огне и свете, что несёт. Светя другим, сгораю сам. И не иначе. Но пепла на душе, внутри себя не ощущает — лишь странный привкус на губах, как если бы поцеловала сама Тень. Думата так он не услышал; примолк тот навсегда — желает он того! Не похоронит прошлое своё — не обретёт он будущего того, что всем преподнести великим даром своим желает; он окликает реже всё, не веря ни во что, пока голос последнего, что верен оставался, не смолкает. Он зол уж — не влюблён; он зол уж — недоволен, яростен, гневлив, предательством себя марая и веру личную отвергая от себя, как имя, что жизнь его сломило и изменило вместе с миром всем, что не готов был от Думата стерпеть обман, ложь, Скверну, Мор — и дракона, что принёс смерть и разрушения, нёс их двести лет, испепеляя Скверной, гневом и огнём, с небес сходя и из-под земли армию ведя. Оставленный наедине с собой, теперь он видит. На Севере — светлее чуть, не так темно и мрачно, как на Юге, покорённом; на Севере — ещё живут, боясь того, что из мрака дышит и глядит, глазами алыми сверкая — не так страшна уж армия чудовищ бывших из гнилых кристаллов, что живы до сих пор и перерождены. Страшнее их — Великий Волк, открывший охоту на весь мир; страшнее их — Великий Волк, что Народом своим провозгласил совсем не тех, кто во плоти скитался по Тедасу или заперт оказался в грязи — не тех, кто всеми презираем, загнан, покорён. Мрак разрезан светом там ещё — он двигает вперёд остатки южан былых, сплотив и предложив защиту от Тени, возвысившись над миром смертных, как сам желал того; факел их, совсем уж не Силентир, что смолчит и отвернётся — зычный голос Бога нового ведёт туда, откуда воззвал к нему знакомый былой, предложить отгородившиеся земли готов. Взамен на многое, конечно. Но Старший согласен на всё, чтобы паству свою спасти — и во мрак отчаянно уйти? Найдёт ли в Бездне южной он того, кто убить его желал однажды, чтобы власть былую вновь обрести? Найдёт ли там он погибель, смерть свою, которой избегал слишком долго, таясь бессмертием случайным, нежеланным прежде? «Мы идём», — он обещает, разум нужный отыскав среди всех прочих сразу, без ошибки. Нынче разум тот корона венчает — тяжёлая, принадлежащая государству, что в джунглях когда-то жило и в пески перешло; не давит ли? Старший то знает и ощущает. Упала Инквизиция столь быстро, не успев сердца зажечь же в мере полной, как могла бы в реальности иной, благосклонной, что в сказках существует лишь. Не сказка жизнь — и обмануться же никак нельзя, поверив в исход вернейший — сразить должны были врага злобного мира всего живого, отправить туда, откуда он явился, уничтожить Корифея навсегда и лириум его горящий — низвергнуть так, как будто не бывало; не удалось. Он выжил вопреки всему, возвысившись над миром и обозрев его с божественной мощи. И видит он сейчас кошмар, что явью стал. Осталось доломать? Отнюдь. Спасти. Он верит — и верою горит. Жив Андерфелс. Жив Тевинтер ещё — но сколько же ему осталось, что был однажды Родиной его? Гиганты о рогах и коже серой не оставят просто так державу, где маги правят, столь мерзкие им саирабазы; не слепцы они, чтобы не видеть небо, и не слепцы, чтобы понять, кто Богом стал вдруг, Церковь основав, что воспылала на фоне той, сгоревшей, обращённой в прах почти везде, особенно в сердцах. Саирабаз он — кто ещё? Не везде он Богом станет — знал то наверняка, ещё до возвышенья своего. Огонь сияет — и не во мраке им брести, унылым и усталым, что вдохновением своим питает он, из мира, что вокруг, не Тени уж, черпая свой ресурс беспрестанно; сильнее, чем когда-либо, он стал — сильнее, чем когда лириум горел в лице его и сути, сильнее, чем когда он резал руки, сильнее, чем когда чёрное пылало изнутри и Песнею вязало его. Пламень их не оставляет, как Музыка, что он породил и объединил; слышная едва, не Скверная уже, она связала с ним, что Богом стал. Контакт то. Их общенье. И божье благословенье. Впереди раскинулась пустыня, сверкающая в ночи зеленью больной едва. «Мы здесь уже», — предупреждает, коснувшись разума чужого вновь. Не защититься от влиянья Бога, пронзающего суть мира своего. Брести сквозь снег-пыль осталось, утопая. В Исходе с Юга он терял. Сейчас — дойти осталось. Сейчас — не растерял. — Мы благодарны, — молвит он, весь бледный и уставший запредельно, — за вниманье Ваше, приглашенье, кров, пищу, что нужна сейчас пастве моей, изнеможённой и крови потерявшей Исходом страшным и ужасным. На Юге — мрак остался лишь, нет жизни за спиной, какая ранее царила, и Тень упала там на земли — не сдержать её напор сейчас и не вернуть на место, где была, скрыв за Завесой вновь, — то слово выделяет, — но есть идея у меня, как сделать то. Молчит — недолго то, рассматривает одним глазом короля, седого, в чёрное облачённого. Красив контраст тот — не отметить кощунством будет; и так похож он на того, кто Богом новым стал вдруг, пусть выше, пусть шрам пересекает лицо его — зеркальны прочи, лёгшие давно, будут всё равно. — Вы помните меня, Вальтер, что родом Крауц был, как вспомнить я могу былое, в Убежище ещё оконченное? — вдруг вопрошает он. — Мне жаль отчасти, что рухнуло всё то, что вселить в мир могло надежду, когда нуждался он в ней столь остро, слёзно, безысходно, но рад одновременно я, что их разрушил, смёл и уничтожил, оставив пыль лишь и забвенье. Я помню Вас, — глядит в глаза он без отрыва, — и помню, как та лавина смела часть армии моей. Потеря страшная была, но я не держу зла — сейчас важнее есть проблема, что ждёт южнее всех нас и мир пожрать готова, и памяти от такового не оставив жалкой крохи… И щурится опять, чуть ближе наклоняясь. — Паству потерять страшусь я и не желаю их смертей. Позвольте им скрываться здесь, коли позвали Вы меня. Помощь не только Вам, но нам нужна. Объединимся, может быть, перед лицом врага, отринув то, что было раньше?
  21. 5 баллов
    Так доселе и скрипуча была, да только сейчас будто ткнул кто-то лицом в осознание. Неуверенно глядеть, так и не побежав — жалея, что не побежал, и не побежал тоже, жалея, что не позволил кошмару приблизиться вплотную, жалея, что клинки пронзили извитое тело черной змеи — и из ее нутра потекло горячее золото. Смотрит маленький маг, как высокое — слишком высокое — порождение тьмы, страшное, как Первый Мор, на колени перед ним опускается. Да. Так и следует. — Мать моя — Морриган, — отвечает с готовностью, как будто того только и ждал, не мудрствуя лукаво. — Она защитит меня. Она защитит всех нас. «Всех» — такое же прекрасное понятие, как и «мы» — перетекающе-чувственное в своем смысловом мотиве, в окраске тона — нельзя понять, кого именно Киран имеет в виду — это закрыто, замуровано, перековано во что-то другое, во что-то снова простое, как резной работы посохи и благородные глефы были перекованы в лопаты и канделябры. Мир меняется — так глефа становится не нужна в мире, как изукрашенный канделябр бесполезен в войне. Меняйся вместе с миром. — Она хорошо обо мне заботится, — во всегда спокойном тоне Кирана на сей раз сквозит какой-то детский восторг, и сейчас мага как никогда можно спутать с обычным ребенком. — Только опекает слишком сильно. Она говорит, что ее собственная мать опасна, но как Silentir может быть опасен, если он — всего лишь скопление светлячков? Мальчик поднимает голову и заглядывает Корифею в глаза — точно желая увидеть в них отголосок собственного недоумения, — но видит там лишь горячее, пылающее и грызущее само себя, в неистовой агонии, больше похожей на битву с собственным позвоночником, изгибающееся. Оно сильное, сильное, сильное, и ударяет тоже сильно — слепо, не видя, куда, не чувствуя под собой уверенности в ударе — или ощущающее ее чересчур много и потонувшее в ней без единого намека на опору? Ударяет снова — у Кирана дергается уголок рта. — Вы знаете, где закрыта загадка? — в желтых — ведьмовского цвета — детских глазах появляется странное, неведомое доселе выражение жадности — совсем недетское выражение. — Вы знаете, почему она не снимает стальные перья и шкуры шакалов? Тень напрягается вокруг — что-то сжимается толстой пружиной арбалета, ждущее только щелчка — но, в отличие от бездушного болта, Тень была живой — и ее можно было уговорить. Шакальи шкуры шуршат вокруг, почти осязаемые, и если захочется, можно протянуть руку — запустить пальцы в костлявую холку, обнять грязную шею, коснуться губами черных блестящих ониксов глаз.
  22. 5 баллов
    — Пить хочешь? Предложение прозвучало откровенно заманчиво. Страж не помнил, сколько дней бродил здесь, в витиеватом переплетении старых тоннелей — и не помнил, когда в последний раз пил настоящую воду. Чтобы утолить жажду, он создавал лед и топил его — но такая вода была магической, теневой, всего лишь обманом организма — в ней не было никаких питательных веществ. После абсолютно пустой и блеклой "воды" глотнуть настоящей... хотелось. Но к чему? Ее мало, а он может и потерпеть. Не в первый и не в последний раз. — Нет, — качает головой в подтверждение своим словам, не помня, что собеседница этого не увидит. — Дальше по пути есть река. Отворачивается, стараясь поскорее привыкнуть к темноте — обратно в густые чернила угложивущей. — Хотя вам она вряд ли понравится. Вместе с усталостью, вызванной остановкой, в мышцы пробирается и холод — несмотря на жаркий климат Андерфелса, солнце под землю, к сожалению, не проникает. Пока что здесь относительно тепло, но буквально шкурой чувствуется, как снизу, под ногами, ворочается стылый сырой сурмак — холодеющая испарина, проникающая в самые кишки. Маг невольно ежится, стараясь этого не показывать. Что их мелкие склоки и недоверия перед тем, что находится внизу? Нужно ли все-таки вести их туда? Может, найти выход получше? Андерс смотрит на Мирей — глаза уже начинают различать ее фигуру — и прикидывает, смогут ли два мага, объединив силы, прорубиться сквозь камень наверх, к спасительному свету? Поднимая очи горе, понимает, что нет. Слишком низко. Слишком тяжело. Когда целительница поднимается, он без лишних слов разворачивается и идет дальше — не теряя времени, не оставляя времени на размышления. Боясь передумать. Они двигаются еще какое-то время — маг выходит далеко вперед, совсем неразличимый в темноте, затем замедляется, сокращая расстояние между ними, оставляя его буквально в три-четыре шага. Он все еще не доверяет — храмовнику, конечно, куда больше, — и напрягается всем телом, ожидая боя. Но обстановке он не доверяет больше. Впереди начинает брезжить совсем слабый, едва живой свет — теплый, как от огня. Воздух становится тяжелым. Если раньше он был удушающим, густым, плотным, то сейчас пространство ощутимо налилось сильверитовой тяжестью — Андерс неуловимо морщится, прикрывая лицо тканью. Он многое видел на своем веку — Глубинные Тропы под Амарантайном с их мерзостными Детьми, лабиринты смрадной Клоаки, укрывающие гниющие годами трупы, тракты, по обочинам которых лежали мертвые лошади — брошенные издыхать на полпути, потому что просто не выдержали скачки, — но это... В носы Радану и Мирей буквально ударяет гнилостный, приторно-сладкий, масляно-склизкий, обвивающе-вкрадчивый запах мертвечины и затхлой воды. Отчетливо, оглушающе. Прежде, чем группа успевает остановиться или даже замедлиться, впереди возникает полый провал — небольшой обрыв над поймой подземной реки — и едва брезжащий свет исходит снизу. Глазам открывается освещенная тусклым красноватым отблеском вода — спокойная, почти недвижная, мерно качающая на своей глади огненные блики. И человеческие кости. Насколько хватает света — река усеяна костями, выхваченными из темноты то там, то здесь — где собранными течением в кучи, а где свободно колыхающимися и постукивающими друг о друга полыми нутрами. Клак-клак-клак. Едва слышное, но такое четкое во вдруг наступившей тишине. Кап. Целитель вздрагивает, отшатываясь — крупная капля пролетает почти у самого его лица. Он поднимает вверх голову, пытаясь разглядеть, откуда она упала. — Яйца Создателя, а этого я не видел... — одними губами говорит, инстинктивно-ошарашенно отступая вбок. Темнота здесь не такая непроглядная — и смутно можно разглядеть что-то огромное, заметно выступающее над пропастью, рельефное — нависающее прямо над головами. Андерс выпускает из сомкнутых пальцев крохотный огонек света — он устремляется вверх, подргаивая на лету, и приближается к навесу. Тоже кости и ошметки гниющей плоти. Едва держащийся на весу — видимо, на одном только честном слове — гигантский свал из трупов — откуда-то с верхнего уровня, — опасно накреняющийся прямо над ними. Меж освещенных голых ребер, покрытых илом и черным налетом, собирается что-то склизкое — собирается в каплю, которая медленно, очень тяжело срывается и снова падает вниз. Явно не вода.
  23. 5 баллов
    Виден взвышен взвешью Тени, взвихрить разум — не помеха, вихрь — цикл, вихрь — круг, замыкается неполно, переходит в нечто, словно не летал он никогда, не стремился через грани, не ломал собой заслоны — безупречное стекло. Дикий, рьяный, резкий, пьяный, дерзкий, пряный — ни изъяна, переброс чрез миг дыханья — и пророс густым бурьяном. Как волна с волной смыкаясь и друг в друга накреняясь и друг в друге растворяясь, так два разума сомкнулись, — дикий шторм, тайфун и буря мягко пали к их ногам. И как вздох унялся вихрь, что кружился в танце буйном, развернулся колокольным, серебристо-серым звоном, мягкой тенью полутона оборвался на полслове — оставляя гладь затертой, неизменной и пустой. Киран наклоняется чуть вперед — его взгляд становится почти равнодушным. Любой, кто сейчас заглянул бы в его разум, вздрогнул бы от глухой, вытягивающей жилы боли. Боли, порожденной только утраченным порывом, потерянным направлением, угасшим вдохновением в тот миг, когда кисть почти касается холста. Кто смог бы понять это мучение, этот жуткий, нарастающий цейтнот, оставляющий после себя только опустошение? — как война, как отнятый от груди ребенок, как Мор. — Разикаль? — голос больше не двоится даже — теряется. — Кто это? Знание — потерянное, разбитое, раскуроченное, застыло в напряжении, не желая сдаваться до конца, наполняясь жаждой вырваться из бесконечного лезвийного цикла — постоянного хаотического вращения, ставшего для него оборотом, домом и клеткой. Знание, истинное, вековое, древнее — и оттого тяжелое, не могущее даже пошевелиться, слишком придавленное своим собственным весом — ибо только тяжелое может изменять. — Простите... Маленький маг отступает на шаг, вдруг ощутив вину — за что? За кого? — такую сильную, такую цепенящую, — и хочется отступить дальше, развернуться, побежать — но что-то держит его на месте — принимай вину. Твердо стой и принимай. Киран молчит — так может молчать многовесный молот, застыв над наковальней, — стоит спокойно — подавленно и дико, — будто горячее, то, что было в Старшем, в Проводнике Немеющего Хора, вдруг ударило его наотмашь, как нашкодившего мальчишку. Становясь тем, кем его желают видеть, он становится мальчишкой — которому есть чего стыдиться. Тайна сохраненная есть что угодно — почему бы и не то, что удобно сейчас? — Вы пылаете слишком сильно, — о как много смыслов можно вплести в одно простое предложение! Структура звуков — меняющаяся картинка, могущая стать чем угодно, как и тайна, как и сама Госпожа ее, как и тот, не про кого они говорят сейчас — но потом, но косвенно, но по касательной. Все они или только он? Все семеро, или восьмеро, или несколько, или всего двое — пылают они, как чаши, как звезды, как голод чужих глаз из темноты — Их голод — общий и каждого по отдельности, ибо мало, всегда мало, всегда ненасытно и гулко отзываются брошенному камню глубины бездонной пропасти. Почему он чувствует вину? И... отвращение? И то, и другое — направленное на них обоих.
  24. 5 баллов
    О, он не сомневался ни на долю секунды, что Маркус отыграется на нем. Как только Моранте подлечат, как только он будет в состоянии не шатаясь стоять на ногах и его жизнь перестанет находиться в опасности из-за обилия травм, полученных им из-за тотальной самоуверенности, невнимательности и отчасти даже глупости. Словом, как только Дариус будет готов получать новые травмы — Бойня оправдает свое прозвище и подарит ему еще один повод отправиться в руки целителей. Причем велика вероятность, что после него целители будут собирать его по кускам и хорошо, если не потеряют ни один кусок в процессе сборки. Потому что одно дело, когда Дариус калечился неизвестно об кого или обо что и неизвестно где, и совершенно другое дело, когда Маркус лично принимал участие в раздраконивании ученика. Там могли трещать не только кости и здравый смысл, но и законы физики с моральными устоями. Все же хорошо, что у обоих генералов волосы были белыми как свежевыпавший снег в Морозных горах — на них не так сильно была заметна седина после всего пережитого. В прочем, про седые волосы у свидетелей их побоищ никто ничего не говорил. Хорошо, что он успел задержать дыхание и сомкнуть зубы до того, как гулко хрустнула кость, иначе бы попросту откусил себе язык. С новым щелчком в комнате воцарилась лютая тишина, прерываемая разве что тихим потрескиванием дров в камине да завыванием ветра за окном. Дышать, казалось, перестали все, даже прятавшийся под кроватью кот остановился и прекратил вылизываться от воды. Крика не было. Не было ничего, кроме проклятой, давящей тишины, остекленевшего взгляда молодого магистра и замершего в оцепенении поломанного тела. Словно под руками генерала была изуродованная каменная статуя, а не живой организм. Единственное, что говорило об обратном, было все еще бьющееся в груди сердце, которое Маркус мог ощущать под своими ладонями. Оно гулко стучало, разгоняя свой ритм до агонической скорости лишь для того, чтобы на долю секунды замереть, пропуская удары, и вновь начать гонку в смертельной карусели. Авелан задыхался. Где-то там, за невидимой границей, все еще отделяющей демона от мира смертных, он испытывал невыносимую боль, словно стоял в дробящей темнице, смыкающей свою хватку на нем. Он тонул под толщей воды, которая проникала в его легкие, не давая сделать спасительный вдох. Вода была плотной и темной и он даже не сразу понял, что она имеет бардовый оттенок и неприятный металлический привкус с нотками пепла. Он тонул в океане крови, собственной крови, перемешанной с черным ихором. Она заливалась ему в глотку, он хотел откашлять ее, но попытка вдохнуть только вызывала рвотные позывы, ведь со вздохом крови вливалось еще больше. Он просто не мог. Не мог дышать, не мог контролировать бешеный ритм сердца, не мог прекратить эту агонию. Он чувствовал себя беспомощным. Паника разливалась в нем таким же мрачным океаном, как кровь, в которой он тонул. «Это не реально. Это не реально. Это не реально!» Но что было его реальностью? Родная Тень, смыкающаяся над его головой бардовым океаном, или замершее тело магистра в мире смертных? Он все еще не мог дышать на этой глубине, опускаясь в свободном падении все ниже, туда, в темноту самой Бездны, чьи черные руки тянулись к нему снизу. Ласковые руки, поддерживающие и убаюкивающие его словно ребенка на материнской груди. Разве что острые когти впивались в тело, оставляя глубокие раны, из которых сочилась все та же кровь с примесью ихора, пополняя и без того огромный океан, в котором он и тонул. И где-то там, над смыкающейся толщей темных тонов ему чудились четыре пары желтых глаз, что наблюдали за ним. Авелан взревел, сгоняя наваждение, будто ярость могла заглушить эту боль, отринуть наваждение. Его ярость могла все. Ярость древнего и могущественного существа, что копил свою силу тысячи лет, ярость творения величайшего бога, ярость, воссозданная в самом хаосе Бездны. «Всегда помни, кто ты есть». Он вспомнил. Он демон, великий демон. Тень не может обыграть его, ведь это его игра. Желтые глаза щурятся, глядя на зарождающееся в океане пламя. Это его игра… Дариус делает судорожный вдох, тут же закашливаясь кровью, что остается красными пятнами в уголках губ и мелкими каплями отпечатывается на броне генерела. В голубых глазах плещется агония вперемешку с паническим безумием, его взгляд бегающий и не задерживающийся ни на чем конкретном, будто магистр не понимает, где находится. Он продолжает кашлять, пытаясь дышать поврежденными легкими. Могучее тело воина, что пережило не одну битву и не одно серьезное ранение, крупно дрожит и сгибается в приступе, когда Моранте переживает очередную волну боли. Авелан знает, что вырвался, но взгляд отказывается фокусироваться на чем-то конкретном, словно бы он находился в густом тумане. — М.. М.. Он пытается позвать генерала, но хриплый звук на выдохе, на износе, мало даже чем напоминает мычание. Он чувствует, как что-то липкое течет с уголка губ, прокладывая влажную дорожку по лицу. Он впервые за долгое время чувствует страх, потому что боль не прекращается, а зрение все еще затуманено и он не может выделить точные предметы прямо перед носом. В панике он делает рывок вперед, словно пытается убежать. Пальцы с невероятной силой впиваются в черное пятно перед глазами, продавливая холодный металл брони генерала и оставляя на нем неболшие впадины на месте соприкосновения. Татуировки на руках ярко горят, озаряя комнату цветами пожара. Сам не понимая что творит, просто зная, что хочет сбежать от боли, он сдвигает то темное пятно в сторону, вскакивая на ноги, которые практически не ощущает. Дариус успевает сделать шаг, как эта отчаянная попытка бегства оборачивается против него — ноги не держат вес его собственного тела, а мышцы перестали слушаться. Судорога сотрясает его, повалив тело магистра на холодный каменный пол, орошая его красным — кашель остается единственным способом хоть какого-то дыхания. Ему чудится, что этому не будет конца. Что он снова в Тени, где времени нет. Оно стоит на месте и потому агония будет бесконечной. Он пытается коснуться своей груди — яркого пятна, источника его страданий. Кое-как он переворачивается на спину, пытается поднять руку, что безвольно падает на живот, не в силах подняться выше. Дариус закрывает глаза, пытаясь успокоиться и справиться с собственным бессилием, что столь часто к нему заглядывает в гости. Кажется, у него даже чуть-чуть получается дышать ровнее. Когда он вновь открывает глаза, зрение подчиняется ему и размытые пятна окружающего его мира начинают пиобретать былую резкость. Резкость по имени Маркус Люций. — Вот… дерьмо. Язык ворочается еле-еле и его слова больше напоминают сомнительный набор звуков, смысл которых, в прочем, довольно понятен. Как же ему хочется вновь закрыть глаза. Как же он, проклятье, слаб.
  25. 5 баллов
    ВСЕХ ПОГЛОТИТ МЕМНОЕ ПЛАМЯ! Только сегодня! Только здесь! Перевыкладка старых мемов, которые не заслужили лежать и пылиться на теневой свалке. (Зевран с парнями держит оборону, холст, масло, 9:42 ВД.) Сборники:
  26. 5 баллов
    Горячее остывает протяжно, долго, в неувядающей агонии перебивая хребет, и он не отступает ни на шаг, когда изнывающее, зияющее, затаившее ярь подползает ближе — и чувствует жар на лице, и глаза даже слезятся от дыма незримого, но то лишь тело, то лишь слабость, а разум — он остер, заточен правильно и превращен в жадный, неумолимый клинок. Ржавеющий клинок. — Laudatur... Киран пробует слово, произнося его впервые — всполохом, неконтролируемым вдохом, первым побуждением, столь сильным, что противиться ему — нет, никак нельзя и даже не захотелось бы никому. — Ab... omnibus, mirantur omnes... Это — что осталось, почти единственное, ярко вспыхнувшее на полотне вдруг, вдруг разбудившее, как стронуты бывают друг другом литые плиты легко, без крика, без воя, без пота рабов и без крови, такое когда-то не внове было, но только сегодня — по воле, по воле-неволе и в звоне покатых шаров колокольни лишь слышится шорох остывших недавно жаровен. — La-ud-a-tur ab o-mni-bus, mirantur omnes. Повторяет — как что-то, под кожу въевшееся, рассекшее ее под углом, ставшее шрамом дымным и нелегким, и колким, и чересчур, нечерпаемо громким, — повторяет, будто скандирует на голосов множество, хоть голос у него и один — разрубает на части, на звон повторяющийся — тум — тум — тум — не пресекающийся, ритм держащий безукоризненно, как альт в стройном хоре, воспевающий, выпевающий славу чью-то, замаранную теперь — за краем белого плаща, что никогда не падал в грязь... Затем — задыхается в непонимании, заставляет слова упрямые застыть на кончике языка, не смотреть больше в эту сторону вовсе — будто и не было ничего, не открывал он рта, не повторял бездумно речи, сами на ум приходящие, чье звучание как родное легло на губы. В неверии Киран оглядывается, как после удара исподтишка — не знает он слов этих, не может постичь значение. — Чудовищ не бывает, — говорит уже сам, поднимая голову, глядя в лицо. — Есть только мы. И "мы", по сути своей простое, но объединяющее столь много — никто из "нас" не ведает, сколь много и сколь многих, даже тех, кто спит, даже тех, кто роет носом землю во благо вешнее, всех — и оттого стающее непременно сложным в структуре различий и знаков. Как в маленьком штрихе по аллегории, как в связанном между собой клубке перепутанных нитей, уже давно ставшим комком истово хаотичным, как в прошлое, входящее в будущее, опрокидываться в бой, в боль, в бой бубнов непрекращающийся, в мелодичный посвист флейт литых и свитых между собой — как орган из эльфийских костей, как лиары из человеческих голов, все это ложь, и домыслы, и заблуждения, истинный страх скрывается на поверхности, хочешь спрятать что-то — положи прямо перед взором, хочешь, чтобы нашли — укажи сам. Делать сложное простым, умещать в единой точке, в точном мазке разрозненную структуру — круги на воде, но на уровнях сразу нескольких, и под водой, и над водой, и пересекаются маленькие волны, вибрируя друг о друга, создавая еще больше волнений простых, но вместе — непостижимых ничем, и истинное искусство во вложении их в простой и понятный образ. За краем белого плаща, за позолоченным венцом…
  27. 5 баллов
    Картинки кликабельны* ЗЕЛЬЯ И ОТВАРЫ
  28. 4 балла
    Пора чинить руку и дальше идти драться на палках с такими же долбоклюями. А то уже огресия какаято и зубы скрипят.
  29. 4 балла
    - Скажи мне, кто учил тебя держаться на лошади, и я скажу в ответ, что это был криворукий, немой пень! Поедем тише… а то чувству я, что придется искать кусты еще раз. - Никто, Медведь. Никто меня не учил, а талантом я обделена, - морща нос, отозвалась Вспышка, впрочем, молча признавая отчасти правоту воина – не зря ей выделили отдельную смирную лошадку, которая сама определяла путь и была куда умнее прочих, разве что говорить не умела. Эльфка, признаться честно, не раз вспоминала о ней, о бархатистых смоляных боках, и умных, спокойных глазах, которые вскоре, как и весь мир, поглотила бездна. Безмолвная, беспощадная чернота. Зато, вестимо, кто-то обучил Радоша – по ощущениям, на коне тот сидел как влитой, так что учителю стоило отдать должное, как бы тому ни сопротивлялась остроухая. В голосе опального трибуна она услышала некие отголоски старческого брюзжания, но несмотря на все усилия Фирвен, смешок буквально вырвался меж плотно сомкнутых тёмных, от холода почти вишнёвого цвета губ эльфки. С характером скакуна Равичи она успела познакомиться не только этим днём, но и предыдущей ночью, когда ворвалась в плотный морозный воздух подобно смерчу из наэлектризованного воздуха. Но если дождь и гроза несли жизнь, то чародейка в тот момент была концентрированным разрушением, смертью во плоти, однако, в отличие от адептов энтропии или убийц, омывающих клинки кровью, она не питала особой любви к своему ремеслу. Каждая смерть была рубцом, засечкой, возможно, будучи одной из причин, по которой Фирвен сторонилась людей. Кто знает, быть может вчерашняя деревенская черновласая простушка похожа на ту, что навсегда замерла с кровавой пеной на губах у пыльных сапог элементалистки. Радуйся, пока стихия благосклонна, пока эльфка тянется к тебе, как трава – к солнцу, всей своей сущностью отрицая странное для неё, непонятное и оттого – пугающее чувство. «Сидит, точно так и надо.» - изумлённо подумала Фирвен, не сразу отнимая руку от головы Радоша – подушечками пальцев невесомо прошлась по волосам, проверяя, как держится перо. - Только не посылай меня хворост собирать, самое нудное занятие! - Стало быть, найдём тебе задание поинтереснее, - хохотнула Фирвен, касание её исчезло, впрочем, одно из многих, кажется, одно за другим оставлявших прохладные следы. Правда, едва ли Медведь их ощутит – целованный войной да невзгодами, быть может, даже чаще, чем женщинами, он наверняка потерял большую часть чувствительности вообще. Победные завывания труб, переливающиеся ленты и цветные торжественные искры в воздухе, помпезные и напыщенные всадники, изысканные и коварные дамы, филигрань парадных доспехов, слепящий глаза блеск атласных корсетов с неприлично-низкими вырезами и накрепко запертыми алмазными сердцами под ними, пышные юбки, велюр и шёлк, а вместо клинков – острые, разящие языки. Образы всё ещё где-то здесь, фальшиво улыбающиеся призраки воспоминаний, неровен час, обступят и увлекут снова, в твой персональный ад, привратником которого вызвался стать Перерес. Любил ли ты тот мир, что с улыбкой готов пырнуть тебя в клеймо, в самое больное место, как только выдастся возможность? Так часто, что рано или поздно забава надоест, а для пересудов найдут иную тему. - А второе будет только после выполнения дела, – эльфка менее мимолётным жестом уместила перо за ухо себе, обозначив каштановые волосы тёмным изумрудным переливом. Сухой камыш, растущий прямиком из заболоченной травы, тихо перешёптывался с плеском поодаль, в заиндивевшей коричневой ряске, от которой исходил типичный для стоячей воды смрад, к счастью, не достающий до того места, куда конь принёс своих всадников. Ручей, ловко огибая камни, впадал в стоячее озеро, по всей видимости, будучи для него залогом выживания в летнюю жару. Впору было подозревать, что на озерце этом, не имеющем особо «товарный» вид, водится некая болотная живность или трупы тех, кто по глупости своей потонул в этом озерце. Присмотрись получше – в ручье кипит своя жизнь, и не подозревающая о том, что происходит вокруг, как и всюду – в почве, в небе, в каждом сантиметре пространства вокруг. Фирвен поёжилась, приподнимая обманчиво-хрупкие плечи, и надвинула на голову не по размеру ей глубокий капюшон, а под тканью скрестила на груди точеные руки, стремясь сохранить тепло. Скоро станут подступать сумерки, степь сделается мрачной и тёмной, окружая чужаков мистической, зловещей круговертью седого тумана. Следует уйти отсюда, пока этого не случилось – вот о чём думала Фирвен, прислушиваясь к звукам вокруг с несколько пасмурным выражением лица. - Можем ли мы это считать привалом? - Если только временно передышкой. Кажется, я отвыкла от спокойствия, особенно вечерней и ночной порой. - Я хочу попробовать…свои силы, чародейка, сегодня ночью на привале, но без лишних глаз и ушей... Фирвен перевела взгляд слепых глаз в ту сторону, откуда звучал хрипловатый голос Шатуна, и лицо её, миниатюрное, треугольной формы, просветлело, но прибавило в задумчивости – слегка опустились соболиные брови, ушло напряжение из линии губ, точно очерченных колонковой кистью. - Виктор ждёт нас, - произнесла эльфка в ответ, затем поёжилась снова, но, кажется, уже не от холода, - Однако если ты хочешь избежать лишнего внимания, мы можем попробовать здесь. Сейчас. Если ты готов. В голосе Фирвен не было вызова, однако определённое напряжение проскочило, поскольку чародейка не знала наверняка, с чем столкнётся… хотя и могла предположить. И не подозревала она, что вокруг неё призрачная фигура тевинтерского магистра описала круг, костлявая рука его поползла по плечу вверх, к шее и виднеющейся из-под капюшона мочке уха, пронзённой серебряным кольцом. - Не бойся, лесное дитя, и не сомневайся, я помогу тебе. Это не твоя стихия, но моя, - блёклый взгляд переместился на Радоша, и, кажется, оскал черепа приобрёл несколько ехидное выражение, если таковое вообще было приемлемо к мертвецу.
  30. 4 балла
    Дата: 9:36 ВД, 124 Царепуть. Место: юго-восточные земли Орлея на границе с Ферелденом Погода: Золотая, но пасмурная осень. Участники: Aloy, Théodore Morrac. Вмешательство: нет Описание: Порой лисица может стать не только главной героиней сказок эльфов и людей, но ещё и вестником бедствия, даже если сама того не хочет. Или, быть может, всё же, оказаться всего лишь не в том месте и не в то время? Чума отчаяния терзает периферию Орлея, земля находится в предчувствии подступающей беды. И с далёким эхом грозы, за долгие годы до того, как изменится мир, с предпосылками придётся столкнуться нетолько чародею дикому, природному, но и академику. Так кто же вы, маги – проклятие для простых людей, их спасители или те, кто проходил мимо, безразличные к чужим судьбам?
  31. 4 балла
    Кого спроси – и он тебе ответит, что самый сладкий сон под утро. Когда, прикрывшись одеялом, тепло накопленное растрачивать не спешишь, а зная, что спешить тебе не нужно, или что тебя разбудят – стараешься поспать, со всей силы, так сказать. И будто бы вжимаешься сильнее в подушку, закутываясь в одеяло так, что нос один торчал бы, и ничего не могло тебя с блаженством этим разлучить. Ведь будешь за него бороться, даже если одеяло отберут. Немного другое дело, если накануне выпил, и выпил лишнего, и заснул ты абы где, не помня где, не зная как, и хоть там сено, хоть столешница тавернская, да хоть мостовая. В жизни всякое бывает, всему на свете можно оправдание найти, зависит от фантазии попавшего в беду. Либо степени похмелья, тут как повезёт. И ему, и слушателю. Сегодня Матиасу, кажется, удача улыбнулась. Лежит он явно не мордой на столе, или не макушкой стену подпирает где-нибудь на улице. Вполне тепло, не жестко и не сыро. А до подъёма, по ощущениям, ещё прилично. В Тантервале обещали, делегатам из Старкэвена приём достойный и ночлег приличный. А тут совпало сразу всё, и миссия, и вступление в права года сорок первого. Совпадение на совпадении, но диво дивное застать должны были храмовники Старкхэвена – Тантерваль повеселевший, по слухам, тут совсем к веселью народ не расположен и даже с мордами скупыми на эмоции приходит выпивать, да с кислыми, но пьяными уходит. Такая вводная была, по крайне мере. И из интереса только, большинство в таверну направилось, одну из самых в городе приличных… Шевелится Матиас в постели, да понять он толком не может своих ощущений. Всё ему хорошо. И лежится хорошо, и спится, хоть уже скорее, сон и ушёл, и на пути к пробуждению он находится. Но тут, что ни на есть, задница привередливая, в характере играющая, ищет до чего докопаться. Ведь не было спокойнее, чем в последние дни уже очень много времени. Наконец-то были в жизни ориентиры, была цель, виделся свет впереди, к которому нужно стремиться. Через месяц всего окончится, он верит, открытая рубка магов и храмовников, постепенно приведут в порядок всё, лейтенант поможет, в первых рядах метлой поганой подметёт все негативные последствия войны. Спокойнее от этого делается, уверенность прибавляется. И не хочется больше прекратить многомесячные учения. К пробуждению путь почти проделан. Тело всё сильнее ощущается, ощущается лучше обстановка. Не совсем он, кажется, в мягкой постели находится. Будто бы на подстилке какой, или шубе. Запаха начинает отчетливо разбирать. Пахнет сеном, мёдом и чем-то сдохшим, возможно, мышами, что позарились на хозяйское добро, да, видимо, и на хитрую мышь нашлось средство. Сразу же отбросилась мысль про то, что спит наш храмовник в номере таверны или на постоялом дворе. Тут же он начинает елозить недовольно, неудобство сразу же ощущая и чуть ли не ворча. Да что-то неудобно ему совсем это делать, правая рука, как будто к чему-то привязано. Все силы направляет в неё, пытаясь шевелить. И отчетливо чувствует, что на запястье у него посторонний предмет, за которым тянется вес и издает гулкий металлический скрежет, который по ушам тут же режет, окончательно пробуждая, заставляя распахнуть глаза. И первое, что Матиас видит – это рука, тонкая, женская, что у него на груди лежит. К источнику шума взгляд перескакивает, но машинально перепадает на девушку, что лежит с ним рядом, и тихо посапывает, подложив под голову ладонь, с уходящей к ней цепью. Либо у него губа не дура, либо мадемуазель была порядочно пьяна, либо это всё розыгрыш какой-то. Сколь мог, храмовник спокойствие сохранять пытается. Пытается вспомнить кто, как, когда, с кем, он её будто бы и знает, а будто бы и нет. Как первый раз видит. Любимая шутка была у него в компании упившихся храмовников, что женщине сдастся только в кандалах, не иначе. А тут на тебе. Выходит сдался? Или что это всё вообще значит? Что делать и куда бежать? В одной постели люди не просыпаются, еще и в кандалах. Слыхал ведь он когда-то, что порой так молодых на первую брачную ночь оставляют. И тут сжимается внутри буквально всё. Перемешивается вся каша, какую только мозг мог породить. Вплоть до того, что больше ни грамма спиртного в рот не возьмёт. “Так, спокойно, давай рассуждать логически...” – напрягает свою башку, наверняка ударами отбитую, стараясь вспомнить, что было накануне, но вместо этого, будто бы дроблёное отражение в зеркале видит. Пытается подняться, чтобы проверить, что это за кандалы такие. Может, шутка какая-то. Руку с груди своей убирает, под недовольное бурчание еще спящей девушки. Обращает внимание, что в штанах, в сапогах и в рубашке сам находится. И, видимо, не накосячил больше, чем надо. Да где кончается это надо, в такой-то ситуации? Хотя… Нога задевает пару пустых бутылок вина, которые ударом друг о друга издают звон такой, что тишину подвала разрезают на десятки маленьких кусочков. И не обращая на это внимание, Матиас руку перед собой поднимает ,смотрит, понимает, что кандалы не шутки ради навешаны. А прицеплены по настоящему. Руку через браслет не выдернуть, и цепь то грубая, тяжелая. Предплечье роняет на… шубу? Не подвели его ощущения. Огромная шуба, как вырванная из контекста деталь, как и этих двоих, как минимум одного, её тут не должно быть. Видит, как от шума девушка глаза открывает. Охренительное должно быть зрелище – видеть перед собой спросонья едва знакомого верзилу, сгорбившегося на расстоянии, которое отмеряет цепь. - Копать мой огород… ПОДЪЁМ СТРАНА ОГРОМНАЯ! – с шёпота на дикий рёв переходит Матиас, пытаясь. – Кто ты есть такая и какого хрена ты меня к себе приковала?! Два самых логичных вопроса, когда самообладание дало сбой. Быть может рановато, кто его знает, что в этой истории может быть кроме нелепого пробуждения.
  32. 4 балла
    VIII. Не совсем принцесса и не совсем в замке Дата: 2 Харинга, 9:42 Века Дракона Место: Орлей, городок Рош Руж Погода: холодно, идёт тихий крупный снег Участники: Reni, Jean-Marc Stroud, NPC Вмешательство: ГМ Описание: после стычки в придорожной таверне Серый Страж Рени узнаёт, что в башне у небольшого орлесианского городка Рош Руж заточён Серый Страж Страуд — наверное, один из последних (если не последний) орлесианский Серый Страж, не сошедший с ума. Его спасение — не просто дело чести, но и, вероятно, возможность узнать побольше о том, что случилось с орлесианской ветвью Ордена.
  33. 4 балла
    Часть I ○ Имя персонажа: Luca de la Sereno// Лука де ла Серено// Упокоитель ○ Дата рождения: 9:09 Века Дракона, 27 день Дракониса (33 года) ○ Раса: Человек ○ Род деятельности: Старший чародей Камберлендского Круга Магов (в прошлом), легат Ордена Морталитаси в Инквизиции, советник леди Морин Пентагаст ○ Класс и специализация: Маг, некромант ○ Способности и навыки: Начальное образование как второго сына графа предполагало набор дисциплин, присущих будущему духовному служителю из благородного дома – грамота, чтение, счёт, история, религия, правила этикета, знание аристократии Южного Тедаса и верховая езда. Безупречно разбирается в похоронных ритуалах , принятых в различных странах под протекторатом Церкви, а также знает некоторые традиции культа мёртвых у других рас и наций. В Круге же ему преподали точные науки, языки, тевин, дополнили знания о географии и политики, открыли мир алхимии и медицины, в которых Лука крайне способен. Орден Морталитаси предоставил возможность расширить знания обо всех аспектах человеческих тел и душ, существенно увеличив знания Луки об анатомии, влиянии ядов и лекарств на различных антропоморфов, а также предоставили доступ к библиотеке самых разных ритуальных заклинаний. Де ла Серено заслуженно можно считать одним из самых сильных волшебников своего Круга, до войны ему пророчили место Иерарха, его навыки фокусировки и преображения тонких энергий Тени вызывают уважение и даже восхищение, учитывая его возраст. Маг посвятил себя самой сути магии, изначальным силам Тени и её обитателям – духам, оттачивая свои ум, волю и каналы энергии, что позволило ему мастерски манипулировать маной, а также развить свою духовную чувствительность и эмпатию. Ему доступны все методы преобразования магии школы Духа, которые подкреплены опытом полевых стычек по всей Неварре и на её границах – уже при столкновении с Корифеем и его венатори. Хорошие познания чар школы Созидания подкрепляют мощь мага – с помощью рун, исцеляющих и поддерживающих заклинаний под защитой своих барьеров Лука способен вести бой практически с любым противником достаточно долго. Осторожность и сосредоточенность позволяют контролировать поле боя, будь то разговор или реальная битва. Не чурался самообслуживанием во время походов и военных операций, может и робу залатать, и простой ужин приготовить. Отличный медик, хотя больше энтузиазма у него вызывает изучение тел погибших, чем исцеление раненных. ○ Имущество: С собой: Символ Ордена Морталитаси – простой серебряный диск с изображенными на нём двумя провалами – “взгляд мертвеца” Магический посох из зачарованного позвоночного столба виверны – нареченный “Амина” – 1,8 метра в длину, увенчанный облицованным чёрным шаром из обсидиана В походном мешке: Ступка, пестик, маленькая садовая лопатка и кинжал с четырёхгранным клинком Запасное белье, льняные рубашка и штаны – 2 комплекта Набор игл, бинты, мазь из эмбриума и арабоского благословения – от ушибов и мелких ран Мешочек с золотыми на расходы в путешествиях Карта Тедаса – с отметками о возможных ставках венатори и их союзников Деревянный свисток – для подачи сигналов на мор В распоряжении: Поместье в пригороде Камберленда и все доходы, идущие от него Обширная библиотека и покои в штаб-квартире Ордена Место захоронения семейства с выделенным сектором в Великом Некрополе – северные врата, вторая аллея, “серая зона” – специально для служителей Ордена Часть II ○ Внешность: - Рост: 183 - Цвет глаз: серый - Цвет волос: чёрный с проседью - Общее описание: Статный молодой мужчина, хорошо сложен благодаря постоянной работе в мортуариях Ордена и военным вылазкам против венатори и их союзников. В походке ощущается тяжесть человека, служащего смерти – это неторопливый и уверенный шаг Неумолимой. Говорит ровно, мягким тенором, прикрыв глаза. Почти не жестикулирует и сам по себе держится очень сдержанно и сосредоточенно. Чёрные вьющиеся волосы предпочитает отпускать до плеч и связывать в пучке или хвосте, обнажая серебряные нити седины на висках. Шрам от когтей в виде трёх рваных полос на правой стороне груди – “награда” от одержимого трупа во время ученичества Луки. В быту аскетичен, не любит украшений или излишеств. Одет в тёмно-серые робы с глубоким капюшоном и серебряной вышивкой по краям рукавов – сцепленные ладони, образующие круг молящих о помощи – образ из традиций Ордена. ○ Характер: - Страхи и слабости: Не любит шума и толпы, раздражается из-за некомпетентности и глупости, особенно показушной. Не переваривает кислую пищу. Боится морских чудищ (после особо неудачного плавания в порту Камберленда будучи мальчишкой) - Общее описание: Истинный жрец по своей сути, Лука глубоко верит в Андрасте, Госпожу Душ Наших, и, тем не менее, не является безмозглым фанатиком, чётко осознавая реалии мира и отделяя деяния во имя веры от эгоистичных порывов душ смертных. Наблюдательность и острый ум помогают де ла Серено не заблудиться в тумане заблуждений и предрассудков, а развитая интуиция подсказывает верное направление во время поисков истины. Упокоитель умиротворен и спокоен, в отличии от подавляющего большинства товарищей по Ордену после явления Корифея, он не склонен гневу и слепой ярости. Не терпит авторитетов, считая собственный опыт и исследования наилучшей формой познания. Любознателен и энергичен, но сдерживает это терпением. Не верит в предопределенность и судьбу, считая, что каждый сам выбирает, мирится ли ему с обстоятельствами или бороться за место под солнцем. Насыщенная жизнь и множество путешествий наделили морталитаси мудростью и пониманием окружающих. Находит личную отдушину в работе и самоиронии. Циничен и насмешлив по отношению к высокомерным и чванливым членам аристократии Южного Тедаса, считается парией в их круге. К тем же, кто ему по душе, Лука относится с большой заботой и пониманием. Не любит политику и старается как можно меньше принимать в ней участие, предпочитая шуму балов и приёмов тишину могильных залов или гул битвы. ○ Биография: Родившись в знатном семействе де ла Серено, которое веками служило клану Пентагастов, Лука изначально готовился к служению в Церкви – как второй сын, он не наследовал титул отца и по традиции должен был посвятить себя Создателю и Ордену Храмовников. Но в день, когда девятилетний Лука смог вызвать в ночи вспышку духовного огня, испугавшись бегущего в ночи домашнего кота, начался путь будущего служителя Смерти. Попав в Круг, Лука полностью погрузился в учёбу, не давая беспокойствам внешнего мира и лично его страны отвлекать его. Он пропустил смерть отца (во время предотвращения очередного покушения на короля Маркуса Пентагаста), и лишь на его похоронах смог ощутить перемены, потрясшие Тедас и его семью. В тот день, пока тело его отца опускали в саркофаг под речетатив Песни Света, к нему приблизился Август из Нессума – морталитаси, который руководил ритуалом. Маг смерти мягко отвёл ученика в сторону, долго беседуя с ним о превратностях жизни и смерти, и о том, как и что может сделать сам Лука для себя, семьи и своего народа. В тот день служитель Август, как заверяли позже иерархи Ордена, лишь хотел завербовать сына уважаемого семейства и заручиться поддержкой. Никто не ожидал, что через пару лет Лука сам вызовется пройти испытания морталитаси и к концу зимы сможет стать помощником в мортуарии при Камберленде. Долгие годы обучения в Круге и Ордене позволили таланту Луки раскрыться, вновь доказывая славу и мощь неваррских магов. После завершения Истязаний в 22 года (достаточно поздно, в виду дополнительного обучения вне Круга), де ла Серено отправляется на 5 лет в путешествие по стране и городам Вольной Марки, чтобы изучить захоронения и могильники. В конце своего тура он попадает на похороны уже старшего брата (нелепая смерть от рук барда орлесианской любовницы) и сам организовывает их. Долг семьи и титул нельзя передать магу, согласно закону Церкви, однако именно в этот момент случается раскол в Ордене Храмовников, а маги со всех концов земли объявляет от независимости. Многие морталитаси, тесно связанные с Камберлендским кругом и династией Пентагаст, отказываются от открытого мятежа, и Лука не исключения. В виду особого случая, а также благодаря поддержке покровителей, ему присуждают титул графа-регента (пока его младшая сестра не достигнет совершеннолетия), что технически сделало его одним из первых официальных магов-аристократов. Игнорируя шок и возмущение светской публики, Лука выдвигается к западным границам, где мятежные храмовники пытаются свергнуть губернатора Перендейла и сделать её своей твердыней. Руководя операцией по возвращению города (на самом деле – тайных катакомб и схронов Ордена под ним), Лука впервые сталкивается агентами Старшего – те, правда, при первых проявлениях опасности поспешили покинуть город, но укрепили предчувствия Упокоителя, что раскол – лишь предвестник большой войны. На протяжении последних лет конфликта, Лука служил магом и гробовщиком неваррской армии у южных границ, близ Вал Шевэна, где активизировались венатори, устраивая себе точку сбора и шпионский узел. Упокоитель лишь изредка возвращался в Камберленд повидать родных и получить новые сведения и указания от Морин Пентгаст – “Леди Волн” тоже отслеживала активность тевинтерских фанатиков, всё еще не понимая их мотивов и целей. Прорыв Завесы и появление Корифея сложили кусочки мозаику в единую картину – теперь предстояла борьба не только с внешним врагом, но и врагом тихим, внутри своих рядов. Неудивительно, что как только Инквизиция и Вестница Андрасте объявили о своём желание дать бой Старшему, Лука принял назначение стать послом и советником от Ордена. Де ла Серено был в Убежище во время наступления сил Самсона и Кальпернии, помогая своей магией спастись другим. Он был одним из первых, кто вступил в залы Скайхолда и ощутил магию бывших владельцев замка – во многих случаях, они пали в битве за это место. Не смотря на исчезновение Вестницы и катаклизмы во время войны – смерть Селины I, вторжение демонов с Западного предела, Лука не оставил своей цели сразиться с силами Старшего, перенеся фронт борьбы обратно на родину, где венатори проявили себя и начали плести интриги даже внутри ордена морталитаси. Часть III ○ Пробный пост: Тему задаёт ГМ после основной проверки анкеты. ○ Связь: У администрации всё нужное есть ○ Ваши познания во вселенной Dragon Age: Все игры, книги, комиксы ○ Пожелания: Возможность неторопливо играть и потихоньку участвовать в судьбе мира
  34. 4 балла
    Окутанные зеленовато-синим сиянием пальцы скользили над поверхностью стекла, мягко, нежно и чуть ли не любяще касаясь изломов и трещин. Eluvian был настоящим чудом. Так тонко сплести магию и материю, соединить несоединяемое, дабы разъединить соединённое… Едва ли сейчас найдётся хоть кто-то, способный сотворить подобное. Подобные шедевры создавались слишком давно, когда само небо было другим… Мерриль (Мерриль ли?) видела это. Наблюдала, скованная и пленённая, наблюдала и запоминала. Что ещё оставалось? У пленённых сущностей не так уж много развлечений. Впрочем, создавать и наблюдать за созданием – вещи разные. Имеющихся знаний было недостаточно, чтоб восстановить “видящее стекло”. Пока недостаточно. За эту неделю продвинутся удалось дальше, чем за все предыдущие годы вместе взятые. Зеркало будет восстановлено, чародейка не сомневалась в этом. Всё, что нужно – это чуть больше времени. Чуть больше попыток, чуть больше переборов, чуть больше экспериментов. И – чуть больше материала для экспериментов. С последним, к счастью, особых проблем не было. Достаточно немного побродить по Клоаке – и мнящие себя хищниками жертвы сами стекаются на звон тощего кошелька. Пальцы скользили вдоль плетения, древнего и изящного, изучали его стежки и изгибы. Пронизывающие обломки стекла нити казались холодными, но пахли, как нагретая солнцем мостовая. Или это был не запах, но отголоски иного, недоступного настоящим чувства? Сложно сказать. Восприятие в последнее время вытворяло странные штуки, но это ни капли не пугало. Скорее даже напротив. Когда тебя переполняет Храбрость (Храбрость ли?), для страха не остаётся места. Любые вызовы будут приняты, любые жребии будут брошены. Любые препятствия – сломлены. Это лишь вопрос времени. Времени, сил и тщательной подготовки. Пальцы скользили без всякого смысла. Настанет момент – и Мерриль попробует снова. Приподнимет Завесу, открывая канал в Запределье, и затем, в потоке этой силы, будет плести то, что ныне разорвано. Залечивать трещины, стягивать вместе края… И – тянуться, тянуться вдоль целых нитей туда, за границы тени. Зеркало – одно, но оно разделено. Нет смысла чинить лишь половину. Момент настанет – но пока он ещё далеко, и пальцы скользят почти что в медитации, в который раз запоминая каждый дюйм поверхности, каждую деталь плетения. Любая, даже малейшая ошибка пустит весь прогресс насмарку. Так зачем спешить? До полуночи ещё несколько часов, а значит… Размышления были прерваны резким, уверенным стуком в дверь, и Мерриль без всякой магии могла сказать, кто же это пожаловал к ней в гости. Корбериан, кто же ещё? Местные эльфы и раньше то чурались её, как могли, а в последнее время и вовсе начали переходить на другую сторону улицы, едва завидев долийскую чародейку. Когда-то подобное заставило бывшую Первую чувствовать себя ещё более одиноко и потеряно, чем раньше. К счастью, всё меняется. Всё рано или поздно меняется. Колдунья не спешила. Спокойно, без излишней суеты погасила заклинание, прикрыла дверь в каморку с элювианом, и лишь затем отправилась принимать нежданного гостя. Принимать, впрочем, особо то и не потребовалось – рыжеволосый беженец забежал, лишь чтоб вытащить её на очередное “приключение”, да ещё и Андерса с собой прихватил. Мерриль не возражала, лишь захватила стоящий в углу простенький посох, молча пожав плечами. Корбериан был… Удобен. Сине-белый, яркий, с прожилками боли внутри, он тянулся к тем, кого считал своими, близкими, тянулся, преисполнен сострадания, которое сам же порой пытался скрыть за шутками и весельем. Он не раз уже выручал эльфийку в самой сложной для неё сфере – в бытовых мелочах, и та, в свою очередь, была вовсе не против ввязаться в очередную авантюру по его просьбе. Тем более что авантюры эти почти всегда были крайне интересны. Элювиан же вполне может немного подождать. Куда он денется то? Небрежным жестом прокрутив посох вокруг ладони и забросив за спину, Мерриль отправилась следом за магами. Вечерний ветер приятно холодил кожу – молодая чародейка уже неделю как отказалась от ношения неудобной кольчуги, да и привычный когда-то жёлтый шарфик сейчас спокойно пылился в углу лачуги. Мимо проносились пейзажи эльфинажа, грязные, промозглые, полутёмные и вместе с тем – настоящие, восхитительно тяжёлые, потрясающе неизменные. Каждый шаг оставляет след, каждое действие имеет последствия, каждый поступок имеет значение, и молодая чародейка радостно топает по городской грязи, улыбаясь миру вокруг. Раньше она никогда так не улыбалась: нагло, уверенно, дерзко. Долийка менялась, и менялась стремительно. Даже походка стала иной. Вместо мелких, суетливо-семенящих шажков – плавная, текучая походка уверенной в себе хищницы. Кто-нибудь мог бы сказать, что изменения эти шли эльфийке на пользу, и Мерриль бы согласилась. Но факт остаётся фактом. Изменения были, и для тех, кто хоть сколько-то знал Маргаритку, они не могли остаться незамеченными. Маги шли в паре шагов впереди. Корбериан описывал детали подкинутой работёнки, Андерс в ответ обстреливал его вопросами. Мерриль же этих двоих практически не слушала. Она предпочитала смотреть, как по сторонам, так и вовнутрь. А посмотреть было на что. Маги были совершенно разными, даром что оба имели андерфелские корни. Корбериан был ярче, много ярче. Он летел, как стрела, и не колебался, пронзая неприступные для других стены. Охотники клана бы оценили… Но Андерс, светлый снаружи, тёмный внутри, отравленный медленной смертью, что возьмёт свой долг хоть в войне, хоть в мире, казался опаснее. Он был духовным целителем, и даже сейчас вокруг него, по ту сторону Завесы, крутилась стайка мелких духов. Они плясали, капли от капель, обрывки, унесённые чужой волной, чужой песней. Они хотят быть, хотя бы на мгновение, лёгким потоком, целительным светом... Неважно, главное – быть. Они ждут, не ведая о времени. Мерриль ждёт тоже. Андерс был духовным целителем. Он знал больше, чувствовал – больше. Он поймёт первым.
  35. 4 балла
  36. 4 балла
    - Я не собираюсь пускать этих… этих людей в город, только через мой труп. Палящий зной из окна не продувается ни ветром песчаным, ни шумом реки, ни сотней где-то под замком источников. Скрипит натянутой струной атмосфера, на кончиках пальцев кружась тонкими грозовыми всполохами. Тишина готовится к буре, собираются тучи на Хоссбергом, город живёт восстанием. Королевская опочивальня — будто тюрьма, нет в ней места ни плотскому, ни человеческому, балдахины тяжёлого бархата и лёгкого атласа, сильверит и сусальное золото — роскошно всё, дорого и неправильно. Гнило, изнутри прожжено отборной, всепоглощающей ненавистью. Не место отдыха — поле боя, постоянные схватки за закрытыми дверьми двух конфронтаций, истинного и ложного, людского и божественного; нет ничего святого — только повисшее в спёртом, сухом воздухе напряжение, звон кинжала за поясом, почти требование: убить, уничтожить, разрезать, надеть корону и прекратить страдания. Но всё — лишь паранойи голос, мерзкий, с каждым годом, с каждым днём всё усиливающейся, отчаяние больного и проигравшего. Вальтер стоит у окна и, глядя на копошение множества слуг внизу, нервно закуривает: ни запаха горького, ни королевы жены, — ха, смешно, какая она жена! - что восседает меж ряда подушек и образумить его, — образумить ли или лишить надежды единственной? — по сути своей, всё ещё простого храмовника — не короля, пытается. Не смотрит в глаза, спиной, сквозь потоки теневых всполохов, что медленно пробираются, с юга расползаясь опухолью, чувствует, готовую в любой момент сорваться сжатую в тиски пружину чужого, но своего одновременно, болезненного настроения. Хмыкает, свободной рукой потирая шрам на щеке, через всё лицо располосовавший его историю, разделивший жизнь надвое. Храмовник из числа Инквизиции, солдат, из многих один, потом — Инквизитор, король, спасение. От одного до другого не так много времени потребовалось, не так много крови: всего лишь сметь всей верхушки и Вестницы. Всего лишь один голос во тьме, готовый через пустыню провести отчаявшихся. Его голос. Выпуская изо рта колечко дыма, он ухмыляется. Всего лишь смерть короля и Первого Стража, всего лишь женитьба на женщине вдвое старше, чтобы примерить бунтовщиков, что желали покончить с угрозами, начать новую веху в истории Андерфелса, и слишком сильно верующих в воздаяние после смерти во мраке и бедности консерваторов. Всего лишь маленькая, никому не интересная революция. Что судьбам мира до страны вечного мора и жгучих песков, когда мир под светом зелёным на куски, на обломки во тьме разрывается? Что судьбам мира, бьющегося в нескончаемой агонии красного лириума? Горящего мира, изнывающего, который проще добить — не спасать, с которым бороться бессмысленно. Но даже сейчас люди, слишком гордые и упрямые, чтобы просто опустить руки, сражаются. Там, где раскинулась пустыня бескрайняя, там, где мор данность, а не проклятие, там, где война идёт не годы — столетия, где вся жизнь — война, а смерть — избавление. Где нет страха, нет потерь горечи, на реке полноводной и в малых заставах, близ моря Волка и на границе с Донраксом — раскинулся Андерфелс, Ортланд, Земля Обетованная. Его родина. Тысячи тысяч идут сюда, желая найти спасение, тысячи тысяч работают на то, чтобы не дать ни зелени, ни красному, ни Серому, захватить крохотный кусок земли, всё ещё свободный, все ещё сражающийся. Тысячи тысяч встаёт под знамёна Святой Инквизиции, его Инквизиции. Его армии. И за это стоит бороться. Даже когда мир против и угрозы, кажется, со всех сторон. За это стоит бороться, заключая союзы со старыми врагами, раз за разом проливая кровь и клочок за клочком, каждую пядь земли с нескончаемым боем отстаивая. - Мы должны это сделать, Умберта. - Вальтер поворачивается, смотрит даже с некоторым сочувствием к скудному уму своей «жены», всё ещё держа самокрутку в руке, чуть наклоняет голову - Как бы мы не пытались создать сеть расширенного водоснабжения, перестроить города и защищать стены, однажды всё это не выдержит. Однажды Кунари пойдут на нас, не смотря на все договоры с их Аришоком о невмешательстве. Однажды стены не выдержат поток эльфов, красных, еретиков и прочих демонов. Нам нужны союзники. И лучше просить помощи у Старшего, чем сдаться или принять учение этих безбожников. - Этот твой «Старший» - не лучше, ты знаешь, с чего всё началось. В глазах женщины ярость, и Вальтер прекрасно её понимает: в другой бы момент — всё, что угодно, только не прошлый враг всего Тедаса, осквернённый магистр, жрец лжебога Думата, в другой бы момент союз хоть с Тевинтером, хоть с долийцами. Их хотя бы можно понять, просчитать, подействовать, перед толпами чуть менее дальновидного — и отчаявшегося — народа объяснить причину своего выбора. Но сейчас… нет. У него нет выбора. Либо смерть, либо сотрудничество. - И что же ты предлагаешь? Смириться? Ещё раз затягиваясь, руки на груди складывает, чуть бровь поднимает и смотрит, долго, пристально, немигающе, по-змеиному гипнотизируя, каждый ответ предугадывая заранее, куда поведёт диалог и к чему придёт по его окончанию. Как шахматная партия. А шахматная партия с ним — априори проигрышная. - На всё воля Создателя, Вальтер, - имя бьёт по ушам, с мыслями резонируя: так непривычно, «король - консорт», «инквизитор», «ваше сиятельство», но никак не «Вальтер», никак не имя, что давно уже у народа простого стало нарицательным. - Всё мы будем там. С трудом на устах его всё ещё играет ухмылка привычная, с трудом он держит себя в руках, не срывается, с трудом и очередной самокруткой выкуренной. Но со словами последними — он не сдерживается. Потому что «там» - это не «здесь», и понятно обоим, каков исход и что под этим словом имеется. - Я бы мог отправить тебя туда три года назад, Умберта, - шипит, расстояние крупными шагами меряя, от окна до края кровати, от ледяного спокойствия до приступа, - я бы мог отправить туда половину Ортланда. Но знаешь что?! Я не сделал этого. Я не сделал этого ради будущих поколений. Ради того, что останется. Как пушинку поднимает вверх, коленом прижимая к стене, когтями перчаток латных сжимая кожу тонкую, поднимая подбородок тяжёлой, грубой рукой, смотрит долго, упивается паникой, выдохнув ядовитый, горький дым прямо в глаза, ещё раз закуривает. Он думал о союзе, о спасении, о помощи, он думал о том, что в её венценосной голове родится хоть что-то получше «опустить руки и ждать конца или спасения», он думал… Ему хочется крови. Но если королева — всего лишь символ, не более — умрёт, то нарушится и так с трудом сдерживаемое хрупкое равновесие: палата трибунов и старых лордов его не примет, не примет сироту – выскочку из Нортботтена, гражданская война поглотит всё, за что он сражается. - Посмотри на сына от твоего обожаемого покойного супруга, Вильгельма Августина, на нашего будущего короля. Что ты хочешь ему оставить? Это?! Трупы, кровь и руины? Или мне прямо сейчас пойти и зарезать его, потому что «все мы будем там»? Последнее на выдохе, почти не слышно, грудным, раскатистым шёпотом, он хочет произнести тираду, но вместо этого слышит в своей голове звоном набата: «Мы здесь уже»; и отступает, рыдающую куклу тряпичного тела вместе со всё ещё тлеющей дымом бумагой на ковёр и подушки почти отбрасывая. Знает, она ничего не ответит, потому что отвечать — нечего, потому что он, демоны раздери, прав. Потому что она любит своего сына и покойного мужа. А его ненавидит, небезосновательно считает узурпатором, чудовищем. И желает убить. Но вместе со смертью придёт новая революция. - Я тебя ненавижу! - Это взаимно, - он ухмыляется. - Я приму Старшего в своей резиденции, Turm der Dunkelheit. Постарайся прибыть на собрание вовремя... *** Своды Тёмной Башни, когда-то последнего оплота на западе Древнего Тевинтера, позднее — круга магов, а ныне — ставки объединённой Третьей Инквизиции, всё ещё давят древней архитектурой и — под стать названию — мрачными сводами, всё ещё смотрят в спину огромными очами зелёных, с воткнутым внутрь мечом, глаз всё ещё развеваются огромными флагами. Здесь — последний оплот надежды ещё из Скайхолда, средоточие армии, военная мощь Андерфелса, сотни и тысячи солдат, что пошли вслед за ним, став элитой нового ордена, храмовники и маги Хоссберга, орты, Зелёные и добровольцы, положившие душу и сердце на защиту остатков мира от поглотившего теневого безумия. Вальтер входит в двери залы приёмов распахнутые, как и положено, минута в минуту, вовремя, вместе с частью слуг перед Старшим, как подобает на это этикетом, сдержанно кланяется, плащ алый за спиной поправляет, корону, что когда-то венчала чело первого лорда — инквизитора, только потом, с приветственным жестом и дежурной улыбкой, садится напротив, ждёт, когда нальют вина и подадут первые закуски, в лицо, такое другое и, одновременно, слишком, до боли знакомое — «своё», - в голове пролетает — вглядывается, в каждый шрам, неточность и червоточину, в каждую в глазах синих и морщинах заложенную эмоцию. Наблюдает, шаг за шагом просчитывает, пытается найти точки соприкосновения. Знает, некрепок этот союз, чересчур шатки требования, знает, придётся по тонкой грани идти двух слишком непримиримых религий, Создателя и Старшего, знает, люди возмущаться начнут, переходить, дезертировать. Но на то они здесь и сейчас, на то они не дерутся, клинки обнажив и богомерзкую, кровавую магию, на то они разговаривают. - Я рад, что Вы приняли моё приглашение, Старший, и не побоялись пройти столь долгий и опасный путь на Север. Просто слова вежливости, как подчёркивание дипломатического, неприкосновенного статуса. Вальтер свой бокал берёт, чуть отставляя мизинец, делает короткий глоток, морщится, от чересчур кислого вкуса, как всегда разбавленного. То — воля королевы и древняя традиция, нельзя заменить вина на нечто более, по его мнению, правильное, нельзя переступить через горло той, что всё ещё сидит на троне, за ком всё ещё последнее слово, так или иначе. - Вальтер Церион, - поправляет, рукой ведя: ныне только так, первый королевского имени. - И, подобно Вам, я так же помню, как под взрывами пало Убежище. Победа та вышла нам обоим проигрышем, ибо была спланирована. Не нами, но тем, кто полагает ныне возвысится. О Церкви же не печальтесь, как и о прошлой Инквизиции. Всё, что пройдёт чрез огонь, не исчезнет, но станет вечным, как воздух не может быть порван и сломан, душа закалённая будет бессмертной. Усмехается одними губами во все тридцать два, ядовито, язвительно, но осанка его и глаза — сталь и уверенность, будто не произнёс строку из Песни Света и не просто строку, а пророчество о приходе Создателя, но всуе о погоде упомянул, о том, о чем за столом на светских беседах обыкновенно благородные лорды и леди за масками еле скрываемого безразличия разговаривают. Проверяет на прочность, ходит по краю и за него, в Бездну, выглядывает: пусть Корифей — «Старший», - поправляет себя — своё место знает, пусть о последствиях думает. Когда последние столовые приборы на месте оказываются, щёлкает пальцами, прогоняя людей и эльфов из числа слуг, с минуту ждёт тяжёлых дверей закрытия. У них есть немного времени: как бы не хотела Умберта проигнорировать посла — лидера с возможным союзом, у неё не получится. Партия старых лордов взъестся и начнёт расшатывать её и так не самое крепкое положение, многие начнут задумываться о переходе и, пожалуй, даже Создателю неведомо, на чью именно сторону. - Моя супруга задерживается, Старший. Как Вы понимаете, ни одно из решений не будет законным без её присутствия, - говорит мерно, констатируя факт, даже скучающе, - однако в этом же имеются и свои плюсы. У нас есть некоторое время, чтобы обсудить все обстоятельства весьма, скажем так, провокационного союза и Вашего плана без лишних глаз и ушей. Наедине. «Потому что эта тупая пизда всё как всегда испортит своей истерикой.» - Если Вы того пожелаете, конечно же.
  37. 4 балла
    Взгляд отвести не просто сложно - невозможно, отталкивающее зрелище приковывает, как немигающие глаза змеи. Только здесь скорее пустые глазницы черепа, темные и словно б разумные, жадно следящие, скалящиеся насмешливо, ждущие поживы… Смерти самой. Неотвратимой и неумолимой. Радан сглатывает – тяжело дергается кадык, не говоря уже о пульсирующей нервно жиле на шее, на мгновение прикрывает глаза. Пытается абстрагироваться от всего – от дерьмовой откровенно ситуации, в которой они оказались, от присутствия рядом подозрительного мага, от глухих звуков рвотных спазмов, доносящихся откуда-то сбоку, от мерзотного запаха, господствующего, заглушающего все. Очистить мозги. Взять себя в руки. Это – не самое плохое, что могло с ними приключиться, убедительно, жестко, зло даже выговаривает внутренний голос, прописывая хорошего леща все еще оторопевающему сознанию. Далеко не самое. Мертвые не кусаются, и худшее, что они могут сделать – оставить на память о себе какую-нибудь заразу, которой всегда в изобилии там, где в изобилии гниющей плоти и костей. Если, конечно, не скрывают что-то в своих глубинах костяные островки, созданные вялым течением, колышущиеся едва-едва, темные, шурщащие, как змеиная чешуя... На смену заторможенности приходит озлобленность. На себя самого в первую очередь, за реакцию, которая при иных обстоятельствах уже могла стоить ему жизни. Вдох-выдох – тяжелые, почти не замечающие уже сладковатой вони, которая не делась никуда и не денется. И которая, кажется, преследовать будет еще долго, въевшись – даже тогда, когда это жуткое место останется далеко позади. Лейдар не отвечает на слова Мирей – вовсе не потому, что они не ему адресованы. Потому, что прекрасно знает, чувствует: иного пути нет, и… пусть и уверен, что сама чародейка знает это, не желает стать тем, кто произнесет приговор. И пес его знает, что тому виной… наверное, то, что сейчас со своими эмоциями разобраться стоило, а не с чьими-то еще пытаться совладать. Чужого совершенно человека, к слову. Роль эту берет на себя “Страж”. Радан коротко кивает в ответ на скользнувший по нему взгляд, вздергивает чуть верхнюю губу – сознавая, что возражений, противодействия здесь ожидали именно от него. Что же, их не следует: слово “надо” знакомо ему прекрасно, лучше, чем хотелось бы, а потому... На изуродованном шрамом лице застывает выражение упрямой решимости. Если иного выхода нет, то воспользоваться следует этим. Главное – выйти. Выбраться, выжить; там, за темной водой – хоть какая-то надежда, в то время как за спиной лишь холодная, равнодушная неизбежность. Медленный шаг, другой – храмовник выходит из-под защиты камня. Безотчетно косится наверх и зябко передергивается, смутно надеясь, что нет-нет, да капающая с нагромождения плоти и костей мерзость с ним разминется. Голос здравой брезгливости звучит громче шепота рационализма, говорящего, что особого значения это не имеет сейчас, что не пройти по грязи, совсем не испачкавшись. Лейдар медленно, вовсе не желая оступиться и грохнуться в темную воду, спускается следом за магом – передергивась от противной липкости, которой отзывается каждый шаг. Того, что его челюсти стиснуты едва не до скрежета, храмовник даже не осознает – внимание сконцентрировано на ином, и подобные мелочи просто уходят в сторону. Слова провожатого он выслушивает молча – в очередной раз нервно сглатывая. Все-таки даже сама мысль о том, чтобы ступить в эту воду, коснуться мертвенной гнили, кажется отвратительной, отравленной и отравляющей – разум иррациональным отвращением, вызывающим пробегающую время от времени по хребту холодную искру. Радан смотрит на Мирей – точнее, прямо в разные глаза, не зная, что здесь сказать и смутно надеясь, что они поймут друг друга и без этого. Как бы она к нему не относилась, как бы к ней не относился он - других вариантов все равно нет. Достигнут какого-то взаимопонимания... или останутся здесь. Не в общей куче, но все равно в скелетированном виде. Он отводит взгляд и глухо произносит: - Что же. Идем.
  38. 4 балла
    Шорохи, вздохи, ругательства — а он почти уверен, что это ругательства — наполняют пространство единым порывом — Андерс и сам едва не выругивается еще раз, жмуря слезящиеся глаза — поспешно тушит огонек, и последний его отблеск высвечивает еще одну лениво собирающуюся каплю. Мерзко, скользко, отвратительно. Лучше даже не представлять, что это и из чего состоит. Маг прикусывает губу до резкой боли — столько мучительной мольбы ему слышится в голосе девушки, столько просьбы. Обращенной к нему ли, к Создателю ли, к кому бы то ни было еще. Но он не Создатель, и помочь не может ничем — это грызет и гложет только сильнее. — Я не знаю, откуда это все, да и знать не хочу. Судя по всему, оно здесь уже несколько лет. И... — смотрит на Мирей. — ...ты права. Нам придется переходить это месиво вброд. В его взгляде, скользнувшем и по Радану — вдруг мягкость, почти извинение — через какой-то миг смененное болью, отвращением, смятением и злостью — все сразу, наползая друг на друга, проносится и исчезает, подавленное — даже сочувствие к этим двоим, которое поначалу выделялось сильнее всего. Сейчас не время ни для каких эмоций — нужно держаться, пока силы не закончатся, не поддаваться ни панике, ни тревоге. Лучше вообще ничего не чувствовать в такие моменты — но Андерс не может. Он же, мать его, все-таки не усмиренный. Целитель чувствует, как каждую часть его существа наполняет усталость — не физическая, но моральная, — и круговерть событий ложится на него дополнительной тяжестью, когда он еще раз с ясной отчетливостью понимает — все это придется пройти еще раз. Ничего. Когда-нибудь это закончится. Так или иначе. Он знает, что кто-нибудь из них станет пререкаться — старается не глядеть больше на Радана, чтобы не сорваться, — поэтому нужно действовать быстро — чтобы ни у кого не было времени сомневаться или передумывать. Главным образом чтобы этого времени не было у него самого. Не оставляя ни секунды на споры или возражения, Андерс осторожно спускается вниз, тщательно нащупывая выступы в породе при каждом шаге — камень под ногами скользкий, липкий и немного на камень-то не похож — опускается почти до самой кромки воды, отпихивает в сторону носком сапога чью-то хрупкую, почти развалившуюся на осколки кость. Бедренная. Усмехается нервно — почти оскалом, — ощущает, как губы дрожат, ощущает, как смыкается что-то за спиной — невидимое, недвижимое, как капкан, как ловушка, как аркан. Кто ступит в темны воды мертвецов, тому уж нет назад пути живого. — Нам необязательно касаться воды, магический барьер вполне выдерживает до другого берега, — указывает кивком головы туда, где свет становится ярче и теплее. — Но вам придется идти, держась друг за друга. И еле сдерживается от ехидной колкости — «храмовничьи барьеры защищают от магии, но не от воды», и отворачивается, глядя на реку. Идеально черная гладь — и алые блики, перечеркнутые перевитием гниющей плоти и костяных курганов — подсвеченные зловещим, подчеркнутые горящим. Это почти красиво. «Какой больной придурок мог посчитать это красивым?» — морщится, плотнее прикрывая лицо тканью, смотрит на Мирей и Радана, одними глазами спрашивая — готовы?
  39. 4 балла
    Пальцы Мирей — теплые внезапно, что отзывается в нутре и приязнью, и неприязнью — случайно касаются его руки, смыкаясь на предложенной фляжке. Радан не отпускает ее, пока не понимает, что держит магичка фляжку уверенно, не выскочит та из пальцев, затерявшись где-то в темноте среди камней. Закрыть-то закрыл, не выльется, однако все равно – ищи потом ощупью, и не факт, что отыщешь. В ответ на чужую благодарность он просто кивает, лишь секунд двадцать спустя осознав, что его жеста не разглядели просто в смоляной темноте. И ограничивается молчанием, ибо говорить здесь что-то уже поздно. Да и стоит ли? Радан осторожно — кто знает, вдруг наткнешься на острый выступ — откидывает голову назад, прикрывает глаза, отключая бесполезное сейчас все равно зрение. Вдыхает медленно, выдыхает, закрепляет размеренность цикла, отодвигает шум воздуха в легких в сторону, вслушивается в окружающие его звуки, пытаясь строить по ним картину мира. Шорох. Звук закрывающейся фляжки. Голос — тихий, предлагающий. Второй — отказывающийся. Храмовник лишь глухо хмыкает, пожимая плечами. И вновь сливается с тишиной. Выжидательной. Смотрящей тысячей глаз, слушающей тысячей ушей. Не теряющей ни на мгновение бдительности. Анализирующей внимательно сказанное, выискивающий «… вряд ли понравится…» Что он имеет в виду? Быстрое течение? Глубина? Еще какой-то из сотни доброй вариантов, уже роящихся в мозгу, готовых оформиться в четкие слова? Да что бы ни было, впрочем… иного выхода, кроме как идти вперед, нет все равно. Нет, и не будет, ибо вариант лечь, закрыть глаза и умереть Лейдар рассматривать не собирался. С той же упертостью, с которой не собирался рассматривать до этого. Он пытается по привычке оценивать время, что они провели здесь — и быстро бросает это дело, останавливает себя сознательно. Как нет смысла ловить ветер в решето, так нет смысла и заниматься подсчетом времени там, где оно тягуче, словно болотная трясина. Однако нельзя сказать, что его ток совершенно никак не заметен — если поначалу Радан не ощущал сырого холода, то теперь холод этот опутывал тело, начинал пробираться под одежду, вытягивать тепло. Вынуждать отодвинуться неприязненно от жесткого камня, тычущегося в спину. Синие глаза широко открыты в попытке уловить хоть какой-то свет, даже самый бледный, отличающийся на полтона от мрака. Пока что не получается. Храмовник скорее догадывается о расположении и действиях его спутников, нежели видит их, додумывает те обрывки информации, что поставляют ему оставшиеся органы чувств. Шорох. Скорее скрежет даже камушков под сапогами, разбивающий привычный и отчасти раздражающий уже ритм капели где-то за стеной. Медлить и раздумывать, с чем это связано, Лейдар не стал — поднялся, согнув-разогнув неторопливо несколько раз спину и конечности, бряцнув при этом оружием. Мышцы успели порядочно затечь, а, значит, не столь уж и малое время они здесь провели… – Двигаемся дальше? Он поворачивает голову на голос: быстро, резко, словно навостривший уши охотничий пес. Его тоже интересует этот вопрос… ответа на который не следует. Если не считать ответом размеренное поскрипывание камушков под чужими ногами — приученными ходить практически бесшумно, а потому едва различимое. Радан выжидает пару мгновений, сознательно предпочитая роль замыкающего тому, чтобы столкнуться с кем-то в темноте, и шагает следом. Медленнее гораздо, чем обычно, осторожнее, и широкий менее шаг. Однако длится это недолго. Вскоре Лейдар понимает, что различает смутные очертания идущих впереди людей, улавливает свет, идущий откуда-то из тоннеля впереди. Теплый. Словно отголоски налитых алым углей. И это ему не нравится. Храмовнику не доводилось бывать на Глубинных Тропах — чем он отнюдь не был недоволен — однако говорит ему чутье, что это ненормально даже здесь, что сам воздух напитан опасностью, вынуждающей поначалу лишь морщить нос, а вскоре превращающейся в удушливую, мерзостную вонь — знакомую ему, даже слишком хорошо. Гниль с вплетающимися сладковатыми нотами. Тяжелая, давящая, прижимающая к земле, едва не вынуждающая пошатнуться в исполненном брезгливости оскале. Мертвечина. Пальцы храмовника ложатся на рукоять меча, стискиваются на ней уверенно, не намеренные отпускать. Тоннель достаточно широк, чтобы можно было повернуться с клинком; и Лейдар плевать хотел на то, что его поведение могут расценить как агрессию. Или как еще что-то из той же оперы. Он твердо уверен в одном. Где непогребенные мертвецы — там жди беды. А все, в том числе и само нутро, говорило о том, что мертвецов здесь много. Обрыв, из-под которого струится, тянет пальцы отвратительный в своей мимикрии под пламя свет. Шаг. Еще один… Стиснутые до боли челюсти и дернувшаяся нервно жила на шее, и без того пульсирующая судорожно, отчаянно. Слов нет; их целиком и полностью заменяют эмоции. Переплетающиеся друг с другом причудливо, кричащие одинаково, разрывающие сознание цепляющимися со всех сторон челюстями. Лейдару не сразу удается взять себя в руки, вдохнуть и выдохнуть, возвратиться к рассудочному восприятию действительности. Хотя, справедливости ради — все равно получается у него это не до конца; все же он человек, а не бесчувственное бревно, каким может порой казаться. — Хороша река, — голос Радана полон мрачной язвительности, которой при желании вполне гвоздь в стену вбить было б можно. Срывающиеся, шокированные неприкрыто ноты слышны в нем поначалу, но к концу фразы исчезают, тухнут. — Что же, ты хотя бы предупредил. Клацают едва слышно, сталкиваясь друг с другом, кости, прибиваемые друг к другу вялым течением, скрежещут друг о друга — как жутковатый музыкальный инструмент. Клац. Шррх. Шрррх. Лейдар не думает даже о том, что дальше, что, возможно вполне, им придется лезть в эту гниющую воду, игнорировать опасный отвратительный свет. Он вообще ни о чем не думает. «Страж» резко поднимает голову — и Радан рефлекторно вскидывает подбородок вслед за ним. Мат застревает у него в горле. Только одно какое-то — смазанное, неразборчивое — слово все же слетает с губ, уносясь вверх вслед за созданным магом огонечком. Выхватывающим из мрака жуткую картину. Ил. Кости. Гнилое мясо. Человеческие. Храмовник отступает назад — резко, инстинктивно уходя под защиту тоннеля и каменного козырька. Слегка пошатывается, но удерживается, прочно упираясь ногами в землю, скалясь безотчетно. Лишь голос выдает удивление, отвращение и… злость? — Панталоны Андрасте, откуда их столько?
  40. 4 балла
    Мирей не стала никого благодарить за то, что остановились. Не смотря на взгляды с укором в ее сторону, недовольный тон. Если Страж и воин могли преодолевать такие расстояния, в таких условиях… Адлер было это все непривычно. Ее нельзя назвать изнеженной или избалованной особой, но марш-броски она не совершала ранее, никогда не оказывалась в подобной ситуации. Только недавно ей стали позволять выходить за стены Круга, дабы помогать другим. В первую очередь для этого. И что в итоге? Оказалась замурованной под толщей земли, где шансы на выживание в равной степени такие же, как и остаться навсегда здесь. И останется тогда только молиться Создателю, чтобы это была смерть не от жажды или голода. Она лишь коротко кивнула, когда ее спутники остановились, может, и нехотя. Сейчас для магички важнее было ее собственное состояние, нежели отношение к ней людей, которых она вовсе не знала. Да, с Раданом знакома была дольше, но он для нее остается все также посторонним. Каменистый выступ небольшой приковывает взгляд, и Мирей садится у него, рядом с храмовником. Из этих двоих при таком раскладе разумнее все же было держаться рядом с ним. Она облокачивается спиной о камень, чувствуя его холод через ткань робы, в отличии от той же почвы под ногами. Приятное ощущения, учитывая духоту и спертый влажный воздух подземелий. Хоть толика какой-то свежести сейчас была точно не лишней. Поверхность его неровная, даже какой-то камешек больно впился в лопатку и мешал, но магичка даже не пошевелилась, собирая сейчас остатки сил, и набирая новые. Вопрос неудобства не на первом месте для нее сейчас был. Последний раз моргнул огонек и погас. Именно в тот момент, когда ферелденец протянул Мирей флягу, перед этим отпив воды из нее. Она только сейчас поняла, как сильно хочет пить. Смочить охрипшее от пыли горло. И он не обязан был делать то, что все-таки сделал в следующий миг. От чего андерка с легким удивлением глянула на Радана. И темнота. Снова страх почувствовала внутри. Она словно слепец сейчас, не видела ничего от слова совсем. Лишь могла услышать где-то капель, которая эхом раздавалась по гулким тоннелям, легкий шорох сапог ее спутников, шелест ткани мантии от каждого легкого движения. К такому не прислушиваешься в повседневности, но сейчас этот звук был намного громче, чем обычно. И именно из-за нарастающего страха она слегка вздрогнула, когда в плечо что-то ткнулось. Последовал еле слышный, приглушенный плеск воды во фляге. – Все не пей, пусть немного останется. Предлагать дважды Мирей сейчас точно не надо было. Осторожно, словно боясь обжечься, она руку направила туда, где зрение зафиксировало последнее, что видела - флягу. Случайно задевает пальцы храмовника, но сама руку не отдергивает. Еще не хватало уронить фляжку, чтобы потом ее искать в кромешной тьме. Зачем лишний раз раздражать того, кто и так не очень рад компани, в которой оказался? – Спасибо. - еле слышно шепчет, открывая крышку. Воды в ней оставалось и так немного, но Мирей прекрасно осознавала необходимость оставить хотя бы по глотку. Именно поэтому отпила совсем чуть-чуть и с легким характерным звуком снова закрывает. Возможно, стоило и Стражу предложить. Не из-за обостренного какого-то сочувствия к другому, а скорее из-за понимания немного иных вещей. Неизвестно, сколько времени им еще придется вместе провести. Хоть и в голову она его залезть не может, однако чаще за оказанную помощь или хотя бы за предлог обычно другой человек тебе благодарен. Вполне возможно, что он-то здесь как раз не случайно оказался и был готов к долгому путешествию. И если у него есть вода, то может потом предложить ее и им. Или нет. В любом случае обижать того, с кем тебе еще выживать придется, показалось Адлер не лучшей затеей. Она решила спросить, повернувшись туда, где предположительно был маг: – Пить хочешь? Время течет иначе. Магесса чувствовала, как силы восстанавливаются, однако с точностью ответить не могла, сколько они сидят в тишине, слушая, как где-то капает вода. Может, десять минут, может час, может два… Сложно сказать. Тело может и приходило в норму, но Мирей охватила усталость другого рода, не физическая. Это чувство на грани того, когда человек начинает думать о том, а не сдаться ли ему. И из такого состояния есть два пути - он сдается или же открывается второе дыхание. Ко второму магичка склонялась меньше. Иногда было слышно, как возятся маг или храмовник. Глаза уже, вроде, привыкают к темноте. И даже казалось, что девушка видит какие-то силуэты, очертания фигур. Или же это просто разум с ней шутить начинает. Кап... Кап... Кап… Этот звук настолько въелся в разум, что казался неотрывной составляющей этих глиняных и каменистых стен. Будто это не вода, а звук самих этих подземелий. Ты шлешь очам бессонным сон могильный, Несчастному, кто к пыткам присужден, Как вольный ветер, шепчешь в келье пыльной, И свет даришь тому, кто тьмой стеснен.* Неосознанно произносит вслух на андерском строки, что всплыли в памяти именно сейчас. Хотя, сложно назвать это произнесением. Скорее, просто шевеля губами, беззвучным шепотом продублировала то, что пришло на ум. Шорох. Она четко его услышала. Он нарушал ритмичную капель, отличался от тех звуков, к которым слух уже привык. Не исключено, что просто показалось, но Мирей заставило это немного “ожить”. Из-за практически бездвижной позы ноги слегка затекли. Но это не помешало ей не спеша встать с земли. Слегка кружилась голова, но при всем при этом Адлер чувствовала себя намного лучше. А еще она поняла, что скорее относится ко второму типу людей. Лечь здесь и дожидаться, когда смерть придет за тобой - глупая, даже смешная мысль. – Двигаемся дальше? Вопрос просто риторический был, глупо было ожидать, что кто-то ответит “нет”, поэтому на сборы ушло максимально минимальное количество времени. И они снова пошли.
  41. 4 балла
    Совместный с Вальтером Напор — мощнее водопада, вгрызающегося бешено в каменья; совсем безумный крови ток, молнией сквозь тело проходящий и страдания за собою оставляющий — алые, но столь прекрасные, что сгореть отнюдь не страшно. Кипя и пламенея, до пепла себя сжигая, не остановится она, пока тех, кто вторгся с нею в Град, и тех, кто Голоса Его не слышал вовсе в жизни никогда, не повергнет — тех, кто на колени не упал наивно, решив, что стоит сколько-нибудь выше неё; неутомимость божественного толка — не сомневается она ничуть, что касается разума её Думат в величии своём драконьем и бессмертном, не сомневается она ничуть, что внемлет Он её молитвам, срывающимся то и дело с губ. Смесь их с заклинаниями воистину великолепна — музыкальна, грозна, эффектна и кровава; сокрушительна и спасительна одновременно — тех, кто колени преклонил, вдруг завесою окутывает, и гневный пламень, алым отдающий боле, ударяется о него, разбиваясь. Во имя Его поёт она, как прежде, голосом высоким; лишь для Него сражается, трон не желая уступать. Струится кровь её на пол, марая белое и обращая его в себе подобное; струится кровь её на пол, но не скользит она сама, двигаясь назад, гонимая врагом. Что за огонь у них? Что то за стрелы, которых не узреть, но чьё дыхание опаляет издалека, и жжётся, и на осколки бьётся? Отчего же так грохочут беспощадно, в ушах неистово крича? Откуда запах этот терпкий? Она не успевает рассмотреть, что щит её рвёт, снося градом пламенным — первый оков спал, но остались ещё два; нет времени уже усилить — ей бы отбиться от избыточно организованной толпы, заметно поредевшей, но точно гневнее ставшей. Зал за спиной — не видит, только ощущает, зная: пространства много. Огонь пылает у стен обеих, коптя их чёрно-серым — не даст на сей раз за спиной пройти и воздвигает перед собою барьер, что в высоту в два раза ровно её повыше, ибо не хватит мощи крови, чтобы поднять до потолка самого, столь головокружительно высокого, что страшно посмотреть; бледнеет Корифей, теряя кровь, но не сдаётся, пусть и отступает. Словно слабину увидев, сильнее лишь враг наступает, из-за колонн массивных гневом незримым поливая. Сжимает в оков дробящий тех двоих, что близко друг к другу оказались волею не только лишь судьбы, но и взрыва, точно ниоткуда взявшегося и с ног сносящего безжалостно; пускай кричат — не слышно ей и так, и кровь в ушах стучит — оглохнуть можно. Расходует себя, как и всегда; расходует всё то, что внутри пылает и под руку попадает, отточенным движением выдирает. Вновь лезвие о руку бьётся, вгрызается мучительно опять — не видно мира, что вокруг сияет золотом и серебром; не видно мира, что вокруг, за пятном багровым и за слезами боли — трясутся её руки, но держат кинжал крепко. Сильверит желает крови — и получает жертву, не насытясь. Слабеет в борьбе за статус и за жизнь, признать то стоит — знает то излишне хорошо. Превратив вокруг мир в арену с кровью, пеплом и страданьем, Корифей возрадоваться может, но не находит воли для того достаточной. Отогнать их надо — знает, загнать туда, откуда все явились, столь странные и дикие аборигены, не ведающие ни уважения, ни Бога, ни такта малость самую; и аура вокруг неё витает отвратная совсем, как будто бы гнилая, как будто испугаться можно женщину, что не отсюда. Извиваясь, волшба её пытает изнутри, не жжёт огнём, не колет льдом, не отравляет духом странным — опасно разум поддающихся, не ожидавших столь подлого удара, смущает, заползая в глубины души. Пусть квакают они, подобно жабам. Как банально! Как будто ведьмою вдруг стала. Остаётся щит один — неполный, почти перед самым лицом — сумеет она коснуться рукою кровавым сверкающего барьера, только спереди защищающего её от свиста стозвонного, остервенело слух рвущего; почти срывает она голос, к Думату вновь взывая, а затем — мучительно кричит, не сразу понимая. Чем бы ни было оно, но жжётся больно, застревая в теле; не проглатывает она слёз, вслух рыдая и за полыхающий бок хватаясь. Что за магия? Что за колдовство? Рукою зажимая рану, делает невольно хуже — пламенеет внутри частица той стрелы, что не увидеть, и пронзает лишь сильнее. Звон над головой и где-то слева — касание невидимое снова обжигает, на колени упасть вынуждает, закричав. Насколько сил в крови горящей хватает — поднимает вверх барьер, что полотном красным укрывает от града очередного. Дрожит и догорает изнутри, вдруг холодеет и жмурится до боли, как будто слёзы отгоняя, но не сдержать их уж. Упасть её хочется на пол, свернуться, щит опустить — и будь что будет; потратить хочется сквозь пальцы силы ускользающие на исцеление тех ран, что хуже, чем когтями, растерзают. Не песнь уже то во имя Бога — стон отчаянный, молящий. Взывает — всё бесплодно. А человек, странный без меры всякий, вдруг вещает в голове. — Persona alta est? — сипит, вновь жмурясь. — Monstrosa, extranea, fera vox… Unde est, ex occidenti haeretico, sordido? Non Tevinter Imperium… Deus Meus, voco, aegrotant vulneres ignei! Страдает — видно то. Терзается от стали, что внутри застряла. — Говори со мною на языке всеобщем. Мне сложно понимать сей говор дикий, как будто орт ты неумытый. «Альтусы… Сопорати… Кто это?». Ульрих хмыкает, пытаясь в мыслях своих воспроизвести параллели, найти точку опоры, основания: конфликт интересов, культур, возможно, тысячелетий — не более, и не с таким справлялся на миссиях. Оперативник, Ису и лжец, с почти неиссякаемым запасом хитрости, доставшейся от предка божественного по праву рождения. Переключиться с одного на другое, с воина света в келавре, безмолвного, безликого, бесчеловечного, на бизнесмена в плаще классическом, на самого себя — отчасти, на главную свою составляющую. Сопорати — «спящие», те, в чьих жилах нет крови Предтеч или безумно мало её, настолько, что не подчинится ни Знание, ни Яблоко. Альтусы, значит, в противовес, в оппозицию, равные ей, её племени. Хорошо, очень хорошо, настолько, что Ульрих сквозь чёрную ткань весьма благосклонно, пусть и криво, улыбается. — Германец, не орт. Но альтус, с кровью от крови богов, это Вы верно заметили. Отрезает, губу от вздоха попранной немецкой гордости изнутри прикусывает, энергию в Яблоке всё сильней концентрирует, по-английски вещает, на «всеобщем», всё с тем же акцентом, но куда более бегло, музыкально и правильно. Пусть ему хочется назваться иным, объяснить, в конце концов, оскорбиться, серьёзно или же шуточно: не поймёт, не знает Сетия ни нового мира, ни новой истории, не знает, что было после восстаний Арминия, не знает «арийцев», понятия сверхчеловека, иную нацию, зовёт так, как привыкла, с привычным для римской патроны пренебрежением. — Позвольте помочь Вам, Sehr geehrte Frau, ибо на Трон наш желает взойти недостойный. Не альтус он, не имеет ни чести, ни разума, и звание магистра заработал лишь перед сильными пресмыканием, — в такт голоса Сетии говорит нараспев, подхватывая, чтобы проще ей было воспринимать, чтобы казаться ближе к привычным, к «своим» на подсознательном уровне. — Послал он людей на убой и ныне желает занять трон богов столь низкой, столь дилетантской хитростью. Пока мы убиваем друг друга. Глупец. Он ведь даже не знает о моём здесь нахождении. — Богов? — вдруг вопрошает, хмурясь не недоверием, а болью. — Боги… Он звал меня сюда, Он приказал явиться в Град, что золотом охвачен, Град, что в Тени единственно статичен и стабилен. Значит, не в Тени он..? — моргает тяжело, вновь жмурясь и тяжело дыша, хрипя от боли. — Не знали мы того, а лишь подозревали. Кровь покидает тело. Жжётся бок пронзённый. — Магистр тот? — и ясно им, о ком. — Дал мне он лишить жизни тех, кто его паства? — уточняет Корифей, не понимая. — Кому он служит? Кто Бог его? Кто позволил... сопорати войти в Град Золотой? Кто приказать мог Трон занять, что принадлежит Богам! Похоже, гневится она? — Скажи мне... — сипит же вновь, взгляд поднимая блеклый. — Чем сражаете меня? Горит огнём... — и стонет тихо, рану зажав сильнее. — Внутреннее святилище, — говорит чётко и правду, зная, что собеседница и половины не поймёт — зато не нужно будет больше лгать, на ходу, что было произнесено средь боя, вспоминая, — те, кто выше нас. Он должен был найти, проверить, но не забрать. Но он желает починить его себе, я это знаю. Я это чувствую. Последнее — намного тише, как предположение: каждая эмоция, каждая мысль, даже самая дальняя, потаённая, как на ладони, лишь притяни руку, возьми желаемое: он может определить место и время, число человек и даже то, насколько провальным составленный на коленке план Эриха окажется, узнать каждого, а приблизившись, — повлиять, безвозвратно или на время здесь нахождения. Это не важно, не так важно, как то, что твориться здесь и сейчас, как время, растекаемое слишком быстро за разговором меж тонкими пальцами. — Огнестрельное оружие, как разрывные болты, только хуже, Frau, — вдыхает, время ударами сердца, пульсацией кончиков пальцев отсчитывая: ещё немного, нужно спешить, иначе ударом взорвётся не так, как нужно, захватит не тех людей или не сработает вовсе, — но это сейчас неважно, неважно, пока жив третий, неважно, пока умирают люди. Нужно спешить, нужно подойти к центру. — Святилище Богов, — то шепчет тихо, чуть слышно, губами шевеля едва заметно. Быть может, стоит ему верить? Альтус странный, необычный - не доводилось раньше ей зреть таких; бунтовщики были и среди тех, кто выше прочих, тех, кто близок ей и равен — пусть отчасти. Довериться иль нет? Вновь смотрит, не моргая, на чужака, что чёрным окружён, и барьер медленно спускает, остатки силы алой забирая. Покалывает под руками, жгутся раны на руках глубокие, разверзнувшие плоть; держится она за остатки мощи ослабшими руками. Пусть подходит ближе альтус, что из рода Фонотторен, коли пожелает. То не запрещает боле Корифей, срывая покров защиты с тех, кто, как и она, колени преклонял - но не от боли страшной и мучительной. — Огнестрельное? — уточняет. — Стрела магического толка?.. Баллиста то, что в их руках? Не встать ей сразу — понимает; ладонью на пол опирается, но, кровью мокрая, скользит, не держит сколько-нибудь. Вновь поразят невидимым таинственным огнём? — Да, — кивает, краем сознания понимая: его жестов не увидят, сокрыты они тканью, людьми и силовым барьером, пространством, временем, быть может, кто знает истинность обычай этого народа, — всё так. Без них они — ничто перед нашей силой, Frau, но с ними — тоже. Нужно лишь знать «как». И ухмыляется, так мерзко, что рушит ядом голос доверительный, не знает точно, что видит на другом конце, что слышат, а что чувствуют, и можно ли расширить свойства телепатии до голограмм объёмных, до лиц и образов. Наверное. По крайней мере, заранее записав на Яблоко, он видел это много раз, сам или в книгах, по чужой, вероломно взятой Анимусом памяти, но сам ни разу. Нужно попробовать, когда-нибудь, обязательно. — Danke, Frau, — как барьер алый, расплываясь, уходит всполохом, встаёт, покачиваясь, быстрым шагом стремиться к центру зала. — Я рад, что мы договорились.
  42. 4 балла
    Вдох — выдох. Не более чем необходимый ритуал для приведения хаотично скачущих в разные стороны, растекающихся по стенам, ускользающих куда-то в зазеркальные пределы предположений и домыслов мыслей в порядок, пусть и весьма относительный. Ульрих чуть глаза прикрывает, сквозь почти что забрало и линзы с фильтром ночного видения, разглядеть в ослепительной белизне золота бесконечно далёкую и близкую фигуру пытается, вслушивается, отбивая на не своём автомате почти что музыкальный и столь же древний ритм зычного, поставленного голоса. Перевод даётся ему с трудом из-за шума радиопомех, выверено-точного отсчёта своего сердца и со всех сторон сбивчивого дыхания: слишком мало времени, чтобы обмозговать и прийти к хоть какому-то выводу, до боли, до ужаса. Даже голоса, с таким трудом приручённые, не помогают, обтекая фигуру, выводя за материальное пространство казалось бы всеобъемлющего Знания. «Будто бы не от мира сего…» Мысль настигает Ульриха, как гром среди ясного неба, как наваждение, отчего тряхнуть головой, чтобы отогнать её, приходится, вместо стиснутых в нитку губ и нахмуренных тяжёлых бровей вновь принять маску каменного, гротескного, почти что комичного спокойствия, в первом пределе мыслей слиться с тупым, готовым исполнить чуть ли не самый дурной приказ окружением. За сознанием следует подсознание, за первой ступенью мыслей — ещё несколько, параллельно идущих, в большую, многоэтажную конспирологическую доску выстраивающуюся. Ульриху сложно изображать из себя многозадачный компьютер, в спящем режиме принимать и, одновременно, обрабатывать информацию, но он старается, каждую мысль на множество мельчайших частиц фрагментируя, сопоставляя друг с другом, записывая в чертоги памяти. Всё-таки культ, а иначе на стала бы так огульно Корифей неизвестную ей веру вторгшихся звать ересью, столь уверенно. А иначе не стала бы призывать людей встать на колени, поклониться, вероятно, кому-то в их религии важному, заявлять свои собственные права на трон божественный. Культ дракона и бога Думата, ангела Дума, тишины иудейского покровителя, какая-то невозможная из трёх, а может, и четырёх религий квинтэссенция за много времени до тысячелетней древности: Рим, Китай, Египет, Иудея… Сколько лет для такого нужно находиться обособленно от всего человечества? Где находиться, чтобы выжить, оставив после себя искру тайного знания, из-за повального кровосмешения не сойти с ума и не выродиться? Или сойти?.. Ульрих отходит чуть в сторону, части солдат и учёным сделать то же приказывая: пусть оперативники разбираются, пусть выполняют свою работу по приказу «магистра», лидера. В голове его лишь одна мысль, безумная, но логически правильная: примерно в начале нашей эры крошечные, жалкие, уничтоженные остатки Ису собрали всех полукровок, заставив охранять нечто действительно важное; то, что твориться сейчас — лишь следствие, осколок, вырождение древней культуры в самобытно-ущербную, неестественную Империю Тевинтер. Женщина — Сетия, она назвала себя Сетией, frau Амладрис, — опасна настолько, что не грех подчиниться, до времени. Пару ходов поиграть в поддавки, по её безумным правилам, обмануть, лишить бдительности. А потом уничтожить, исправить оплошность Эриха. Лишь один вопрос без ответа, вызывает он диссонанс и рушит почти стройную, почти идеальную, почти упорядоченную картину логического восприятия: почему не признали его. Или признали, но не захотели делиться предназначенной не им божественностью? Ульрих взгляд на кинжал переводит, окровавленный, резьбой дракона украшенный: «ещё одна Частица Эдема или все го лишь жалкое ей, как и весь этот культ, подражание?»; с замиранием сердца смотрит на дальнейшие действия, с лёгкой ухмылкой превосходства и взглядом, плотоядным, почти предвкушающим. Сетия решила показать себя, перейти к агрессивным, боевым действиям, — тем лучше ему: теперь разработать тактику точечного удара с раскладкой весов действий и противодействий куда больше возможности. Уступить врагу, дать ему время, чтобы позднее в целях своих использовать, хитроумным планом объяснив сиё досадное недоразумение. Ульрих смотрит с вызовом, всё сильнее зов Яблока чувствуя, чуть заметно хмыкнув, взгляд переводит на всё ещё находившегося в окружении оперативников — точно своих, проверенных, купленных — Эриха: по нему должен пройтись первый удар, как по лидеру. Чем бы не являлся на самом деле кинжал, разрезать ткань построения и посеять смуту — победить одна из немногих возможностей. Поделом ему, пусть помучается, Ульрих засунет своё желание в задницу и не будет лишь с целью совершить суд самому пришествию справедливости в лице судьбы активно препятствовать. Но вместо этого видит он кровь сочащуюся, пламя из рук — или из скрытых имплантов? — и ледяной осколок прямо из племени. Вместо этого агонию солдат, своих и чужих, кожей чувствует, до мурашек, до эмпатической связи и боли где-то внутри, в бессознательном, от криков, от страха, от каждым из них, на лицах и в жестах, в мыслях, беспомощности слишком явного осознания. Почти до безобразно алогично вопит хором людским мыслью единой растерянность и отчаяние — это магия. И Ульрих язык прикусывает, только бы не сплюнуть от на себя самого слишком сильного отвращения. Не бывает магии, не существует в природе, в принципе, всё магическое — лишь результат технологий, научных открытий иной, куда более развитой, цивилизации, всё магическое объяснимо, доказуемо на практике, всё магическое можно единым уравнением вселенной вычислить. Верить нужно только в одно — в идею, в Отца Понимание, остальное же изучать и доказывать. - Es ist unmöglich... (это невозможно) Шепчет с такой непривычной, несвойственной ему мольбой голосе, и гарнитуры, сменив частоту, касается: теперь только для «своих», тех, кто не должен умереть, ибо доверился — ему, не Эриху, так или иначе, перешёл на нужную сторону. - На колени. Без споров. Без возражений. Schnell! Шипит зло, надрывно, как его голос в искажении помех становится чуть ли не зловещим чувствует. Видит, как умирают солдаты, воюя за чьи-то дурные амбиции, первым, чтобы потом вслед за ним, на колени падает. Он — не солдат, и воевать за «хорошего мальчика», за «магистра», да хоть за «генерала креста» Эриха он не будет даже под пытками. Лучше умрёт, чем предаст идеалы Ордена. Лучше умрёт, чем создаст этому подонку видимость сопротивления: не дождётся, на коленях моля не получит от него ничего, кроме презрения. Как тот, крича что-то, сбегает, поджав хвост, как за ним начинают медленно следовать, оставляя иных погибать, оперативники, даже не замечает — чувствует. «Помойная крыса, не псина и не змея, — существо мерзкое, таких только давить сапогом, а потом сжигать, чтобы не случилось чумы, с медицинским цинизмом, безжалостно.» Скалится, обнажая клыки, глаза в глаза смотрит, льдом и сталью в голубизну, не мигает,не отводит в сторону. И, не переключаясь на общую частоту, поднимает щиток, чтобы пропитанное самой ядовитой желчью из всех «грязный, трусливый ублюдок» под ноги выплюнуть. Стирает с губы кровь и слюну, ненавистно, совершенно неправильно ухмыляется, из сапога нож достаёт, сдирая с себя шлем и нагрудник келавровый: лишь балаклава, тонкая ткань до его пока что не нужного раскрытия. «Думаешь, что победил? Выиграл время? Наивно и глупо, мой дорогой Эрих, как и весь ты. Потому что не сделал главного...» - Протокол Эдем. Ему под руку поставляют уже открытый кейс: лишь прикоснуться, сосредоточившись, лишь пожелать, собрать достаточно энергии… «… не забрал Яблоко.» Вздох, как бриз свежего ветра, миллион электрических разрядов под пальцами. Закрыть глаза и абстрагироваться от привычной картины мира, отключить каждый из доступных человеку органов чувств, сосредоточившись лишь на шестом, Знании. Узреть сквозь поволоку ярких золотых и серебряных всполохов связующие нити мыслей, нейросеть человеческого муравейника, общего разума, подключиться к нему, собрать энергию, в крохотном, бьющемся ровно сердце своём, саккумулировать, протянуть руку найти и вырвать, подключить не ко вселенной, но к своему разуму. Стать вселенной и, одновременно, в чёрную дыру, в стабильную, оторванную от законов энтропии точку схлопнуться, замкнуть самого себя. Он — мысль, стрела и полёт, он — эмоция, поток энергии в одном направлении. Он — проводник, сообщение по другую сторону, попытка наладить контакт с неизведанным. Он — огромный источник Света, даже сквозь линзы проходящей первородной энергии. - Sethia Amladaris, Tevinter Imperii magister, audis mihi? - искажённый Яблоком голос ещё более зычный и тихий, низкий, вкрадчивый, пробивающий ментальный барьер между сном и реальностью, с заметным немецким акцентом, но не грубым — обволакивающим, доверительным: годы тренировок, ещё больше — природных навыков. - Ulrich von Ottoren sum, Templarii Ordinis magister et Loki suboles. Et non tuum hostis sum. «Отец Понимание, только бы она послушала...»
  43. 4 балла
    В воздухе звенит напряжение, словно чьи-то пальцы ходят по туго натянутой струне, трогают ее – однако вместо музыки раздается лишь невнятное дребезжание. И это и раздражает больше всего. Неопределенность. Ни туда, ни сюда. Эриху слишком многое не нравится. Слишком многое заставляет ворчать внутреннего зверя, имеющего превосходное чутье на неприятности и знающего, когда стоит сделать ноги – пусть даже и поджав хвост. Незнакомая женщина, стоящая так уверенно и властно, словно б и не смотрит на нее несколько десятков автоматных стволов, готовых в любой миг по отрывистой команде выплюнуть свинец. Темный силуэт одного из оперативников, в котором чудится что-то знакомое до боли, до скрежета челюстей, скрытых за легкой улыбкой. Пусть тамплиер и говорит себе, что не один Ульрих отличается высоким ростом и подобным сложением, знает это – однако как же сложно не коситься краем глаза в ту сторону, концентрироваться на ином, куда более серьезном и важном. Эрих отдает себе отчет в том, что служит причиной этому, и даже не скрывает особо. Одно слово, простое, хлесткое в родном языке – Neid, и такое тягучее в английском – за-висть. Банальная, основанная на том, что фон Отторену все в буквальном смысле свалилось само в руки. Состояние. Гены Ису. Власть. Что ему не было нужды юлить, хитрить, подчас пресмыкаться – чтобы получить хоть что-то, чтобы удержать это. Но то, чего ты добился сам, своими силами и умом, ценнее, не так ли? К тому же, это вовсе не значило, что Штольц был не в состоянии работать с тем же Ульрихом, задвинув свои чувства куда подальше… если сочтет это сотрудничество выгодным и многообещающим. Женщина заговаривает вновь, и голос ее звучит словно музыка – тональная, мелодичная, которую Эрих вполне в состоянии оценить, ибо нечасто приходится слышать подобное в повседневной жизни. Слова незнакомы, сливаются друг с другом так, что непонятно, где начало, где конец – отдельные отрывки кажутся знакомыми, но не больше. Sum…. cogito ergo sum, смеется обрывочная память, подсовывая классическое латинское выражение. И Dominus явно из той же оперы. Латынь? Мертвая речь медиков и юристов, щеголяющих ею для пущей важности на сложных судебных процессах? Эрих не знает этого языка. Немецкий, английский – да и все на этом; и немного жалеет сейчас, что пренебрег латинским, сочтя, будто он никогда не пригодится ему в жизни. Впрочем – когда у него была возможность осваивать этот язык, Штольц и близко не знал о том, что свяжет свою жизнь с Орденом. А потом не было уже ни времени, ни желания. Ориентироваться остается лишь на интонации. То взывающие, то властные, приказывающие. Она явно считает, что имеет власть – право властвовать, если выразиться точнее – и близко не сомневаясь в этом. Однако чего хочет это… существо? И магистр не так уже уверен в том, что принял правильное решение. Возможно, и впрямь проще – да и безопаснее – было б отдать приказ всадить в незнакомку пару автоматных очередей, пока из охотников они сами не превратились в задачу… но опять же – кто б взялся предугадать то, что могло произойти в следующий момент? Нельзя быть уверенным ни в чем, когда имеешь дело с Ису. Сейчас ты всаживаешь в незнакомца с десяток свинцовых пуль, а через мгновение они, отскакивая от силового барьера, летят в тебя, и вокруг открывается филиал ада. В чужой руке блестит нож, извлеченный откуда-то из складок одежды – окровавленный, словно порезалась случайно, доставая, и глаза тамплиера щурятся. Разве у истинных Ису должна быть такая кровь? Красная, тягучая, ничем не отличающаяся по внешнему виду от человеческой. Но не ему заботиться о том, чтобы делать выводы – которые, к тому же, более чем наверняка не будут иметь никакой ценности. Ибо он не эксперт в этой области и не был им никогда. Откинутый на плечи капюшон, сброшенная маска, явившая нестарое совсем и не лишенное красоты лицо – даже шрамы на котором, кажется, смотрятся органично, естественно – однако Штольц не счел это знаком миролюбия, и близко даже не подумав о том, чтобы самому снять шлем, показывая незнакомке, с кем она разговаривает, устанавливая зрительный контакт. Не дает причудливый нож в ее руках. Каким бы смехотворным в сравнении с автоматом он ни выглядел – это оружие. Что на древнем и интуитивно понятном языке говорит: “я не сдамся без боя”. Что же, ее на то право. Сам Эрих в сходной ситуации, понятное дело, повел бы себя иначе, но не всем же быть такими, как он, верно ведь? Силовое поле по-прежнему мерцает вокруг нее – и Штольц не знает, как к нему подступиться. Это его – да что там скрывать, первая боевая операция, даже с учетом того, что тамплиер не стал пренебрегать чужим опытом и по-петушиному гордо взваливать абсолютно все на свои плечи. Впрочем – можно и спросить. А не ждать, пока в небытие утечет еще больше секунд, чем оно уже утекло. Касание тангенты. Ответ на том конце соединения – с конкретным человеком, не со всем отрядом. - Ворон, что скажешь по барьеру? Он говорит приглушенно – чтобы не расценила странная незнакомка его слова, как обращение к ней, не спровоцировалась. Оперативник не успевает ответить. Женщина резко располосовывает себе руку, собирая хлынувшую из пореза кровь в ладонь – и Эрих, повинуясь заоравшему в полный голос чувству опасности, шарахается за ближайшую колонну, больно грохнувшись на одно колено. И тут же резко утягивает под защиту камня вторую ногу, пока ее не лишился. Мир заполняется воплями боли и злобным стрекотом пуль. В радиоэфире – тоже вопли. Слышны попытки Ворона и еще кого-то скоординировать остальных, из числа не задетых мощным ударом, но они кажутся настолько слабыми и бесполезными, что... - Miststueck! Надо было валить ее сразу. Надо было… Что же она, блять, такое?? Что? Лезть в бой Эрих и не пытается – предпочитает оставить это профессионалам, да и своя голова ему еще дорога. Увидел, с какой легкостью пробило броню ледяное копье, созданное из пламени, пляшущего на чужих ладонях. Все, что он делает – кое-как поднимается на ноги и, улучив момент, меняет укрытие на более отдаленное, более надежное, едва не попав под очередной удар. - Verdammte Scheisse... Он раз за разом пытается вызвать тех, кто остался у входа в храм, запросить подкрепление – но ответом ему служит лишь молчание. Выделенная для этого радочастота не откликается даже шипением – ее словно бы вовсе нет. И уж тем более она не реагирует на грязную матерную ругань на смеси английского и немецкого. Не реагирует, сука, ни на что! Тамплиер в очередной раз тычет в тангенту и, услышав хоть что-то, рычит, пытаясь переорать звуки боя: - Работаем по варианту “Алеф”! Слышите? “АЛЕФ”! Для его – проплаченных и проверенных дополнительно – людей, это равноценно приказу выйти из боя и следовать за ним. Для всех остальных же – приказу держаться до последнего. Эрих прекрасно осознает, что делает. Это не самодурство неопытного командира, желающего погеройствовать – хотя так может показаться, и более чем наверняка покажется. Плевать. Мертвые не кусаются и не могут говорить. Оперативников – точнее, оперативников, которые останутся, хватит ненадолго. Но какое-то время это ему даст. Отвлечет внимание, свяжет руки необходимостью разобраться с одним врагом, прежде чем следовать за другим. Время, за которое Штольц – вполне возможно – доберется до того, что уже успело его заждаться. А там ему будет уже абсолютно все равно на происходящее сейчас в зале и… существо, по вине которого здесь сейчас разверзлась бездна. Все равно – по одной причине, либо по другой.
  44. 4 балла
    Лязг металла, удар наконечника посоха по земле… или уже камню? Не разберешь толком – ни по звуку неясно, ни увидеть что-то во тьме, подбирающейся все ближе, обволакивающей, точащей когти, уже практически невозможно. Это заставляет Радана напрячься, коснуться рефлекторно рукояти меча… и медленно опустить, расслабить пальцы, поняв уже в следующий миг, что это всего-навсего Мирей. Доставшая посох из-за спины и превратившая его в опору, клацающую глухо в такт ее шагам… Пролетела первая ласточка усталости. Сам он чувствовал себя вполне сносно, хотя ноги уже начинали отяжелевать - не первый час ферелденец и андерка брели уже по подземельям. Пусть в монотонном, не слишком быстром темпе; энергию он расходовал куда меньше бега, но все же расходовал. И если уж он понемногу уставал, то что говорить о спутнице... Звук стих внезапно, и Лейдар останавливается, оборачиваясь – резко, хищно, ожидая удара на инстинктивном уровне, принадлежащем не человеку, но живущему внутри этого человека зверю. Не в том дело, что он не доверяет Мирей - хотя и это тоже - действует сейчас не разум, а рефлекс. Вбитый в тело, приученный реагировать не то что на опасность - на малейшую тень ее, пусть даже и призрачную. Голос магички, остановившейся, едва-едва удерживающей тусклый, стремительно сереющий огонек, хрипл и приглушен. Звучит искаженным, словно прорываясь через толщу земли. Сковывающую, мертвенную… Ответ здесь может быть лишь один, и Радан кивает. Сухо, коротко. Благо неожиданностью для него это не стало и он прекрасно понимает: лучше подождать. Лучше иметь твердую почву под ногами, чем прыгать по скользким камням, опасно рискуя свалиться в пропасть в самый неподходящий момент. Да и идти во мраке, глухом, непроглядном, он не намерен. Темнота ему не по душе, воскрешает призрак страха родом из первобытных времен, в которые дикари сбивались в кучу у костра и ждали, когда наступит рассвет. Просто потому, что ты никогда не знаешь, что может таиться во мраке. И если ты его не видишь - не значит это, что оно не видит тебя. "Страж" явно не слишком доволен остановкой - пусть этого не выдают ни его слова, ни его голос, однако Радан прямо-таки физически ощущает тяжесть его взгляда. Отвечает на которую такой же тяжестью, угрюмой и отчасти вызывающей. Словно говорящей: "не нравится, так я тебя не держу". А и в самом деле - какой им с него прок? Только что еще один спутник, еще один перестук шагов во мраке, еще один голос... Радан опускается на пол - странно теплый, не холодящий тело через одежду, пусть и чувствуется неприятная влажность. Сдвигается, занимая позицию, не слишком удобную, но позволяющую быстро вскочить на ноги в случае чего, тянется к поясу, снимая с него фляжку. Отхлебывает. Чуть-чуть, чисто чтобы смочить губы и горло, ибо истратишь все сейчас - потом ничего не останется, а лишь Создателю одному ведомо, случится ли где пополнить запас воды. Да, слух храмовника вполне различает перестук водяных капель - дразнящий, лишь разжигающий желание напиться вдоволь - но он глух и отдален, до такой степени, что и слышен едва-едва. Они вполне могут свернуть не туда, и не добраться просто, оставить в стороне... об этом просто нужно помнить. И заранее предполагать худший вариант развития событий. Не теряя надежды на лучшее. Кому-то подобный взгляд на ситуацию мог бы показаться странным, пожалуй, однако в голове Лейдара это вполне себе укладывалось и мирно сосуществовало. Он вновь прикладывается к фляжке и решительно закрывает ее, покатывая противно теплеющую воду во рту. Хочется свежей, ключевой, ледяной до ломоты в зубах. Однако за неимением лучшего... Взгляд искоса, брошенный на андерку. Радан по-прежнему пытается контролировать местоположение обоих магов, пусть и сознавая разумом, что это бесполезно - угаснет вот-вот свечение "фонарика", и не будет от зрения никакого толка, в отличие от слуха. Пытаясь абстрагироваться от ситуации, вдолбить себе в голову, что нет никому нужды в таких, равно паршивых, условиях строить козни и разрабатывать план удара в спину. Получается, однако, не лучшим образом. Сжатие и легкий скрежет челюстей - самому Лейдару показавшийся громким, только вот другие вряд ли его услышали - и здравый смысл все-таки перебарывает напряженное недоверие. С трудом, пока что в ничтожной мелочи, однако... Он протянул фляжку магичке едва ли не в самый момент, когда окончательно истаял "фонарик", обратившийся к тому времени в тусклый светлячок. Успела ли она увидеть - дело ее, но вот почувствовать ткнувшийся ей в руку предмет должна была. - Все не пей, пусть немного останется. Трезвый расчет, исходящий не из жадности и стремления оставить что-то себе, приберечь на крайний случай. Исключительно рациональность и ничего более. Второму магу Радан не предлагает. Однако смолчит, если Мирей сочтет нужным поделиться и с ним. Не повод для конфликта. Не время и не место.
  45. 4 балла
    Тишина и прохлада каменных сводов обволакивают, дышат древностью, смотрящей со стен. Кончики пальцев тамплиера касаются шероховатости камня – не без интереса; до этого ему ни разу не доводилось бывать в месте, столь тесно связанном с Ису. Он занимался… другой работой. Имел дело, играл с людьми, впутывая их в переплетения интриг, оставляя возиться с пыльными артефактами тем, кто понимал в них больше его. Пусть Эрих и прекрасно понимал, что настоящую силу в этом мире получит тот, кто покорит технологии Ису, поставит их на службу себе и своим интересам – и мечтал втайне обнаружить в своем геноме то, что дает шанс это сделать – однако он вынужден был вести себя тихо. Не высовываться. Быть хорошим мальчиком, улыбающимся начальству и спокойно наблюдающим за тем, как из кого-то выбивают нужную информацию. Эриху всегда было плевать на Орден, его пыльную многовековую историю, его идеалы, его грезы об улучшении человечества – которое всегда останется тупым стадом, как ни пытайся его образовать и возвысить, превратить обезьяну в сверхчеловека Ницше. Стадом, которому нужен пастух, нужен волк, который будет гнать блеющих баранов в нужную ему сторону, брать от них страх и теплое мясо. Он чуял запах власти, запах выгоды – и пока тамплиеры были сильны, пока они обещали и давали многое, Штольц был на их стороне. На их стороне, будучи верен исключительно собственным интересам. Он сознавал, что пляшет на лезвии, рискуя всем – и собственной жизнью в том числе – сознавал, что как только с него слетит или будет сорвана маска исполнительной преданности, Эрих Штольц перестанет существовать. Тамплиеры не прощали такого, и за те годы, что новоиспеченный магистр работал на них, он не раз видел, как другие расплачивались за предательство. Болью, кровью и, в конечном итоге – жизнью. И пусть он не предавал Орден, не сотрудничал с его врагами – но допускал такую возможность, если то будет ему выгодно. А потому был опасен. Непредсказуем. Грозил поставить под удар все. Захочет ли кто-то держать над своей головой дамоклов меч, способный рухнуть в любую секунду и перерубить твою драгоценную шею? Вот и ответ. А потому они не должны были не то что знать – подозревать. В древнем храме светло – несмотря на то, что он находится глубоко под землей – голубоватый свет льется с колонн, из прорезей рисунков, значение которых Штольцу неизвестно и неинтересно. Он здесь не затем, чтобы крутить головой по сторонам, восторгаясь древними технологиями – у него есть вполне конкретная цель. Шанс – один на миллион – получить что-то… большее. Ставка в этой партии – Трон Эдема, упоминания о котором и множество потраченных времени и денег, не говоря уже о пролитой крови, в итоге привели их сюда. А сколько усилий самому Эриху пришлось потратить, чтобы для более чем вероятного завершения операции отправили именно его. Не фон Отторена с его доказанным умением играть Яблоком в волейбол без вреда для себя. Не “Сигму”, едва поднявшуюся с колен после очередного уничтожения. Не… Серия мягких шагов по полу, словно бы поглощающему звуки. Хотя дело здесь и в обмундировании тоже – а Штольц сейчас мало чем отличается от других выделенных ему бойцов. Безопасностью он никогда не гнушался, ибо жизнь свою ценил превыше всего. Пока ты жив – нет ничего непоправимого. Смерть же – конец; и плевать уже, что ждет за чертой – небытие или адский котел. Взгляд, брошенный на наручные часы. Он знал, что его подчиненным потребуется время, чтобы обыскать здесь все как следует. Однако нетерпение нет-нет да запускало когти в натянутые нервы. Заставляя думать, опасаться, предвкушать. Штольц изучил всю информацию о Частицах Эдема, какую только мог получить со своим уровнем доступа и какую мог достать иными способами – не вызывая подозрений. Но решиться все должно было именно здесь и сейчас. Сможет ли он получить желаемое… или вынужден будет отступить в сторону, кусая губы и выстраивая очередной план, изыскивая иной путь, более извилистый и сложный… Гарнитура, закрепленная на ухе, оживает, и Эрих переключает ее на прием, внимательно прислушиваясь к звучащим в эфире словам. Это… не совсем то, чего он ожидал. Но это и не полный провал. Он оставляет еще несколько человек на охране входа – никогда нельзя расслабляться, ибо если ты никого не видишь в тени, это не значит, что его там нет – оставшимся резким движением головы приказывает идти за собой и сворачивает в проход, о котором ему сказали по рации. Увидеть это он должен своими глазами. - Ну и? Его английский практически безупречен; ничего странного для человека, переехавшего в Штаты в возрасте десяти лет от роду. Однако легкая металличность в нем по-прежнему слышна; и вписывается органично, лишь подкрашивая голос, не привлекая большого внимания. Эрих может понять, что да: неожиданно вдруг увидеть в храме Предтеч такой обыденный предмет, как зеркало. Пусть и огромное, выше человеческого роста, в массивной каменной оправе… но зеркало. На которое – Штольц был уверен – ему вряд ли стоило любоваться лично. Шаг ближе: зеркало отражает его лицо, как и положено обычному зеркалу. Короткие каштановые волосы, голубые глаза, родинка… смещенная отражением так, что на Эриха сейчас смотрит не его лицо: брата. Черная броня с символикой “Абстерго”… - Мы обнаружили вот это, – собеседник присаживается на корточки, смахивает пыль веков с резьбы на постаменте-лестнице, обрисовывая дискообразное углубление на верхней ступени. В котором явно должно было что-то находиться, но не находится. – И… Он говорит еще что-то, но Штольцу хватает и этого. Ладонь сама – резко, порывисто – лезет в нагрудный карман, где лежит добытый недавно артефакт, который ему… так сказать, посоветовали взять с собой, хотя никто не был твердо уверен в относимости его к этому делу. Эрих не уверен тоже. Однако проверить не помешает? Это такой же диск, с выемкой посередине, испещренный странными узорами. Поблескивающий в голубоватых отсветах. Кажется, или… словно потеплевший внезапно в его пальцах, уже не такой ледяной? Магистр опускается на корточки, вынуждая второго тамплиера посторониться. Аккуратно опускает диск в углубление. Ложится тот как влитой, наливаясь все той же яркой голубизной, растекающейся по символам, словно вода… А затем по глазам ударяет ослепительный свет, вынуждающий рухнуть на колени. Шепот тысячи голосов – глухой, невнятный. Мерцающие, пляшущие искры – словно на старом-старом телевизоре, не берущем сигнал. Не выстраивающиеся в цельную картинку. Недвижимым и стабильным остается лишь зеркало. Теперь не отражающее ничего, идущее рябью, как вода под брошенным в нее камнем. Все учащающейся, словно вот-вот – и стекло выплеснется из рамы, затапливая окружающее пространство. Всплеск – и стекло делает шаг. Отделяясь от успокоившейся зеркальной глади, обретая обличье стройной девушки, облаченной в струящиеся одежды. Она похожа на голограмму, однако не слишком удобно изучать кого-то, смотря на него снизу вверх - по-прежнему стоя на коленях и не спеша подниматься. Ибо тамплиер нутром чует, что лучше вести себя как можно тише. Пока он не разберется, что происходит. - Лабораторный комплекс OUA-8. Запрос на доступ подтвержден. Провожу сканирование уровня доступа. Голос прохладный и мягкий. Обволакивающий. Неестественный. Как и… лучи? пляшущие, скрещивающиеся, прошивающие пространство вокруг него и остальных людей, чьи силуэты вокруг Эрих различает едва-едва. Искры становятся ярче, а затем притухают. - Зафиксированы необходимые последовательности генома. Идентификация прошла успешно. Доступ подтвержден… Мир обретает привычную четкость так же неожиданно, как и утратил ее. Эрих моргает – тяжело, словно стряхивая налипший на ресницы песок, переводит взгляд на диск, по-прежнему находящийся под его пальцами. Тот светится ровным мягким светом – белым теперь, не синим. Наводя запоздало на мысль, что стоило б заставить сделать это кого-то другого, а не подставляться самому. Ибо кто знает, что могло произойти. Отдернуть руку получается на удивление легко – а казалось, что ладонь словно прилипла к ставшей матовой поверхности. - Himmel, Arsch und Zwirn… – не удержавшись, выругивается он приглушенно себе под нос, поднимаясь. - Господин Штольц...? - Со мной все в порядке. Он не уверен в этом, ибо вопросов у него теперь больше, чем ответов, однако знает, что свою слабость не должно показывать никому. Слишком много желающих свалить выскочку, слишком рано получившего тамплиерское кольцо, слишком рано поднявшегося в статусе. И в малейший его промах – даже не такой, как у Акелы – вцепятся так, что не оттащить. Взгляд на зеркало – оно по-прежнему кажется мертвым, однако… Штольц помнит то, что он видел. Или ощущал – не суть важно. Как неважно и то, видели ли это другие, либо для них это прошло мимо, незамеченным. Он колеблется, поднося руку к запыленной поверхности. Впрочем, тамплиер знает: назад пути нет. Он начал это, ему и заканчивать, ему и взять то, что лежит на другом конце радуги. Стекло в месте касания идет разводами, вызывая глухой вздох удивления за спиной. Теплый на ощупь – как нагретое стекло смартфона с включенной анимацией – водоворот цветных пятен кружится бешено, заполняя собой всю раму… и замирает внезапно, разглаживаясь. И зеркало более не отражает комнаты. За ним – светлый, ослепительно светлый зал, различить очертания которого во всей четкости не получается почему-то, словно бы их заволакивает утреннее марево. Но откуда ему взяться в помещении? - Занятно. Негромко, с легкой иронией. Он снова берет себя под контроль, прячет истинные эмоции. Отшвырнувшего растерянность до лучших времен хищника, чувствующего невыразимый азарт, видящего следы добычи, чующего ее запах, но не могущего ее достать… Ради эксперимента он чуть надавливает на зеркальную поверхность. И безотчетно вздрагивает, когда та внезапно поддается, прогибается под нажатием… а затем рука уходит вглубь стекла, скрываясь в нем, как в воде, вновь зарябившей от дуновения ветра. Первая реакция – отдернуть с вызванным инстинктом самосохранения испугом, однако тамплиер сдерживается… и в следующий же миг понимает, что прекрасно ощущает свои пальцы. Может ими шевелить. Следовательно, ничего такого непоправимого не произошло. А что если… если это и не зеркало вовсе, а дверь, какой-то портал, действующий на основе качественно новой, неизвестной технологии? То, что доселе тамплиеры не сталкивались ни с чем подобным, не означало, что такого вообще не может существовать в природе. Эрих тянет руку на себя, и не встречает препятствий. Ладонь, затянутая в перчатку без пальцев, цела. Разве кожу только немного покалывает, под стать покусыванию статического электричества… - Похоже, это то, что мы искали. По губам сама собой расползается улыбка, которой он и не стремится скрыть. Осталось только сделать шаг вперед и посмотреть, что скрывает неизвестность. Тонированное забрало шлема придает миру голубоватый оттенок. Эрих проходит в портал последним: то, что его рука вернулась целой с той стороны зеркала не означает, что там совершенно безопасно. И на рожон он лезть не намерен, тем более когда есть люди, для этого специально нанятые. Легко заменяемые другими. И стоит лишь исчезнуть в глади стекольной последнему бойцу, как он, выждав мгновение и удивившись тому, что в зеркале не видно знакомых силуэтов с автоматами, шагает следом. Свет, ослепительно-белый, на мгновение окутывает его, а затем исчезает резко, словно ровно и гладко обрезанный ножом. Еще один шаг вперед, и тамплиер оглядывается по сторонам, отсекая все прочие аспекты восприятия мира, кроме рационального. За спиной – такое же прозрачное зеркало, только за ним совершенно иное помещение. Это… обнадеживает. Дает понимание, что есть возможность вернуться, если вдруг что-то пойдет не так. Однако что может пойти не так? Предтечи давным-давно покинули этот мир. Их заслуги забыты, их храмы пусты; и если есть здесь шанс встретить кого-то, то равняется он 0,00 (….) 9 процента. Приходятся которые на рептилоидов, инопланетян и прочих гостей из иномирья. И все же Эрих не считает присутствие здесь вооруженных людей неразумным. Инструменты всегда пригодятся. Особенно если они под рукой, только ожидающие приказа. Послушные роботы. Не больше. Эрих касается тангенты, чуть медлит перед тем, как сказать: - Идем тихо. Подсказывает что-то ему, что лучше не ослаблять бдительности и не ходить здесь, как у себя дома. Мало ли что приготовили Ису для незваных гостей… учитывая гигантскую ценность артефакта, который предположительно скрывал в себе этот храм. Здесь не могло быть все ровно и гладко, в стиле “иди и возьми”. Даже с учетом того, что раздобыть ключ им, по сути, повезло. Даже с учетом того, что они могли просто не догадаться, как работает портал... Эхо шагов глушится, слышное едва-едва, как шепот на самом краю слуха. Или это и есть шепот? В котором невозможно разобрать слова, смазанные, произносимые на незнакомом певучем языке… Штольц держится чуть позади и сбоку, но не в самом арьегарде – так удобнее контролировать ситуацию, реагировать вовремя. И когда приглушенные голоса движущихся впереди, придерживающих шаг теней-бойцов прорываются в радиоэфир... Человек. Один. Предположительно женщина. Не верить в это причин нет – никто не будет устраивать розыгрыши в такой обстановке, да и галлюцинации редко бывают коллективными. И первая, закономерная реакция: ассасин. Попавший сюда каким-то иным образом, сумевший найти другой ключ… да мало ли! Главное, что он мог отнять у Эриха то, чем он без преувеличения горел уже долгое время. Однако слово “уничтожить” так и остается у него на языке, невысказанным. О нет. Не так просто… Шаг вперед, еще один, быстрые молчаливые жесты, выученные не так давно – окружить, отрезать пути к отступлению. Теперь и он видит фигуру в странной одежде и скрывающей лицо маске – не менее странной, ибо с нее скалятся драконьи клыки, окруженную серебристо-пурпурным мерцанием. Силовое поле? О нет, это не ассасин… определенно не ассасин. Но кто же тогда? — Helayo? – спрашивает чужой голос на незнакомом наречии, и он определенно женский. Приятный, поставленный хорошо, словно у профессионального певца. Силуэт смотрит уже прямо на него, прямо и гордо, с прирожденной аристократичной изящностью. Тамплиеру кажется, что он даже различает блеск чужих глаз за прорезями. — Unde estis? Кем бы ни был этот человек – он опасен, об этом говорят и разум, и инстинкт, слитным предупреждающим хором. Но... - Не стрелять, – отрывисто рыкает Эрих. вскинув для верности руку в запрещающем жесте. Однако тут же вновь кладет пальцы на спусковой крючок автомата, готовый выпустить очередь. Если ему только дадут для этого повод. – Брать живьем. Он не должен отказываться от такой возможности. Возможности выслужиться, сделать то, что до него не делал еще никто, упрочить свое положение – если не забраться еще выше. О, попытаться определенно стоит. Приятное дополнение к основному блюду... А если и не выйдет ничего – не слишком сложно будет позаботиться о том, дабы свидетелей его провала не осталось вовсе.
  46. 4 балла
    В конце концов Корифей начинает заниматься расчётами сама. Работа двигается чрезмерно, мучительно медленно — и сколько бы ни убеждал её вечно спокойный Formae Artificinarum Architectus, что делается всё возможное, Корифей намеревается взвалить ещё больше работы на себя. Servitii Aestimator слишком долго ищет рабов, отбирая самых лучших, ибо Богам возносить полагается исключительно идеальное, безупречное, безукоризненное — и Корифей с готовностью предоставляет всех своих эльфийских слуг, ибо обладают они связью с Тенью, как полагает она, более сильной, нежели любой из людей; она как от сердца от отрывает, и жаль ей их, но нет ничего на этом свете важнее, чем Думат, чем Воля Его, чем приказы Его, что из Тени Он нашёптывает с каждым днём всё громче и громче, недовольным и нетерпеливым становясь, и вторит расположению духа Его верховная жрица: от семьи отдаляется, в себе замыкается, лишь больше времени проводит в лабораториях, запираясь ото всех и даже супруга к себе не подпуская, что только напомнить хочет, что иногда стоит есть, чтобы в обморок не упасть от истощения, однако Корифей не ощущает себя истощённой — запредельно вдохновлённой. Важнее то, что она о молитвах не забывает. Всё прочее не столь важно. Рядом с Ним и жизнь собственная не важна. Мел скрипит под её руки нажимом, заметно дрожащей; доска вторит невыносимым, протяжным воплем, как если бы она длинным ногтем по ней провела. Трижды проверяет подсчёты лириума кропотливые и в тетрадь переносит — в одну из многих, ибо ведёт записи для каждого из семерых жрецов отдельно — шифрованные для себя и несколько отличные друг от друга для тех, кому Боги их, не столь значимые в сравнении с Думатом, тот же приказ отдали; знает она: подозревают заочно в предательстве и свои интриги плетут, знает, что предадут непременно, но не может сказать сейчас, в какой момент ждать удара в спину. Сама планирует убить до входа в Тень, ибо насколько надо отчаяться, чтобы постараться лишить жизни сновидца в Тени и насколько надо отчаяться, чтобы таким же, как сама она, божественной искры желающих, Богам своим служить во плоти намеревающимся, Свет Их принести всем, довериться? Там они куда опаснее, чем наяву, что явью становится всё меньше; не так реален мир вокруг, как тот, что за завесой скрыт. Падёт Завеса — того желается ей сильнее лишь; во сне, что сном уже не чудится ничуть, кровь кипит страшнее, чем тут, в этом лишённом понимания мире. Падёт Завеса — падёт под волей их стальной, несгибаемой, Богами направляемой; падёт — и возрадуется сердце её тогда, ибо ни к чему иному не стремится боле её душа. Пускай обрушится, пускай сожмётся в магии сложнейшей, пускай трещит по швам и расходится ими — пускай! Знает она: не так много в Тедасе чудес, но истинным чудом в сравнении со всеми прочими станет вхождение во плоти в мир, где не могущ ступать смело тот, кто из плоти сотворён — лишь из сна. Не снится ей больше ничего — и в каждом забытье, когда нет сил заставить себя работать дальше. Забытье то скорее с обмороком судорожным, коротким сравнимо; под глухими воплями Эмериусе, под землёю, где рабы жизни отдают во благо Империума, трудится она, отринув всё мирское. О, Думат, Бог мой, Господин мой, Владетель воли моей, дай мне сил, слуге Своей… Молится в полубреде, пока касание Его не ощущает в разуме — тогда засыпает. В Эмериус приходят письма — от Сесила, из Минратоса, позади оставленного, когда не возвращается его жена месяцами, говоря, что посетить храмы Думата прочие обязана; не размышляет толком, поверил ли он лжи в тот день, и писем не читает, не открывает даже, в ровную стопку их собирая. Беспокоится — конечно; узреть желает — несомненно; тревожен он, не верит, терзается сомненьем — безусловно. Пропасть между ними. Что понять он может?.. Ничего. Не ведает Думата он так, не знает истинного Бога, как жрица его, по воле судьбы два десятилетия назад женою его ставшая и бывшая тогда сновидицей, надежда подающей, и экспериментатором, чьи замысли возмущали чрезмерно, но Сесилу понравились. Когда-то гулять по Тени они любили; когда-то на свидания сбегали, ото всех скрываясь; когда-то изучали вместе, что важнее, вслушивались в мир этот, зелёной краской точно политый; законы Тени раскрывали — всё вместе. А сейчас — никто друг другу уж. Супруги — и не боле. Родители детям пятерым. Корифей косится на сына, младшего, что в неё лицом пошёл и цветом сине-чёрным, на чьих руках змеятся шрамы от магии кровавой, изученной под матери наставничеством, что дремлет, утонув в пергаменте, и рукою двигает едва, плечи его пледом тёплым накрывая; встаёт, шатаясь чуть, и касается виска его губами, жмурясь. Зря втянула; никто не знал, что здесь Хелайодорос её милый, сновидец, как она, что замысел раскрыл невольно, в Тени на возмущения странные придя. Заметили друг друга — и разрешила Сетия примкнуть к себе, наказав другим не попадаться. Опасно здесь — знают они оба. Опасно везде сейчас, особенно в Минратосе, где Архонт рыщет — не сомневаются в том заговорщики. Оставить его надо там, где не столь страшно. Беседуют они долго, порою чересчур; и спорят до хрипоты, и обсуждают вдруг, и пергаментами с формулами магическими потрясают; чем ближе день назначенный, тем всем тревожнее. Воодушевляет то, что вскорости свершится; желают крови алтари, что назвала она Думата когтями — их кровью напитает эльфов, но то лишь часть — и малая от того всего, что подгоняют они подобно мозаике, кусочек за кусочком. И лириум, и кровь, и заклинанья — всё требует оговоренья; всё проверить надо и показать на практике — Эмериус и горы близ него, где пробуют они волшбу, стенают и рыдают, трещат, кричат. Становится Завеса такой тонкой там, что слышно дыхание по ту сторону; почти видно сиянье Тени, почти заметны демоны и духи, что поселились там и наблюдают пристально за миром крови и плоти. Покажет после Сетия Хелайодоросу, чего достигли они за месяцы работы, и передаст все записи. Пусть сохранит… Пусть тешит себя мыслию она, что гладкой всё пройдёт, пусть хочется ей верить, что всё в порядке будет, уж лучше сохранить кому-то бесценные труды — и то сын её, самый младший, будет. — Пора, — решает Корифей, заговорщиков, как и она, взглядом обводя. Кивают, соглашаясь. Куда деваться им уже? Назад дороги нет. — Спи крепко ты сегодня, — улыбается она, одеяло сыну поправляя и в лоб его целуя. — Посуду ты помой с утра, не трогай frigidarium, сама его почищу, но прочие все vitri не забудь. Хелайодорос кивает слабо, мучительно зевая. Поверил, что она вернётся? Сетия не знает, но предпочитает думать: «Да». Завеса гнётся под волею совместной и хрупчает от смешенья и лириума, и крови, и магии столько возмутимой по сути своей, что не видал ранее Тедас и что в основу веры новой — невольное пророчество проносится в голове — ляжет; трещит сама ткань бытия — то чувствует она. Как в воду ледяную погружает лириумом точно, обволакивая со всех сторон и парализуя телом, но не разумом, что обретает боле воли, чем прежде, но иначе — неуловимо, больно, и терзает изнутри страданием ужасным; и хочется кричать, но шевельнуться — невозможно. Тень словно схватить рукою можно, но одновременно — и не дотянуться; подправила заклинание она, чтобы не предать — повергнуть тех, кто недостоин трона Бога занимать. И жаль ей убивать, и бьётся гулко сердце, когда обрезает жизни нити самовольно, души отправляя в то место, о коем не ведате никто. Замертво падают тела союзников недавних. Переступает через них она, в Тень входя. Врат нет там, как и входа, но зеленоватая ткань Тени, что душит, вокруг горла точно обернувшись, поддаётся всякому движению её — легко сломать, легко исправить; и не было прежде никогда такого чувства — ни единый сон не сравнится с этим, даже забытье двух дней после молитв Думату в попытке внимание Его привлечь, дабы Он избрал её, а не иного. Но отчего же так светло внутри громоздких недостижимых стен Града, что парил Тени посреди и манил?.. Закрывает глаза на мгновения Корифей, как ослеплённая, и щитом магическим укутывается третьим на всякий случай, что серебром и пурпуром сверкает дивно-слабо. Не видит точно, но уж знает, что не одна, что одновременно с ней возник здесь кто-то. — Helayo? — жмурясь, вопрошает. Но после видит: «Чужаки». — Unde estis?
  47. 4 балла
    Густая темнота — словно чернила в воде — растекается по углам и выбоинам, скользит по стенам, казалось, вместе с идущими, перетекает завихрениями с места на место, как живая — но то лишь еще не до конца осевшая пыль создает странную иллюзию движения на грани сознания. Их передвижение слышно на многие тоннели вкруг — Андерс точно знает это, и это могло бы напрягать... если бы рядом находилась хоть одна живая душа. Несмотря на осторожность шага, в плотные подошвы сапог то и дело впиваются острые осколки — он уже приучился терпеть эту тупую давящую боль, и не сбавляет темпа, — но основное препятствие все равно остается в резком изменении уровня условного пола. Даже привыкшие к темноте глаза не могут разглядеть это неуловимое изменение — идти приходится все осторожнее, иногда почти прощупывая дорогу перед собой. Дорогу дальше, во тьму. Не укрылось бы ни от кого, что в эдакую довольно опасную ситуацию — впереди подземелья, а позади — храмовник — Андерс поставил себя намеренно. Демонстративно. На самом деле, с одной стороны — действительно страшно, ведь, зная их бесчестное племя, удара в спину рано или поздно было не избежать — все ведь сделают, на все пойдут, лишь бы обмануть, уличить, влезть, перекроить, помешать, заковать, запереть, уничтожить... — но с другой стороны — как с другой стороны монеты — это и было чистой воды провокацией. Проверкой. Вызовом. Если неназванный храмовник ударит — получит в ответ сторицей. Судя по тому, что тени, отбрасываемые на пол и стены, стали менее резкими, светлячок, сотворенный магичкой, слабел и чах, отдаваясь во власть всепоглощающей темноты подземелий. Это не было страшно — иногда свет только мешает разглядеть то, что впереди, — и так было бы легче. Целитель не стал говорить, что лучше погасить заклинание вовсе — они дойдут до этого и сами, а пока пусть тратят силы попусту, сколько им влезет. Мешать он не будет — как, впрочем, и помогать. — Мне отдохнуть надо, — говорит та, которая Мирей, и ее слова гулким эхом отдаются в пространстве — это единственный фактор, по которому можно определить, что потолок значительно поднялся. Они прошли, демон побери, совсем немного. Андерс оборачивается, замедляя шаг, и в его взгляде — осуждение. — Хорошо, — просто отвечает он, и то, что было всего мгновение назад видно так отчетливо, исчезает, не оставив малейшего следа. — Мы можем постоять или посидеть. Делать здесь больше нечего. В тишине, установившейся — слишком быстро — после их остановки, становится слышно далекое, натужное и глухое — будто за несколькими стенами — капание воды. Это может быть подземный источник — вот только слишком гулко отзывается переломанное эхо в непривычной обстановке — под землей сложнее определить звук, чем на поверхности. Особенно тем, кто не привык.
  48. 4 балла
    Мирей, в отличие от него, назвала свое имя, и Радану то все равно – ее право. Его же имени маг не услышит до тех пор, пока не назовет своего; с учетом того, что обращаться к нему “Страж” желания не было никакого. По понятным причинам. Если и впрямь он преступник, сделавший звание борцов с Морами своим щитом… не стоило марать это самое звание, обращаясь по нему к тому, для кого оно было лишь прикрытием, маской. И пусть не было ни одного доказательства этого… но не было и подтверждений противного. А до той поры – сухо-лаконичное “маг”, без дополнения в стиле того же “сэр”, говорящего о присутствии хоть какого-то уважения. В конце концов – так ли уж это важно сейчас? На дворцовую залу это место не слишком похоже, да и особ королевской крови поблизости не наблюдается. Их случайный встречный знает, как пройти вниз; и в этом нет ничего нелогичного, ибо оттуда он и пришел. Но что там, внизу? Маг шел наверх, явно рассчитывая найти здесь свежий воздух и солнечный свет. Однако нашел лишь запах сырой земли и слабый свет, который погаснет вот-вот – не сможет андерка удерживать действие заклинания бесконечно, и никто бы не смог, даже сильнейший из обладающих даром. Лейдару не сильно хочется думать о том, что будет дальше, о том, что придется остаться в кромешной темноте, ослепленным и практически безоружным, слепым котенком, ищущим тепла материнского бока. Хотя… кто сказал, что им нельзя будет остановиться где-то – выбрав не совершенно безопасное, но более-менее отвечающее этому определению слово, и подождать, восстановить физические силы, прежде чем двигаться дальше? Времени у них много. Главное, чтобы не целая вечность, которую их кости будут лежать здесь, медленно истлевая и обращаясь в пыль… Нет. Нельзя терять надежду, нельзя погружаться в безысходность. Иначе останется только лечь и безропотно ждать конца, как связанная свинья – приближающегося ножа мясника. “Где света нет, там торжествует тьма”. Радан был намерен цепляться за призрачный шанс выбраться до конца. Зубами, если потребуется. Брошенная “Стражем” фраза вскидывает подбородок храмовника кверху, вынуждает в упор, тяжело уставиться в удаляющуюся спину. Однако Радан молчит, поскольку все равно не может сказать сейчас ничего. Ничего такого, что не разожжет тлеющие угли висящих в воздухе недоверия и неприязни. Ему не нужна схватка. Он просто хочет выбраться отсюда живым и желательно здоровым. Только и всего. Лейдар медленно трогается с места, держит менее быстрый и размашистый шаг, чем тот, которым он шел ранее. Даже со стороны чувствуется, что он сдерживается, заставляет себя сохранять упомянутую дистанцию. Не провоцировать. Ибо... Маг подставил им спину – кажется, давая возможность нанести удар в любой момент – однако верить этому не стоило. Храмовник знал цену уловкам этого племени прекрасно, выучив полученный от брата урок и зарекшись когда-либо доверять чужим словам и поступкам. Ибо у всего есть свои мотивы. И вот они как раз чаще всего – не то, чем кажутся. На этом фоне осознание того, что из двух магов он может мало-мальски положиться лишь на Мирей, выглядело откровенно странно. Однако это было так. Не сказать, чтобы Радан совсем не ожидал от нее никакого подвоха… но бдительность позволил себе ослабить. Было, за кем наблюдать, не распыляясь. Внимательно наблюдать… И думать. Не высказывая вслух, но прокручивая в голове. Маг пришел снизу. Но судя по тому, как уверенно он поворачивается спиной, готовый снова нырнуть в ту тьму, из которой он явился… там не один тоннель с заваленными ответвлениями. Там лабиринт. Паутина. Одна из нитей которой вполне может вывести, дать спасение и вернуть жизнь. Вопрос заключается лишь в том, чтобы отыскать эту нить. Не уйти куда-то вглубь, затерявшись во мраке бесчисленных тоннелей, не оказаться запертыми за очередным завалом – теперь уже безо всякой надежды… Однако они живы и переставляют ноги. А, значит, рыть могилы – хотя бы морально – не стоит. “Пускай впереди меня только тьма, Но Создатель направит меня”... Радан не доверял “Стражу”, черный силуэт которого он видел впереди смутно, едва-едва очерченный все тускнеющим светом, всецело. Храмовник нет-нет, да поглядывал по сторонам, пытаясь если не запомнить дорогу – что было откровенно бесполезно – то по крайней мере понять, где они находятся. И сейчас, пусть Лейдар не разбирался в шахтах, подземельях и иже с ними, однако даже его неопытному взгляду было ясно очевидное. Тоннель, по которому они шли сейчас, был не искусственного происхождения. Неровных стен не касался инструмент, пробивающий шахтеру дорогу в подземные глубины. И перепады пола слишком хорошо ощущались даже через прочную подошву сапог, вынуждая чуть задерживать ногу на весу, прежде чем окончательно и уверенно ставить ее. С учетом того, что идти теперь приходилось практически вслепую – магический огонек едва разгонял густой мрак – приходилось осторожничать. Наступить лишь не хватало на какой-то острый обломок скалы либо еще что, скрывающееся в тенях. Волка ноги кормят, а застрявшим под землей – дают шанс выбраться. Который для колченогого уменьшается в разы. Что здесь было когда-то? Что создало этот проход? Река, скорее всего… давным-давно ушедшая, ибо рука, невзначай коснувшаяся стены, ощущает лишь сухость камня; и не слышно даже отдаленного перестука водяных капель. Не слишком хорошо. Сильной жажды он пока не испытывал, но губы уже понемногу стягивало, вынуждая безотчетно облизывать их раз за разом. Если без еды человек может протянуть приличное время, то без воды… Плохо дело, с учетом того, что у него с собой лишь висящая на поясе небольшая фляжка – и то наполовину пустая; кто б знал, что все именно так обернется? Искоса брошенный взгляд на Мирей – Радан б уже предложил остановиться ненадолго, дать магичке перевести дух – однако он молчит, считая, что та скажет сама, если ей потребуется отдых. Никто со стороны не может судить о твоем состоянии с той же достоверностью, как и ты сам. Особенно если ты привык прятать все ото всех, выставляя наружу лишь то, что показывать удобно и безопасно. Будешь слабым – сожрут. И не подавятся. Закон стаи волчьей работает и в стае человечьей. Ему начинает надоедать молчание, однако разговор – лишняя трата энергии. Да и о чем говорить? Единственный вопрос, который просился на ум – “куда мы идем” – все равно не повлечет за собой хоть сколько-то адекватного ответа. Маг и сам не знает наверняка. Если не имеет цели завести нежданных попутчиков куда-нибудь в самую темную ж... Да нет. Глупо. Осторожность нужна, спору нет. Те, кто всегда лезут на рожон и не смотрят по сторонам, долго не живут. Но вот паранойя...
  49. 4 балла
    Переворот через голову, переворот в верхах, переворот страницы — и снова что-то становится чем-то, снова где-то посреди, не по краю бегая, как мышь, как разум, как полет. Это вероятно и привычно настолько, что дрожь бежит дождем по шкуре, вонзается под лопатку, стальным шилом рвет и порывается стать бурей, попав под кожу. Демон, повинуясь чьей-то воле, отступает. Киран все еще видит — клоками отрывистого дыхания, но печаль уже не сможет достать его глаз. Воля чужая, порожденная с усилием пробивающей лед рыбы, заворачивает Тень в узел — уж это она сделать может, помнит, как делать такое, не помнит, для чего. Горячее перед ним — пылающее, жгучее, крошащееся в агонии, что злой грусти во сто крат сильнее, и все прижато сапогом железным, тяжестью неподъемной, что в веках всегда отзывалась эхом прошедших битв и свистопляской видений. Горячее в нем, в том, кто теперь перед ним вместо демона — но не демон это, не кошмар и не чудовище, душу обмануть нельзя ни личиной, ни перстами другими, тот, в ком горячее свивается тугой плетью каипоры, мал, очень мал там, но зато шипящее, поющее шепотом, криком и воем, что сливаются в мелодию меж золотых шпилей и пиков, грохочет изнутри, вырывается, выкручивается — и именно оно страшное, и именно его следовало бы бояться по старой-новой памяти, потому что синий холод — это одно, но в нем черное, сделавшее синее красным, холод — нестерпимым столетним жаром, что никак не может до конца издохнуть и выгореть навеки. — Я вижу сон, — шепчет Киран, и голос его искажается Тенью, даже завязанной в круг, странно двоится, отражаясь от стен. — Почти что как тогда. Это значит — сновидец? Переброс лиц и голосов по линии рядом, через три ступени — с золоченой по ржавой, по угольной, по белоснежной, до стальной. До стальной, и сталь эта звенит ударами по обуху сквозь века, и люду мнится, что колокола то, но то война, война меж реальностью и маршем назад, меж парящими глыбами и твердью, от которой оторвались они. Нельзя верить, что что-то случилось так сильно, так быстро, но даже ему кажется, что все было лишь мгновения назад, и все еще будет впереди лишь какие-то мгновения — а дальше только боль, и круговерть, и опять все сначала, опять перемежаться, опять по кругу —золотой венец — рога —глаза синие как лириум —черные одежды — копье. — Не бойтесь, — он продолжает шептать, боясь потревожить хрупкое пространство. — Это закончится раньше, чем будет невыносимо. Двери сквозь понимание — всегда резные, и по размеру ему не подходят, но он может изменять двери, подворачивать их под себя, даже сам не понимая, как.
  50. 4 балла
    Синие кристаллы, очищенные, растворённые, готовые, впиваются в разум столь же, как и прежде, цепко, ошеломляюще, пробивающе; пламенеет сознание, пламенеет кровь — не то же, что было ранее, ибо ранее мог спать он, мог менять сны, мог повелевать, а не судорожно, постоянно устало, предаваясь тревоге навязчивой, дремать наяву без грёз и без Тени, потерянной им в первозданном смысле. Лишь о ней жалел он, став чудовищем порочным и скверным, отверженным и изгнанным прочь; лишь о ней скучал, но в ней — нет боле зова Бога его, и одинока стала, пуста ему Тень, пусть и полная духов да демонов, избегающих или подлезающих, неблагосклонных или предлагающих опасливо дары свои обманные, не нужные ему, могущему взять то, что пожелает. Но не пресытился он ею — нуждался он в ней. Корифей не помнил давно воды на коже своей гнилой и пергаментно-жёлтой, язвами испещрённой, алым вскрытой, но отдалённое воспоминание кольнуло его. «Как погружение в воду ледяную», — приходит на ум вечное сравнение тех, кого окунали с головою в Тень лириумом; встаёт живо картина, как ранее иной раз бдел ночами без сна, ибо не мог сомкнуть глаз тревожно и парадоксально устало; вспоминает, как прежде радостно спал, ибо встречал в объятиях зазавесного мира Думата и Голосу Его внемлел, Волю Его толковал и нёс Её тем, кто уверовал истинно. Бессонницей именовали то лекари, но Корифей знал: то было испытание Его. И сейчас — испытание; Он решил проверить веру первого служителя Своего, голоса Своего, проводника воли Своей, Избранника Своего, божественной милостью отмеченного, иначе чем объяснить, что… Но. Нет Думата, нет Голоса, нет Воли, нет паствы, нет храма их общего — осталась Музыка мучительная в голове его звенеть и тащить за собой, желая сломать, желая увлечь, желая под землю направить, Цель великую предлагая, но противился он, оставался над нею, не бежал оголтело, забывая сущность свою человеческую, вслед за тем, что Голос Думата ему заменило навек, и Цель искал свою, разума не потерявший. Милости и благодати лишённый, опальный, брошенный Богом, Корифей не оставляет попыток взывать. Каждый вход в Тень — мучительный, ибо полна она воспоминаний и ассоциаций, отнюдь не греющих уже душу его — очередная попытка призвать Того, Кто мёртв уже, не дремлет в земной гробнице молчаливой Своей в толще Глубинных Троп, где бесчинствует зло, кое якобы выпустили они гордыней своей, осквернив град создателя ложного. Ничего неизменно. Молит Он. Можно ли порицать в Тишине Того, Кто ей покровительствует? Корифей гонит ересь от себя, закрывает глаза на неё, не слышит. Тень вокруг него скрипит мучительно и натужно — а раньше пела воистину божественным хором; Тень вокруг него не расцветает — а прежде искрилась; Тень вокруг него словно ломается — а однажды менялась плавно, покорно следуя воле его. Искусство былое пусть не позабыто, не утеряно во мраке и во сне, но связь ослабла — и верит Корифей, что виной тому — отторжение Думата, ибо впавшие в немилость Его должны страдать и превозмогать мучения, покуда не обретут подлинного Света, дарованного Им, но и верит он, что вернёт таковое однажды, пусть не сегодня, пусть не завтра, но вновь обретёт те силы в полной мере их, коими ранее располагал. Улавливает он не столь тонко, чувствует туже былого, но остаётся чутким более, чем маги обыкновенные — те, коим не повезло родиться без особого дара, возвышавшего над прочими и возлагавшего ответственности более; те, коим не оказались сновидцами — сильнейшими, могущественнейшими — лучшими, ибо не может Корифей полагать иначе. Он ощущает то, что ближе к отчаянию, но происхождения не демонического, а человеческого — не раз и не два доводилось общаться ему с теми, кто сильнее от чувства этого, сражающего Тедас в годы голода, чумы, Мора, разрывающего тишину мирного существования, пусть и омрачённого порою войнами локальными и неверными; глушит тяжесть дыхания чужого, незнакомого — мог бы и мимо пройти, ибо не спасением союзника известного заниматься намерен, а чужака — того, который «не мы». Не Зов то и не мольба — никто не обращался к нему, никто не просил, никто не молил, никто не возносил вопль отчаянный, как сам Корифей взывал к Богу своему, но он решает: услышит. Начинать нужного с малого — разве не так говорили ему однажды учителя, порицая пламенные устремления, слишком высокие и возмутительные для мага чрезвычайно молодого, коим был он, когда загорелся намерениями, что помогли в будущем? Он не слушал тогда их: гордый и молодой, считал себя умнее. С тысячелетием умеренность не то чтобы явилась к нему, внезапно изменив характер — не умеренность то, не скромность, а желание побыть Богом, пусть даже непрошенным. Корифей является. Отпугивает. Покровитель он не самый могущественный и несравненный со всеми иными, что исправить желает, однако отвратить от избранного существа демона ещё сумеет — или же договориться с демоном этим. Но не сейчас; сейчас — магия пылает под ладонями его, он слышит вздох-скрип Тени, когда рассеивает кошмар, им не увиденный, волею своею божественной, не оставляя от него ничего, кроме воспоминаний о пережитом. Ребёнок обычный наружностью пред ним, вырванный из сна ужасного, — ни рук восьми, ни глаз шести, и ни крыла, ни хвоста, ни копыта; Скверной не тронутый, не дух замаскированный, не демон, недогадливо обличье новое принявший и жертвой обмана своего же ставший. Маг — не столько чувствует, сколько умом понимает; кто, если не маг, мог оказаться здесь, демоном запутанный и его же привлёкший первоначально? Нет интереса им в тех, в ком искры нет, покуда не заставишь обратить свой взор на нечто, что не столь питательно. — Здравствуй, — голос хрипит его, не ожидавшего, поначалу. Слабо вспоминает Корифей о детях своих — детях Сетия Амладариса и жены его верной, но не сразу достать из огромной памяти может, как толком с детьми обращаться, как не отпугнуть их, как не поранить и не сломать ненароком тем, что взрослому, пусть не всякому, пережить уже по плечу. Был ли он когда-то хорошим отцом? Корифей не знает — или не хочет узреть сейчас вновь минувшее своё, подняв перед мысленным взором его. — Сновидец ты? — вопрошает он, пока предполагая. Навязчивая мысль: чудится ребёнок этот ему необычным, невзирая на видимую обыкновенность. Не говорит: «Опасна Тень, осторожность же блюди, дитя, но не страшись, иначе хуже станет». Забыл уже, как сам когда-то трясся, в ней впервые оказавшись, пусть и заверяли, что страх погубит — и нет врага коварнее, чем он; забыл уже, как сам когда-то не отпугивал, но приманивал теневых обитателей, вызывая интерес — порочный ли, возвышенный ли, когда как ныне же, быть может, умел заинтересовать иных, но только извращённо. Сам опасен стал он, не человек, но и не мертвец, обращённый из сосуда во врага. Не уточняет: «И что ты ищешь здесь?», наверняка рассудив: обычный сон то, омрачённый лишь демона явлением. Вопрос скорее в том, насколько хорошо и чему ребёнка этого уже обучили его наставники, но рано вопрошать и осыпать любопытством своим нескромным торопливо и пугающе: хранится в понимании и памяти тот факт, что поторапливать — оплошать в диалоге; бессмысленно и смешно это.
×
×
  • Создать...