Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

Вся активность

Эта лента обновляется автоматически     

  1. Сегодня
  2. Пробирающий до самых костей ледяной ветер громко стучит деревянными ставнями, завывает, оставляя снежный нанос на крохотном подоконнике — даже внутри уютной, прямо над самой таверной комнаты холодно, даже вечный гомон и гогот снизу не заглушает пронзительных стонов природы, не подавляет навязчивого, давящего прямо на барабанные перепонки гулкого шёпота. Пламя свечей не разгоняет общего мрака, лишь напряжённо колеблется, а тени пляшут по столу и стене, из обыденных, привычных уже предметов интерьера создавая гротескные, сюрреалистические образы: стоит прищуриться, чуть наклонив голову, неотрывно и немигая вглядеться в картину сию на пару секунд дольше обыденного, как всё, Бездне подобно, преображается в настоящий театр ужасов. Вальтер вздрагивает: несколько мерзких и крупных чернильных капель падают на исписанный кривыми, тонкими строками пергамент, пачкая оставшийся пустым чуть помятый нижний правый угол и аккурат рядом с ним — стол. Морщится, выдыхая злобно, почти шипя, собственного лба свободной рукой касается, по шрамам застарелым ведёт и по лишь недавно появившимся пока еле заметным морщин бороздам. Ему кажется, будто за пару недель путешествия по Бурой Трясине и Морозным горам он постарел на десяток лет, будто в копну длинных чёрных волос затесалась ранняя седина редкими серебряными нитями, будто груз убийств и потерь, до того, заглушаемый эльфийским корнем и лириумом, маячивший где-то на периферии сознания, тяжёлым, почти неподъёмным камнем на узких плечах знать о себе даёт, подобно пятну чернильному кровью до самых локтей — нет, выше, до самой шеи — по рукам, змеясь, расползается. Всё эта комната — кровать, стол, скромные пожитки, остатки оружия — напоминает ему о Матиасе, о хороших и дурных моментах из общего прошлого, о настоящем и об, увы, так и не свершившемся будущем. Об его редком смехе, ядовитых и колких фразах и с лёгким налётом вечного перегара и черничного варенья запахе. В такие моменты Вальтер более обыкновенного сумасшедшим самому себе кажется, даже больше — безумным, поехавшим: мысли о доме скорби посещают его всё чаще и на фоне общего делового застоя даже не представляются настолько нелепыми. Ему нужно отпустить и идти дальше, закрыть глаза, как он сделал с братьями, погибшими в Киркволле, вынести урок и забыть. Потому что война никого не щадит, а война — это их работа, как их долг — рисковать жизнями. Но он не может. Как не может и передать эту комнату кому-то другому в пользование — то, пусть и является грамотным распределением ресурсов, циничным, кощунственным ему кажется, до мерзопакостного неправильным, как тревожить старые кости или взывать к давно павшим путём богомерзкой магии. Потому теперь он живёт здесь, охраняя чужие вещи и свои медленно перетаскивая: уж лучше самому вариться в поглощающей без остатка привычной давно печали, чем действиями — бездействием, скорее — своими поносить память покойного, уж лучше каждый день видеть, чем не видеть вовсе, будто бы никогда не было, уж лучше помнить, до мрачного, до болезненного, чем быть откровенно бесчувственным. Вальтер взгляд опускает на строки, всё ещё высыхающие, хмыкает, пробегаясь по ним глазами и в хаотично пляшущих буквах, словах, предложениях целых чувствуя строгость мысли и, одновременно с тем, растекающееся безумие. Новое видение Песни Света, собственный жизненный опыт и почти невозможная в мирное время смена вектора в развитии Ордена, — всё, смешавшись внутри и вовне, на бумагу ложится разрозненными тлетворными идеалистичными мыслями. Знает, то никому не покажет, ровно до тех самых пор, пока его манифест, правила жизни, почти что новая проповедь, не обретёт понятного иным основания, не встанет по строгой форме, прекрасной мозаикой не сложится. Этот лист, как и многие до, пойдёт в топку, так и не высказанным. Рукописи не горят, но, оседая пеплом на дне камина, подобно фениксу, преображаются. Тяжёлый, полный болезненной скорби вздох вырывается из груди, вторя завыванию ветра и стуку в тяжёлую, запертую на щеколду дверь — никто не должен знать об ещё одной странности лейтенанта Крауца. Встрепенувшись, Вальтер головой качает, промаргивается, отходя от поглотившего его наваждения, прячет собственное письмо за донесениями, просьбами от солдат, книгами, очерками и сшитыми папками, выдыхает, вставая с деревянного стула, в пару шагов достигает двери и отворяет её, с приглашающим жестом на пару агентов Лелианы в смешных, похожих на купола с картин Камберленда шлемах вопросительно воззряется. Не здравствуй — не до свидания: те пришли по делу, в Бездну расшаркивания. - Мессира де Пасана наконец-то смогли вывести из весьма прискорбного состояния, лейтенант. Он готов к разговору. Вальтер кивает, снимая с одного из шкафов отороченный мехом плащ и на себя тут же накидывая: наконец-то работа, пусть и слегка не по его специальности. Храмовников учат вести допрос, до того, правда, усмиряя допрашиваемого, но это другое — ставки чересчур высоки, у него нет возможности ошибиться, как и поставить на лоб клеймо, облегчив себе задачу. У него нет возможности импровизировать. Всё должно по протоколу пройти, без сучка и задоринки. От этого зависит не только его будущее положение в агентурных рядах, но и деятельность контрразведки: де Пасан может быть не один, лишь самый выдающийся. Сколько ещё спящих и пассивных агентов бродит по Скайхолду, отравляя работу сложнейшего механизма? Сколько ещё чисток следует провести, чтобы наконец всё пошло правильно, а Инквизиция перестала томиться в бездействии? Вальтер не знает, не может знать, — в конце концов, он не Создатель, не Инквизитор и даже не Тайный Канцлер — потому то вопросы, увы, исключительно риторические. Хищная, собственническая ухмылка трогает и так перекошенное лицо, в неровном свете свечей делая его даже чересчур пугающим, но Вальтер не замечает того: все его мысли, гнетущие и безрадостные, так или иначе сводятся к чужой боли, трансформируясь в предвкушение неизбежного. Руки слегка трясутся, но в них нет напряжения — только желание впиться ногтями в чужую плоть, отчего приходится завести их за спину, сцепив в крепкий замок, и так, почти похоронным маршем, через плац и сеть одинаковых потайных коридоров замка следовать за агентами. Смотрит на хмурое, подёрнутое набившим оскомину зелёным туманом Бреши небо и невольно ёжится: привычный уже природный холод — ничто, по сравнению с потусторонним, с тем, что, расползаясь по небу, грозит поглотить всё без остатка, с тем, против чего они, в сути своей, сражаются. Прикрывает глаза и отворачивается: наверху уже давно нет ответов, — кто знает, не создал ли Создатель где-то там, за очередной Завесой, третьих Своих детей, их более улучшенную копию — но они есть внутри, та самая искра творения. Что они знают о де Пасане? Хороший солдат и справедливый командующий и человек чести: правдивая легенда, положительные отзывы, безупречная репутация. Тот, о предательстве которого и подумать-то страшно, не то, что представить себе наяву; тот, кто, казалось бы, верой и правдой и лучше всех должен служить Орлею и Инквизиции. Но он предал, при том весьма по-интригански, как положено Бардам или шпионам, но ни в коем случае не солдатам, далёким от всей этой Игры и временами от неё же плевавшимся. Информация слишком разрозненная и в ней многое друг другом не сходится, потому перед началом основного допроса нужно одно к другому свести, получить полную картину причин и последствий, распутать клубок предпосылок конкретного заговора. Иначе выбитая информация будет неполной. Иначе Вальтер не будет Вальтером. - Ещё кое-что, - голос одного из агентов прямо перед ведущей в темницу лестницей и тяжёлой решётчатой дверью окатывает ведром ледяной воды, выводя из собственных мыслей и заставляя обратить на себя внимание. - Вы не будете один, лейтенант. - Кто? Вопрос звучит грубо, жестоким, металлическим голосом, но лучше так, чем никак вовсе. Вальтер знает, за ним будут следить, дабы подтвердить или опровергнуть расписанные во всех красках природные навыки, — не знает лица. И это проблема. За чуть больше полутора лет нахождения внутри столь разношёрстной организации, он заработал себе весьма неоднозначную репутацию: кто-то его не любит, кто-то откровенно презирает, а кто-то считает прекрасным другом, наставником или командующим. - Агент Валери Гай. Искатель. - Gut. Вальтер выдыхает с нескрываемым облегчением: орлейская хитровыебанная сука в помощниках была куда лучше, чем многое. Перешагивая через порог места, в котором нет хоть какого-то понятия о человечности, под ноги сплёвывает, порывы свои, низменные и животные, прячет на задворки сознания. Профессионализм — вот главное в первоначальном допросе, на голом энтузиазме действовать можно потом, когда обстоятельства дадут отмашку на применение самых жестоких из методов насилия, морального и физического. Тяжёлым, прямым взглядом смотрит вниз, на каменную кладку и горящие даже чересчур ярко факелы, спешит, стуча каблуками по крутой винтовой лестнице, не говорит более ничего, почти святое таинство оставляя в святом же молчании. За его спиной семенят агенты, для которых процедура подобная — вторая или первая в жизни, от них чувствуется природный, сопутствующий таким местам естественный страх, слышатся прерывистые шепотки и друг друга подбадривание, от него самого — лишь немая уверенность. Застенки встречают прямым коридором, мерзким воем пробивающегося даже сюда через камень ветра, одинокой, знакомой уже фигурой впереди и пустыми камерами. Фигуру Вальтер приветствует издали, с полупоклоном и лёгкой улыбкой, характерной для трактира скорее, чем для тюрьмы: после того случая в Ферелдене и крайне провокационных высказываний обоих в сторону пары зажравшихся — во всех смыслах — отступников, им друг перед другом скрывать особенно нечего. Подвал кажется Вальтеру привычным и правильным, в какой-то степени даже родным: в нём всё обретает свою истинную, тёмную суть, избавляясь от напускной шелухи правил приличия. Каким он кажется Валери… он не знает, но полагает — примерно таким же, иначе весь его юмор не сводился бы к причинению тяжких телесных и одноглазости. - Кого-то ещё допрашивали? Нарушает напряжённую атмосферу молчания, лишь подходя куда ближе, чтобы слышали все, в том числе бывший Искатель Истины. Не знает, каким количеством информации снабдили его коллегу, но перестраховаться и быть предельно откровенным в данной ситуации — залог их успеха: Вальтер слишком хорошо знает о пользе общей координации. - Да, но он ничего не сказал. Чуть не откусил язык. Возможно, потому что просто исполнитель и ничего не знает. Возможно, из-за идейности. - Хорошо, тогда приведите его сюда, устроим очную ставку, - кивает, злобой во взгляде на мгновение вспыхивая, — он будет пользоваться любыми предложенными ресурсами, как и любыми средствами, после чего со всё той же чрезмерно игривой улыбкой обращается к Валери, к его единственному живому глазу, будто не замечая второй стороны, пропуская ту мимо собственного цепкого восприятия. - Нам же, mein Freund, самое время пройти в подвал: от оттягивания неизбежного многоуважаемый де Пасан сговорчивее не станет, лишь ещё сильнее в собственном соку замаринуется. Усмехается криво, рукой указывая в сторону с позволения одного из агентов открывающейся тяжёлой решётки, внутри которой тёмная сгорбленная фигура и концентрация из множества вопросов и неизвестности. Пропускает Валери первым: — потому что он, демоны раздери, Искатель! — пусть в данном случае они просто коллеги, Вальтер знает, к чему в далёком, необозримом даже будущем он стремится, и стремление это не отменяет — прочит лишь — ни привычного положения вещей, ни уважения, ни понятия о субординации. Тот полезен. Слишком полезен. Хотя бы для будущего продвижения столь одиозной и явно не подходящей уже много лет как по возрасту кандидатуры в воссозданные после победы над Корифеем орден Искателей.
  3. Вчера
  4. Создателем чего является “Создатель”? Пороков? Трусости и лжи, что пронизывала воздух, всё и вся? Чей голос слышал он? И чьим мольбам внимал? Какие просьбы были милы ему? Или точнее вопрос поставить будет так: кто был ему мил самому? Не относилось подобное к рабе, что проливала кровь днем, а ночью слезы в тех немых мольбах. Просила день ото дня лишь об одном - чтобы не оставил он ее, чтоб спас, и чтоб ответил. Дал хоть какой-то жалкий знак, что не покинута она, что не одна. В молчании своем кричала о помощи, рвала плоть на себе, царапала шею, пытаясь скинуть удавку, видимую только ей самой. Спокойная, холодная снаружи, а внутри бьется зверь, израненный и весь в крови, воет, рычит, пытается сквозь прутья лапой дотянуться до тех, кто туда его посадил. И единственный, кто мог ей тогда помочь - молчал. И молчать всегда будет. Он являлся создателем ее заточения. Ее несвободы. Страданий ее. Он посылал ей одно испытание за другим, вонзал ей нож в спину каждый раз, как только она верила, что всё может быть в порядке, всё наладится. Давал пощечину, чтобы жалкая рабыня знала своё место и помнила о том, для кого жить должна. Он допускал подобное и допускает до сих пор. Он одобряет это. И не им явно в дом Эрастенеса был послан ее спаситель... Она читала про Бога Красоты, о котором заговаривает он, почитаемого когда-то в древности. Про того, кто возглавил последний Пятый мор, что был так скоротечен, но не менее от этого страшен собой. Как иронично, что Красота несла в те года лишь ужас за собой. Она читала о нем в библиотеке Эрастенеса - подобное из памяти ее вряд ли уйдет бесследно. Заставило слегка нахмуриться, но вовремя опомнилась она - не хочет, чтобы видел кто-то ее эмоций от воспоминаний. Казалось бы, приятными должны быть, потому как связаны с чувствами теплыми. Но как же это все давно было… Казалось, что уже века тому назад она спалила руки ненавистному ей магистру Анодату. Он высмеял выбор имени ее. Говорил о том, что не достойна грязная рабыня зваться именем жрицы Думата. Но кто этот жалкий человек по сравнению с ее Богом? По сравнению с тем, кто, подобно Даринию, желает вернуть былую славу Тевинтера, сбросив с него ленность, всю грязь и порочность. Всё то, что очерняет славную Империю. И это было так давно… Она помнит его имя, но даже в мыслях не смеет произнести его. Похоронить его за толщей других знаний и эмоций не удается до сих пор, хоть с этим и хорошо справилась земля. В голове Кальпернии отчетливо виднеется картина - мешок с проступающими пятнами темной крови… Небрежно брошенный на дно деревянной телеги, что медленно ползет далеко за город к какому-нибудь обрыву. Таких в этой повозке несколько. Поводья держит такой же раб, которому и в голову не придет сбежать, хоть он и далеко уже отъехал от ворот. Он безучастно жует соломинку, сжимая ее обветренными губами. Через несколько минут он остановит старую лошадь и начнет сбрасывать мешки в канаву. Ее передернуло от одной только мысли об этом. Ощутила ком в горле, осознавая в очередной раз то, что даже не смогла попрощаться, уже будучи свободной. Из всех, кто дорог был ей - лишь статуя. И пустоту это должно восполнить Старшему. Он сделал то, о чем она смела мечтать все то время, что была вещью. Бесцельно существующей ради других, перепродаваемая несколько раз, но обретшая цель благодаря всем тем испытаниям, что обрушились на хрупкие плечи еще совсем маленькой испуганной веснушчатой девушки, чьи светлые волосы были настолько испачканы, что цвет их вряд ли можно было различить. И чувствует она, как руки спасителя дрожат. Он говорит, молчит, потом снова произносит те слова, что ей так приятно слышать. Но чувствует при этом так прекрасно то, что что-то гложет и тревожит ее Учителя. Ее наставника. Свои же тревоги и печали становятся вмиг такими мелкими и не имеющими значения. Что может чувствовать несчастный человек, прожив свою до безобразия короткую и жалкую жизнь? В сравнение даже не пойдет, что видел, и что видит тот, кто так бережно перекладывает прядь за прядью ее волос, сплетая в косу. Ей надо стать смелее. Довериться ему также, как он доверился и ей, выбрав рабыню в ученицы. Она была права. Тогда, в библиотеке, глубокой ночью. Когда ее слова, возможно, кому-то казались не более, чем фантазией, она в них безоглядно верила. И знала, что настанет день, когда ей не осмелятся смотреть в глаза из-за страха, когда подчинит своей воле тех, кто смеялся, что встанет во главе тех, кто не считал ее и человеком. И позволит обрести свободу и остальным. Ох, Марий… Я бы так хотела, чтобы ты это увидел. Чтобы знал, что то были не пустые слова, не пустые обещания. Я достигла того, чего желала. И мне так жаль, что это произошло так поздно… Бесконечно жаль. И эта боль всегда будет меня направлять и напоминать о том, что если есть возможность - за нее нужно хвататься. И не сидеть и ждать, когда тебя спасут, а действовать. Иначе может быть слишком поздно. И не видела она в подобных мыслях ничего зазорного. Не волей глупого случая она оказалась на своем месте, а лишь благодаря тому, что в ней увидели потенциал и силу. Которую она сама в себе развила. Кальперния не оборачивается, смотрит вперед, как и ранее. Лишь руку поднимает и касается чуть пальцев Старшего. Не его руки, лишь оболочки, но знает - он чувствует всё также, как и должен при своем обличии. Слова Его бальзамом лились на ее истерзанную душу. И не было обмана в них и фальши, всё было правдой - до последнего слова. Стал бы столь великий, как Корифей Хора Тишины, тратить свое время на того, кто не представлял какой-либо ценности? Возможно. Внимания достоин всякий, кто возносит руки к небу в молитвах, но не всякий достоин идти рядом с Богом. Голос ее тихий, но уверенный, жесткий, без повода какого-либо сомневаться в них. Раз вера его так сильна в нее, то значит не гордыня в ней бурлила, а осознание того, что все ее мечты она способна воплотить в реальность. - И я не подведу тебя, Старший. Я не сомневаюсь ни секунды в правильности твоего выбора. И мы вылечим Тевинтер от скверны - настоящей. Что разъедает его изнутри уже давно. И в подтверждение слов своих крепче сжимает его руку. Кальперния обещает. Потому что может себе это уже позволить. И на этот раз уже поворачивается и смотрит на того, кому это обещание дает. Как смешно теперь думать о том, что когда-то было страшно о подобном говорить, прекрасно понимая, что завтра твое не принадлежит тебе - другому человеку. А теперь? А теперь она вправе сама распоряжаться тем, что делать, о чем говорить, куда идти… - Я обещаю. Два слова, и всего-то. Но столь важными они были для Кальпернии - обозначающими свободу ее, дарителю которой она сейчас ладонью своей согревала руку.
  5. Сумев совладать со своими упадническими порывами, Айдан смотрит на рыжую прежним спокойным взглядом. Пользуясь мгновениями тишины в ожидании ответа Лелианы, он задумывается о новых вещах. Что ему нужно сделать, чтобы вновь стать тем, кто способен быть рядом с ней? Возможно ли это? Получилось бы у него понять её лучше, попади он в плен, где пришлось бы выдержать достаточно пыток и захлебнуться чувством безысходности? И существуют ли те, кто ныне способен быть ей родственными душами? При мысли о последнем мужчина испытал странный, но более чем ощутимый укол ревности. Неужели может быть в мире кто-то ещё, кто станет для неё особенным? Кто-то, кроме него, или даже вместо него. Кто-то не такой ограниченный и не зацикленный на своих целях? Воин поторопился придушить это чувство, пока не накатила новая волна яростного бессилия и отвращения к себе. Неважно, насколько Лелиана изменилась, он уверен, что она и сейчас ни за что не удостоила бы вниманием человека, который из-за сиюминутных переживаний может бросить то, ради чего столько лет жертвовал всем. Как же мерзко всё обернулось! Выходя на поверхность, он не имел и малейшего понятия об участи возлюбленной. А когда узнал, то поспешил к ней, чтобы, как ни в чём не бывало, занять своё место рядом и снова стать светом её существования, освободителем от горя и просто главным мужчиной в её жизни. Айдан мечтал о моментах страстной близости, о любви до потери сознания, о том, чего его усталым душе и телу так не хватало все эти годы. Демон забери, да он и сейчас хочет броситься навстречу и обнять эту измученную, израненную, но всё такую же драгоценную женщину, кричать ей о том, как сильно любит, как внутри него всё горит при одной мысли о ней, что для него есть лишь она, а всё прочее меркнет и не имеет смысла. Но увы, есть лишь эта давящая тишина, мрак воспоминаний о недавнем инциденте и растерянный испуганный наг, что так и не понял, зачем его сюда притащили. Что ж, Кусланду всё-таки удалось навязаться Лелиане без шантажа и ультиматумов. Это можно бы считать победой, будь оно хоть на капельку не таким горьким. Страж добился своего, но получил болезненный урок жизни и осознал собственную уязвимость. Он вспомнил о том, что значит искренне страдать, разрываясь на части изнутри. Что значит получить болезненную рану и мучиться от незнания того, как её заживить. Он остался с множеством давящих вопросов, не имея шанса и права даже на попытку спросить у единственной, кто способна дать ответ. Кусланд проявил невежество и неосторожность, за что и поплатился. - Завтра утром я приду сюда. Отведёшь меня к вашему хранилищу реагентов для травничества и зельеварения, - как можно обыденнее и спокойнее объявил аристократ. - Об остальном я позабочусь сам. За этими словами последовало исполнение обещания. Айдан развернулся и зашагал к двери. Нет смысла прощаться и говорить что-то ещё. Сейчас он несёт Лелиане лишь страдания и должен усмирить свои попытки быть рядом. Но в этот самый момент его нутро кипит рвением сделать всё, чтобы предстоящее лечение избавило рыжую не только от Скверны, но и хотя бы от части той тьмы, что отравила её душу. Это будет самый отчаянный и непримиримый бой в его жизни. И не важно, какую личину ему придётся принять: Героя или просто любящего всем сердцем мужчины. Если есть хоть что-то в этой истории, на что он способен повлиять, то, Камень тому свидетель, Кусланд сделает это. Но стоит скрипучей двери за спиной захлопнуться, как воин упирается лбом в ближайшую стену и тяжело выдыхает. Вот теперь действительно один. На секунду захотелось вернуться в Хайевер и чистосердечно предстать перед Фергюсом во всей своей ничтожности и бессилии. Может, даже разрыдаться. Интересно, позволит ли ему брат хоть ненадолго запереться от всего мира в какой-нибудь комнате родного замка или сразу же отдубасит до потери пульса и пинком отправит решать свои проблемы, как и подобает истинному сыну Кусландов? Мда уж, о гордости славный Командор сейчас как-то думает меньше всего. А надо бы хоть чуточку побольше. Ведь ему ещё разговаривать с другими членами Инквизиции, решительно поведать им о проблеме Лелианы и потребовать выполнения некоторых условий, необходимых для скорейшей реализации её лечения. Нет, вначале нужно рассказать Жозефине и убедить её. Она точно поймёт. И уж с её-то поддержкой никакие переговоры не будут проблемой. Да, именно так. Отличный план для поддавшегося унынию идиота. Айдан усмехнулся. Хорошим, всё-таки, временем был этот трижды проклятый Мор. За каждым углом ждала верная смерть. Но были те, кто держали под руку. Кто-то со всем рвением, кто-то нехотя, кто-то повинуясь судьбе. А когда ты один, то даже не самая густая тьма выглядит настоящим кошмаром. У него не так много времени, чтобы осознать то, с чем он борется, и буквально считанные часы на то, чтобы придумать, как биться с этим на равных. Незавидная доля для усомнившегося в себе, но достойное испытание для того, кто не сдался.
  6. Adrian Du Couteau

    The Shadow of your Light

    О, приказ вернуться живым и здоровым Адриан ожидал — это даже звучало как нечто, что Селена могла бы произнести, несмотря на то, как она сейчас старательно изображала покойную императрицу. Селина, скорее всего, никогда не позволила бы себе подобных слов, уж точно не в адрес Адриана — Бриала была куда более вероятным кандидатом для подобной проскользнувшей в словах уязвимости. О да, Селена хорошо её прятала, но за прошедший год чутьё герцога Вал Шевина неплохо научилось различать тонкие грани между игрой и истиной, слетавшей с уст Селены и видимой в её движениях, поступках, поведении. В чём же двойник императрицы сумела удивить бывалого барда, так это в том, что решила пойти на откровение в ответ. Нет, удивление Адриана не выражалось ни в внезапной реакции, ни в смене выражения лица — для подобной реакции он прожил уже слишком много лет, научившись сохранять спокойствие и доброжелательность даже тогда, когда его конкретно застали врасплох. Но дю Куто солгал бы самому себе, сказав, что слова сидевшей по другую сторону слова девушки, что так трогательно сейчас касалась его ладони, ничего не задели в его душе. Эта маленькая демоница многое успела прознать… И в этих словах, в этих действиях, была Селена. Это была непозволительная для императрицы слабость, ведь Её Величество должна быть недоступна и одинаково спокойно относиться ко всем своим подданным, одаривая вниманием и благодатью лишь тех, кто этого действительно достоин. А такая откровенность, желание помочь, даже слова о дружбе звучали чуждо из уст столь недосягаемой фигуры. Несовершенная копия… в которой, тем не менее, было достаточно совершенно чудесного очарования, за которое так и хотелось подразнить его обладательницу. Селена совершила ошибку, решив обратить внимание на его ладонь — Адриан благодарил Бездну и все возможные высшие силы за то, что она ни разу не задала вопроса, с чего это руки человека столь благородного сословия были столь грубоваты, пусть и ухожены. Он выждал пару мгновений после того, как Селена умолкла, после чего чуть повернул ладонь, мягко, но уверенно схватив изящные пальчики. Он мог бы наклониться навстречу ей, податься вперёд и бесцеремонно попробовать её уста на вкус, за что наверняка получил бы смачную заслуженную оплеуху за свою наглость, но герцог предпочёл более изящный подход. Приподняв руку Селены на уровень собственного подбородка, Адриан, прикрыв глаза, мягко коснулся губами её пальцев… и задержался всего на какую-то секунду дольше положенного, прежде чем отстраниться от ароматной нежной кожи всего на пару миллиметров. Лишь тогда он взглянул девушке в лицо, едва заметно улыбаясь, хотя улыбка эта была по большей части прикрыта её же ладонью. Впрочем… — Я не буду давать обещания, которые могу не сдержать, Джеки. — главной тут была не улыбка, а тёплое прикосновение дыхания, с каждым негромким, приправленным соблазнительной хрипотцой, словом, ласкавшее пальцы лже-императрицы. — Но можешь быть уверена, что я не собираюсь идти на самоубийство. Во мне слишком велико желание увидеть плод моих трудов. И столь же мягко он опустил ладонь Селены вновь на стол, позволив девушке при желании прикосновение продолжить… или же прекратить, коли девичье сердечко будет биться слишком громко в ушах для того, чтобы это оставалось приличным. — Раз уж речь зашла о моём брате, то мне, пожалуй, стоит немного о нём рассказать. Бенедикт — тот ещё фрукт, но он не дурак. И он поймёт, когда стоит попридержать коней…
  7. Нужно было сделать хоть что-то. Попытаться исправить то, что Лелиана своими руками, возможно, безвозвратно разрушила, попробовать объясниться: слова застряли в горле костью, и единственное, что могла сейчас Соловей — смотреть. И одними только глазами повторять "мне так жаль, Айдан, мне так жаль". Ведь демоны, которые водились в её теле, которые обосновались там и свили гнездо, были опасны не только для неё, но и для окружающих. Кто знает, если это был Айдан, когда в следующий раз на его месте окажется Жозефина? Или любой другой человек, осмелившийся коснуться её в таком состоянии? В отличие от стража, Лелиана не сводила с Кусланда своего стеклянного потерянного взгляда. У неё и раньше случались подобные приступы, но до этого достаточно было держать подальше Жозефину и предупредить особо настырных лезущих в душу, что это всё — не панацея. Сейчас же, когда в Скайхолде появился Айдан, всё дело приняло решительно иной оборот. Будто бы Лелиана, до тех пор запертая в клетке, забилась в её самый дальний угол в тщетных попытках предостеречь и предугадать возможный всплеск паники и ужаса. Айдан её приручил ещё давно: во время Пятого Мора, когда волосы были короче, а улыбка — искренней. Она смотрела на него, стараясь выдавить хоть что-то. Попросить прощения? В чем смысл? Убийцы просят вообще прощения? Необходимо ли, если она предупреждала, как сильно всё плохо? Кто вообще виноват в этом проклятье, он, она, венатори, издевавшиеся над рыжей целый проклятый год, который в памяти остался мутным, изредка проясняющимся, пятном? Она смотрит на то, как сильные руки ломают кинжал, и сама Лелиана, пускай и прекрасно разбиралась в демонстрации чувств, эмоций и своих мыслей, не понимала, к чему это всё ведёт. Но прерывать не стала. Что это? Попытка показать, что он своими, голыми руками может ломать лезвия? Что будет с её костями, если это — сильверит? Лелиана искренне старалась не накручивать себя ещё пуще, но всякий её хвалёный самоконтроль шёл таким крахом в моменты, когда её настигал животный ужас, то передать это своими словами Соловей была не в состоянии. Но Лелиана откровенно не могла снова держать оборону, особенно сейчас, когда в голове все плывёт и мысли роятся стаями — не соберёшь их в одном месте. Поэтому оставалось только одно: молиться, чтобы Айдан вдруг не обрёл возможность говорить и смотрел на неё всё так же, как смотрит сейчас. Вероятно... вероятно лучше, чтобы он ушёл отсюда после того, как пройдёт период лечения. Лелиана себе не простит, если случится та самая неправильная случайность, в ходе которой... которой... даже думать об этом было сложно. — Хорошо. Я согласна, — пауза, — А теперь выполни свое обещание и оставь меня, — встретившись с ним взглядом, сенешаль не вздрогнула, но почувствовала, как снова тысяча иголок сжала трепещущее в груди сердце. Она тяжело вздохнула, спрятала глаза и медленно двинулась в сторону составленных одна на одну клеток. Ей бы очень хотелось влезть к нему в голову и понять, что в ней произошло из-за этой ситуации: найти те ниточки, за которые можно было бы потянуть, чтобы избавить и её, и его от этого настырного мрака, появившегося в их жизни с этим эпизодом. Лелиана до Редклифа мечтала, что собьёт его с ног, и что он подхватит её на руки, и что эта встреча будет невероятной, заставляющей сердце заходиться в сумасбродном восторге — а главное, реальной. И что она будет целовать её везде: в шершавую, обросшую щетиной щеку, в уши, в переносицу и каждый поцелуй будет, захлебываясь, кричать "я так соскучилась, я так люблю тебя"; а как они следом будут моститься на одноместной постели, а Лелиана его никуда не отпустит, даже под страхом ночной бессонницы. И, конечно, как будет обнимать ладонями его лицо, глядя на то, какой он, живой, вернулся к ней. Как и обещал. У этой истории должен был быть счастливый конец, а не что-то, похожее на мрачную кульминацию, которую Лелиана искренне хотела выставить за финал. А сейчас все эти мечты обернулись искреннем желанием не сделать хуже. Если она уже один раз едва ли его не прикончила, то... не мудрено, если за первым последует следующий. Им обоим будет лучше, если они будут держаться друг от друга подальше. — Мне очень жаль, Айдан, — она не знала, слышит он её или нет, тут он, или правда сдержал своё слово и оставил её одну, как она и просила, но к моменту, когда едва-едва шевелящиеся губы произнесли эти слова, Лелиана уже отвернулась и медленно двинулась в сторону единственного светлого уголка в этой темной, залитой мраком воронятне.
  8. Adrian Du Couteau

    XXII. Maker forbid this bloody war

    Герцог Вал Шевина тактично промолчал, когда речь зашла о переговорах, ибо какие к демонам переговоры?! Всей этой ситуации не должно было быть. Селину и её войска на подступах к Лидсу должны были встречать с цветами и радостью, как истинную надежду Орлея на восстановление и жизнь, как лучик света, что сумел волей сраного Создателя и Андрасте, ебать её в сраку, пробиться сквозь всепожирающий мрак, сотворённый Брешью. Ещё со вчерашнего дня, с момента, когда Адриан узнал о смерти маршала Пру, герцог усердно боролся с желанием язвить направо и налево по любому поводу. Теперь же и запас цензурных слов у Его Светлости словно бы иссяк и в ответ на призыв Жан-Гаспара залезть на лошадь, от чего седалище дю Куто взвыло болью в очередной раз, Адриан лишь молчаливой тенью прошёл к предоставленному ему скакуну. Они едут на блядские переговоры! С двумя частями одной и той же армии! Судьба, видать, решила поиздеваться над командиром Теней, что так любовно подготавливал почву целый год — едва распустившаяся роза была в опасности в губительных объятиях вьюнка и прочих сорных трав, проросших в цветнике. Переговоры, ха! Одна мысль о том, что среди этих так называемых лоялистов были те, кто готов был открыть огонь из всех орудий по Ней. Конечно, на самом деле Адриан прекрасно понимал, что весь этот цирк — суть одна большая предосторожность, подкреплённая всеобщей паранойей, видать, лишь усилившейся у маршала Жеан с того момента, как она отдала приказ об устранении Пру. И в целом, предосторожность как таковая была оправдана: для многих «вернувшаяся» Селина была тёмной лошадкой, подозрения в сторону которой были небезосновательны и логичны. Но неужели за всё это время ни Селена, ни Жеан не смогли установить нормальный контакт? Хотя бы переписку? Или Жан-Гаспар вместо того, чтобы нормально переговорить с маршалом, усердно пялился на её нагрудник и потерял дар речи? «Бездна, неужели нельзя ничего поручить другим?» Если бы он сам переговорил с Жеан и Пру, возможно, гибели великого маршала, чей опыт, несомненно, пригодился бы на этой войне, можно было бы избежать. Если бы он сам переговорил с ними, быть может, он сумел бы предотвратить всю эту ситуацию и мог бы со спокойной душой отдыхать, предварительно наконец-то отмывшись и сбрив изрядно чесавшуюся растительность на лице… хотя ладно, отдыхать во время работы Адриан не умел и не мог. Не имел права, пока дело не будет завершено, так что ментально Его Светлость отвесил себе весьма увесистый пендель за подобные мысли. Но… Бездна, может быть, находись он год назад в Халамщирале, им не пришлось бы вовсе приводить в исполнение план с воцарением двойника. «Какого дерьма можно было бы избежать, умей я разрываться на пару сотен маленьких Адрианов». Но герцог Вал Шевина, сколь бы искусен он ни был, сколь бы медовыми ни были его речи, размножаться не умел ни делением, ни почкованием. Он был просто ещё одним человеком, влияние которого пусть и было велико, но не безгранично, да и свою голову на чужие плечи он прикрутить был не способен. На такое, пожалуй, никто не был способен, кроме демонов, малефикаров и всякой тевинтерской нечести. Была ли у Адриана возможность как-то повлиять на ситуацию теперь? Покажет лишь этот фарс… эти переговоры, на которые он теперь направлялся в составе небольшой делегации, в очередной раз отбивая и без того набитую задницу о лошадиный круп. — Когда всё это закончится, Жан-Гаспар, я требую горячую ванну, лезвие и мыло. Много мыла.
  9. Adrian Du Couteau

    XX. An end, once and for all

    С некоторой скукой наблюдая за тем, как Жан-Гаспар решил подвергнуть собственные руки угрозе лишиться если не целого пальца, то как минимум фаланги, Адриан попытался устроиться поудобней в слегка запылившемся кресле. От запаха пыли в носу неприятно свербило и чтобы не заняться чихом, Его Светлость аккуратно потёр нос, прикрываясь задумчивостью — ответ на вопрос Жан-Гаспара был невероятно прост и странно, что старый собутыльник сам до него не дошёл. Если только герцог Лидса не желал просто поболтать, чтобы скоротать время. — Ответ на твой вопрос, Лидси, донельзя просто найти. — так и быть, он согласится немного поразвлечь хозяина города праздной беседой, старательно не теряя при этом бдительности. Натёртые за дни езды бёдра всё ещё жгло от пота, а мозг изнывал от усталости и требовал длительного отдыха… как жаль, что скорее всего в обеих аспектах тело Адриана постигнет разочарование. — Да, вероятно половина — шарлатаны, что пытаются заработать пару соверенов на чужом невежестве. Ещё четверть с большой долей вероятности попросту не могут себе позволить лечение, ибо добыча ингредиентов — это деньги и время, да и ингредиенты могут понадобиться клиенту побогаче. Будничным тоном рассуждая, Адриан в праздности принялся оглядывать стол покойного Ремаша. По ящикам он пока что лазать не спешил — чего-чего, а подобное любопытство уж точно спровоцирует де Лидса на неблагоприятный лад. Потом найдётся время. А вот хватануть со стола то же пёрышко, заточенное и даже слегка испачканное чернилами на кончике или просто взять в руки давно позабытую записную книгу все высшие силы буквально велели. Ибо даже такие неприметные детали, как канцелярщина на столе, безделушки, утварь и любимые книги многое могли рассказать о человеке. В том числе о покойнике. Аскетичность стола Ремаша можно было объяснить и тем, что здесь прибрались, но раз по желанию действующего герцога здесь всё оставалось так, как должно при его покойном брате, какие-то крохи информации можно было бы выцедить. Больше Адриан получит только из тех самых документов, если они действительно существуют. — Восьмая часть попросту симптомы долго игнорирует, полагая, что выдержат. — дю Куто аккуратно принялся листать взятую записную книжку, в которой явно не хватало страниц. Сомнительно, что Жан-Гаспар не просмотрел её — скорее всего часть тех самых компрометирующих бумаг здесь и была. — Остаётся лишь малая толика, что о себе заботится и понимает, что собственное здоровье — единственная вещь, которую за деньги действительно не купишь. Его хранить нужно с молоду — с чем мы с тобой уже не справились, учитывая любовь к вину и женщинам. Но в крепком теле, как говорится, здоровый дух… Прошло достаточно времени прежде, чем стражник вернулся с искомым алхимиком — достаточно, чтобы Адриан начал подумывать о возможности хотя бы на пару минут глаза прикрыть. Впрочем, характерный запашок серы и мочевины своё дело сделал — не зря из этой дряни делали нюхательные соли, которыми в чувство приводили дев с шибко перетянутым корсетом. Женщины подобного проклятия моды были не достойны, как думал Адриан, но… чего только прелестные девицы не сделают ради того, чтобы их талия казалась на пару дюймов меньше? Даже если обман раскроется, как только очарованный сударь изволит этот самый корсет наконец-то развязать. Несмотря на то, что к подобным запахам Адриан был в принципе привычен, вонь алхимической смеси всё равно заставила его как минимум изрядно проморгаться, хотя оглашать свой дискомфорт, как это сделал де Лидс, он не стал. Взирая на то, как сталь шипела и потихоньку плавилась от одной капли, Адриан удовлетворённо закивал. Алхимик своё дело действительно знал, но… сейчас демонстрация проводилась на стальном шлеме, где стали-то был достаточно тонкий слой. Сейф, понятное дело, будет более тяжёлой «пищей» для дряни в смеси. — Что-то мне подсказывает, что с сейфом этот трюк будет дольше. К тому же, ты так нахваливал этого алхимика — говорил, что смесь аж камень разъедает. А камень и сталь — вещи разные.
  10. Вряд ли когда-нибудь Айдан сможет дать точное объяснение тому, как он допустил, что к его глотке приставили лезвие. Было ли это для него такой дикой неожиданностью? Или, быть может, он и не думал сопротивляться намерению его прикончить? Нелепее всего в этой ситуации то, что в тот роковой момент первым ему в голову пришло воспоминание, как в последнюю встречу перед шестилетним расставанием Лелиана водила ножом по его лицу. Но тогда её целью было заботливое стремление привести своего колючего заросшего мужчину в порядок. Воину вспомнилась пришедшая тогда шальная мысль, что реши (по какой-то немыслимой причине) его возлюбленная полоснуть ножом ему по горлу, он умер бы от её рук без сожалений, а то и вовсе почёл бы это за милость. Дурные розовые грёзы. А сейчас аристократ смотрит в бесконечную синеву глаз женщины, которую когда-то знал лучше, чем самого себя, и, наконец, осознаёт, насколько он не понимает того, что с ней произошло, и что происходит до сих пор. Да, он искренне пытался осмыслить, искренне сочувствовал и так же искренне примерил жуткое прошлое Лелианы на себя. В последнем-то и была его фатальная ошибка. И дело не в том, что она слабее его или Кусланд слишком толстокожий. Просто он не испытал этого. Да, было нечто похожее, но другое. И теперь эта истина, наконец, во всей своей полноте отпечаталась в его, вроде бы, невозмутимом, но рассеянном взгляде. Вслед за этим прозрением Страж ощутил истинные масштабы пропасти, что отделяет его от рыжей. Теперь она среди тех, кто несёт боль тяжелейших переживаний, ежедневно борясь с отчаянием. Среди тех, кто оказался покалечен жизнью настолько, что шрамы уже не могут просто взять и со временем перестать болеть. А он… А что он? Он Герой Ферелдена, ему не дано понять. В сущности, роль у такого персонажа весьма ограниченная и для искушённой публики крайне скучная. В любой ситуации он ведёт себя так, как и положено Герою. И тут, по вискам словно огрели с двух сторон кувалдами. С самых первых шагов на поверхности после Глубинных троп, перед окружающими был именно Герой. Перед отрядом Серых Стражей, перед Архитектором и Рени, перед братом и друзьями в Хайевере, перед Жозефиной и даже перед Лелианой. Он играет роль предвестника надежды, призванного осветить славу былых времён, вселить в сердца союзников отвагу, а врагов повергнуть в панику. Командор принял этот образ на чистом рефлексе и остаётся в нём по сей день. Но где же во всё этом Айдан? Где обычный человек, силы которого не безграничны? За все эти последние дни он вынес на себе столько подозрительных испытующих взглядов и так часто ловил себя на осознании, что его имя для большинства окружающих уже ничего не значит. Но только сейчас ему в голову пришла мысль, что все, кто его приняли, делали это, глядя на героическую маску. Да, теперь Кусланд понимает, что Герой Ферелдена - не часть его сущности, а лишь маска, что буквально срослась с ним. И если он попытается содрать её со своего лица, то… ”Останусь один”. Тяжесть собственных плеч стала невыносимой. Страж развалился бы на полу, как прогнивший пень, не воспрепятствуй этому нажитый годами стальной стержень, плотно идущий вдоль хребта. Он так и остался стоять могучим истуканом, растерянно глядя перед собой, не на Лелиану, а куда-то сквозь весь материальный мир. - Хех… похоже, на этот разговор я израсходовал весь запас бравады, что накопил за шесть лет, - невпопад бубнит со странной улыбкой Айдан, словно нашкодивший мальчишка, не совсем понимающий, за что его ругают, и неумело пытающийся заговорить зубы строгому воспитателю. Побегав с пару секунд взглядом по каменному полу, он, наконец, приходит в себя и поднимает на собеседницу самый твёрдый и непроницаемый взгляд, на который только способен в эту минуту. Ему удалось сохранить в тайне постыдную истину, гласящую, что в этот момент в душе Героя Ферелдена, ветерана битв со всеми мыслимыми и немыслимыми чудовищами, взрослого сильного мужчины зародился новый страх – ужас осознания ненужности себя как личности, как обычного живого существа. Ведь даже любимая женщина, последний оплот его души и единственный человек, с которым Кусланд позволил себе эгоистичное проявление искренних эмоций, в этот же момент едва не прирезала его как свинью на забой. - Уйду. До завтрашнего утра, - коротко и, на первый взгляд, уверенно отвечает Айдан на вопрос Лелианы. - Если согласишься. Взгляд воина цепляется за лежащий у ног кинжал. Он наклоняется, взяв оружие, едва не принесшее ему смерть, и выпрямляется, держа его на раскрытых ладонях. Немного поизучав кинжал внимательным взглядом, он спокойно берёт его руками за край рукояти и конец лезвия. Щёлк, и орудие убийства разделено на две части. Со стороны выглядит так, словно вырвать лезвие из рукояти Стражу далось не труднее, чем переломить тростинку. Затем он выпускает из рук отломанную рукоять и под звуки её падения на пол берётся с обеих сторон за короткий клинок. Мгновение усилия, слегка взбугрившиеся мышцы на руках, и лезвие со стальным звоном разламывается напополам. Без единой эмоции он выпускает обломки из ладоней, и те с лязгом ударяются о холодный камень пола. Не сказать, что Кусланд выразил так свой гнев. Он не злится ни на этот несчастный кинжал, ни на Лелиану. Даже на себя не злится, хотя и неизбежно ощущает к себе нечто вроде брезгливого презрения. Просто, ему до боли захотелось хоть как-то стереть следы этого ужасного и постыдного эпизода своей жизни. Чувствовать себя человеком – паршивое ощущение. Теперь даже Глубинные тропы кажутся милым сердцу укрытием от всего, что есть за пределами памяти о старом-добром Герое Ферелдена. Стоило ли возвращаться? И всё равно, он поднимает взгляд на женщину перед собой и ждёт её окончательного согласия. Как бы там ни было, он сделает то, зачем пришёл. А дальше… будет дальше.
  11. Клан Фростхолд соседствует с кланами Стормхолд (оплот-побратим), Хэстхолл и Каменный медведь. До недавнего времени держали относительный нейтралитет, стараясь не во что не ввязываться, однако ранее они открыто присоединились к королеве Моране и её политике, а потом и вовсе заключили союз с соседом-низинником из Винтерхолда на правах «родственников». Оплотный зверь клана — дикий бронто Агвид. Клан занимается охотой и торговлей, из-за особенности расположения их оплота, круглогодично существуют в условиях ледяной тундры и магически не тающих горных ледников. Фростхолд гордится не только своими воинами, но и музыкантами. Звон не стихающих барабанов уже давно стал из отличительной чертой. Ещё на подходе к руинам полуразрушенной башни, возвышающейся на приподнятом горном плато, путник сможет услышать необычный музыкальный мотив, пробирающий до самых костей. Лёд и подземный грот, откуда играют фростхолдские музыканты, многократно усиливают звук и эхом разносят его по окрестностям. Авварские мотивы тесно переплетаются с женским хоровым пением и естественным подгорным водопадом прямо из ледника. Основной мотив практически не изменяется, но в клане существует несколько интерпретаций мелодии, в результате которых она может звучать совсем иначе, создавая эффект новой и доселе неслыханной композиции. Башня Ласточки — именно так авварское племя называет полуразрушенную твердыню на пике горной пустощи. Каменная постройка досталась горцам ещё со времён Элвенана. Маловероятно, что руины даже в свои лучшие годы предназначались для постоянного в них проживания. Скорее всего башня служила горным форпостом и со временем пришла в упадок, пока с приходом в эти края аламарри, клан Фростхолд не обнаружил её древние стены. Сначала горцы жили на её поверхности, когда часть южной стены ещё стояла на прежнем месте. Однако спустя пару веков южная стена разрушилась из-за размыва фундамента и её обломки пробили каменный пол. Там открылся проход в пещерный грот, где находилось подгорное озеро и впадающий в него водопад с северной стороны. Стены грота уже полностью сковал лёд и авгуры воспользовались этим, укрепив с помощью магии их толщу. По сей день аввары Фростхолда обитают в недрах Башни и её ледяного грота, предпочитая вести скрытное от других кланов существование. Имя существа: Agwid | Агвид Прозвище: «Дикий» Вид: Животные Разновидность: Дикий бронто Порода: Серо-голубой [морозный] Особенности: Оплотный зверь Обыватели клана и самая многочисленная группа Фростхолда. В неё входят ремесленники, торговцы, кузнецы и даже сам Тан клана. Примечательно, что при наличии других «каст» авварского клана, сам Тан не имеет своего личного опознавательного знака. Всё дело в том, что вождя нельзя отделять от своего племени, ибо он олицетворяет собой клановое единство, дух и тело каждого Фростхолдца. Священный символ шаманов авварского племени Фростхолд. Этот рисунок на коже или татуировку носят на своих тела авгур и его ученики. Считается, что это всевидящее око хозяйки небес, что наблюдает за проводниками её воли. Охотники клана Фростхолд больше известны как отряд «Avarosan». Их численность в сравнении с воинами клана немногочисленна, уступая первенство только шаману и его ученикам. Аваросан известны тем, что в их число входят только те члены клана и прижившиеся чужаки, которые проходят испытание на звание Великих Охотников. Иных в свои ряды отряд не принимал и не принимает. Считается, что быть охотником и добытчиком — это священное право и обязанность, которое нужно завоевать. Более известны как «Когти Зимы» — свирепые воины и защитники. Их ряды, не считая обывательского населения, самые многочисленные. Любой желающий может стать воином, а вот защитником своего клана только те, кто заслуживают доверие. Поэтому принято считать членами когтей только представителей воинства Фростхолдского клана. Война Фростхолд существует за счёт войны, принимая активное участие в военной кампании ярла Мораны О Унсал Торговля Наиболее активно торгуют с низинником-побратимом из Винтерхолда, т.к. клан кровно связан с их лидером Охота Без мяса в холодных краях уж и сгинуть можно. Фростхолд славен великими охотниками, умеющими находить дичь даже в ледяной тундре Ремесло Вещи собственного изготовления ценятся каждым кланом, а уж причудливые узоры и вышивки, ковка и прочая атрибутика в ходу повсюду Магия Фростхолдские шаманы умудряются веками поддерживать ледяную защиту своего оплота, поэтому вряд ли в Морозных горах найдутся криоманты им под стать ... Известные имена: Хальдур Ар Сигурд О Фростхолд «Храбрый» — прадедушка Фрейи, отец Келхарта и Тормунда, предыдущий тан клана Фростхолд; Ярра Ан Астрид О Стормхолд «Белогривая» — прабабка Фрейи, жена Хальдура, мать Келхарта и Тормунда, шаманка сотни лет; Келхарт Ар Ярра О Фростхолд «Седогрив» — двоюродный дедушка Фрейи, брат тана Тормунда, авгур клана Фростхолд на момент 9:42 ВД, один из самых старых ныне живущих авварских шаманов; Тормунд Ар Ярра О Фростхолд «Морозный клык» — дедушка Фрейи, брат авгура Келхарта, отец Хельги, тан клана Фростхолд на момент 9:42 ВД; Хельга Ан Рейла О Фростхолд «Белая дева» — мать Фрейи, дочь Тормунда и Рейлы, бывший лидер «Когтей Зимы», бывш. Леди Винтерхолда, умерла от болезни в 9:36 ВД; Фрейя Ан Хельга О Фростхолд — фактически преемница тана Тормунда, правительница Винтерхолда; Рейла Ан Фригг О Стормхолд «Парящая» — бабушка Фрейи, жена Тормунда, великая охотница, погибла на охоте в 9:18 ВД; Кагор Ар Сигфрид О Фростхолд — лидер «Когтей Зимы» на момент 9:42 ВД; Саяна Ан Брагга О Фростхолд — великая охотница, лидер «Аваросан» на момент в 9:42 ВД;
  12. Amariel Mirs

    Vim vi repellĕre licet

    Люди, не посвящённые в дела высокопоставленных особ, считают, что те всегда заняты очень-важными-делами, от которых зависят мир и благополучие. Заняты настолько, что у них нет времени ни в сортир наведаться, ни вино распить, ни заняться семьёй – сами себя как-нибудь займут. В этот день в поместье Моранте творился радостный ажиотаж в связи с прибытием важного гостя, вот только какого именно – ни мама, ни слуги Амариэль не сказали, а самого магистра она спросить постеснялась. Девочка вообще отчаянно смущалась своего наставника до сих пор, хотя Амадеус с воистину стоическим терпением пояснял ей, что стеснение ощутимо мешает какому бы то ни было обучению и раскрытию способностей. Прошло полгода с первого проявления магических способностей эльфийки и старта индивидуального обучения с магистром Моранте. Эли ожидала увидеть пышный приём, какие иногда случались в доме Моранте - корзины с фруктами, цветы и ленты, дамы в роскошных платьях из орлесианского шёлка и неварранского сукна и, конечно, рыцари в доспехах, как же без оных! Рыцарь здесь, конечно, был, в единственном экземпляре, но вовсе не такой, какого ожидала девочка, наморщившая нос со своего места наблюдения за массивной бархатной портьерой – он оказался огромным, страшным и… старым. Седая «львиная» грива на чёрной стали, крупный нос с горбинкой и злые глаза отпечатались в памяти Эли, и тем удивительней, как позже этот образ станет приобретать совсем иные черты, постепенно облагораживаясь под воздействием впечатления. Мирс даже помыслить на тот момент не могла, что будет восхищаться этим человеком. Впрочем, долго Эли за залом не шпионила – убедившись, что Амадеус и его некий гость раскупорили своё вонючее пойло (которое почему-то тут считалось верхом шика, а мама говорила, что Эли вырастет и всё поймёт) и весьма дружелюбно разговаривают между собой, девчонка фыркнула и вприпрыжку отправилась на кухню – сын кухарки подсказал, что после полудня будут горячие пирожки, которые можно будет втихую продегустировать первыми. День пролетел быстро – следующее занятие с Амадеусом планировалось лишь через два дня, времени на то чтобы зазубрить формулы, было навалом, поэтому Эли провела его за помощью матери по мелким делам – в целом женщин не нагружали работой. Иной раз к девочке проявляли повышенное внимание, и сколько бы Эли ни пыталась убедить прислугу в том, что она вовсе не госпожа, те лишь качали головой и непонятно ей, снисходительно улыбались. Ночь пришла на мягких лапах, набросила на Минратос чернобархатный звёздчатый полог, приглушила звуки и запахи. Поместье медленно погружалось в сон за редкими исключениями – люди, что обслуживали господ, наконец-то могли вздохнуть спокойно; Амадеус уединился наверху, мама давно уже ушла спать. Вероятно, и маленькая эльфийка уснула бы у себя в комнате (надо же, целая комната! И всё для Эли.) да только вот увидела в углу знакомый изумрудный перелив огонька. Когда она видела виспов, то по спине бежали искры, кои ни с чем не спутаешь, расползались по рукам и оседали на кончиках пальцев светляками. Эли прислушалась, дождавшись, пока за дверью затихнут шаги, затем выскользнула в коридор, следуя по дрожащему, зеленоватому следу. Выглянула в окно – тихо, только слышен звон стали где-то далеко отсюда, вестимо, там, где иногда можно увидеть людей в боевом обмундировании. Во двор пришлось вылезать в окно, через подсобку, потому что чёрный ход заперли на ключ, но Эли знала, где ставни не так надёжны – прочие пока проведали о лазейке девочки. Приятно было погрузиться босыми стопами в траву, ещё сохранявшую тепло пролетевшего здесь виспа. Амариэль замешкалась и чуть не упустила его из виду, поэтому ей пришлось ускориться, обеими руками задрав юбку сорочки, которая была ей на размер больше. Мама давно грозилась подшить, но так и не дошла. Эли чуть не взвизгнула, когда впереди раздался заливистый лай собак – больших, боевых псов, к которым при дневном свете девочка боялась подходить слишком близко. Естественно, она решила, что сейчас они бросятся на неё, но потом заметила странное движение дальше, в глубине пристройки амбарного типа – там, определённо, мелькнула тень… Человек? Тукуда же меланхолично проплыл огонёк, не обращающий внимания на животных. - Хорошо тебе… - пробормотала Эли и надула губы, скрестив руки на груди, затем огляделась, покуда псы не переключились на неё. Единственным шансом миновать стаю была балка, к которой приставлена ничем не прикреплённая лестница, но если она решит отойти… Всякие мысли вылетели из головы эльфийки, когда один из псов разразился воинственным, рычащим лаем, бросился к ней, затормозив в последний момент, припал на передние лапы и принялся её “обругивать”. Девчонка бросилась бы назад, но уловила там шаги, и страх сжал её желудок холодной, липкой дланью. Перед глазами пронеслась яркая картинка – вот, её выволакивают за ухо пред очи магистра, тот строго отчитывает Эли за ночные побеги и их с мамой выдворяют обратно на улицу, нищенствовать. Она бросилась в сторону, к лестнице, намереваясь проворно взобраться по ней наверх, но тут к псу присоединились его товарки.Тут уж Эли едва не закричала, опрокинула лестницу на пол и вжалась в стену, свернувшись под нею калачиком, закрыв голову руками – кажется, вспененные и вязкие слюни летели на неё со всех сторон. Дальше началось что-то невообразимо-страшное, но Эли боялась открыть глаза – пахло палёным, наэлектризованным воздухом, клацал по камню металл. Мысли метались в голове, точно перепуганные куры, а сердце норовило выскочить откуда-то из горла. Тишина, которая наступила после, оказалась едва ли не более пугающей, чем жуткая мешанина лая, визга и колдовства. - Что ты здесь делаешь, девочка? Ответила та далеко не сразу, сначала посмотрела на обладателя странного, глубокого тембра (почти как у Амадеуса) поверх локтя, одним глазом и тут же зажмурилась снова, потому что хуже исхода, окромя разве что быть растерзанной собаками, не придумаешь! Тот самый страшный дед из зала, чёрный и седой. Друг самого магистра. Ну, может быть, было бы хуже, найди её тут сам Амадеус. Или мама. Мама тоже, скорее всего, отходила бы её веткой по мягкому месту. - Я… Ну… - когда Эли опустила руки и принялась подниматься в отчаянной попытке отряхнуть юбку и очиститься от мелкого мусора, так не вовремя, предательски к ней налипшего, казалось, что она вот-вот расплачется. Девочка стиснула одну ладонь другой, затем вскинула подбородок, сильно сжав губы, чтобы не дать вырваться рёву. Мама говорила, что леди у всех на виду не плачут! Глаза Эли, похожие на треснутый янтарь с тягучей чёрной каплей в центре, блестели почти с вызовом. Вместо слёз из неё полились сумбурные, путаные слова почти без пауз: - Я вышла, чтобы посмотреть куда летит огонёк! Они просто так никогда не появляются. Если он объявился – значит, хочет или играть, или показать, где беда. Я не хотела напугать собак, честное слово, синьор! – кажется, ситуация была зеркальной, но Эли сейчас об этом не думала. – он полетел в ту сторону, а потом собаки взбесились. Там был ещё кто-то, не из слуг, я бы его узнала. Вот здесь! И, прежде, чем страшный-седой-рыцарь спохватился, девчонка припустила вглубь амбара, туда, где был тёмный ход, вестимо, куда-то в помещения прислуги или закрытую, по идее, тупиковую часть псарни. Кончик белой в ночи косы свернул за поворотом. А затем настала странная, звенящая тишина.
  13. Valerie Guy

    Du riechst so gut

    Утром чувствует себя лишь немного лучше, чем ночью; он поспал сколько – часа три?.. Четыре, если ему очень повезло. Валери не верит в везение. Ночью и вечером до неё нарезал широкие концентрические круги по ближайшей (и нет) округе опустевшей деревеньки, нервно царапая ногтями себя по щекам, как шелудивый пёс. Светлая его, относительно мягкая, плохо растущая щетина появляется на них медленно и неторопливо, но сейчас он не был в хоть минимально приличных местах достаточно, а скрести себя бритвой, стоя в грязи на коленях перед каким-нибудь лесным ручейком – увольте. Может, у него и есть что-то от псины, но далеко не всё. А он, в самом деле, как ищейка последние несколько дней, чуть ли не роет носом землю, разыскивая следы и знаки. Шлем... он просто нашёл шлем. Храмовничий. Он лежал на дороге, в мягкой после недавнего дождя грязи, и лежал явно недолго, блестя полированным бочком в рыжих отсветах вечерних сумерек. Валери тогда перешагнул, и даже не сбавил шага, полагая, что такая дорога уж наверняка выведет его к поселению. Мысль эта отозвалась урчанием в желудке, Валери натужно сглотнул тугую слюну, качая самому себе головой – это полубесцельное шастанье по Ферелдену в этот раз довело его такого. Мерзкая война, ещё более мерзкая дыра в небе… В тот вечер он до деревни так и не дошёл, слишком далеко оказалось, а ферма, что была ближе... Тревожно выл пёс на окраине, у дальних полей, молчала скотина, из труб не шёл дым. Искатель в тяжёлой задумчивости в ночной уже темноте обошёл ферму кругом, опустевшую и молчащую, и вернулся обратно на дорогу. Путь назад... но шлем на обратном пути уже не встретил. Может, он был дальше, чем казалось или проглядел в темноте?.. Но ушёл далеко, возвращаясь по своим следам, переночевал в полях, а вернувшись поутру, на дороге так и не увидел шлема, хотя высматривал его уже целенаправленно. Грязь подсохла, застыв, избитая дорога неровно ложилась под ноги. День и вечер ушёл на поиски, он ещё не особо понимал, чего – но находил. Мысли роились в голове, раздражающе жужжа; пропала целая ферма! И храмовничий шлем, такой блестящий... На пыльной земляной дороге. Следы, что попадались, тревожно скреблись в затылке, дурной кошкой царапая череп изнутри. Валери не знал, что может это его расследование хоть кому-либо дать, на что годен буде одинокий Искатель?.. Но продолжал с бараньим упрямством, готовностью лбом прошибать стены перед своими целями. Кринка скисшего молока – такая себе награда, ну да он не гордый. Не в этом, когда желудок сводит болью. Война – разорительница… Самой фермой поиски не ограничивались, он прошёл и дальше, угробив весь день до вечера, прежде чем вернуться. Издалека ещё заметил пару фигур, привалившись боком к стене сарая для скотины, опустошённого и мёртвого, но ещё пахнущего жизнью. Дожидаться, когда он – тень в тени – попадётся им на глаза, не стал, уйдя загодя, когда сам ещё не видел, мужчины это или женщины, или… Ещё одна ночь в полях, не первая, и стоит полагать – не последняя, в это безумное время – так и подавно. Он хотел дождаться, когда парочка мародёров уйдёт – или кто там они, но уж точно не хозяева места, но – вместо того, у них появилось подкрепление. Доспех одного он уже видел. Люди в них называли себя Инквизицией, и Искатель пока особо не сталкивался с ними близко, ещё не решив, как стоит относиться и воспринимать эту силу, зарождающуюся здесь, в эти смутные времена. Но то, что знал уже о них... Возможно, подумал вдруг, с них будет польза. Если не вообще, в глобальном смысле, о котором они говорят, то прямо здесь и сейчас. Пропавшая ферма. Одинокий, брошенный (сбитый с головы?), но исчезнувший за ночь храмовничий шлем. Зачем они здесь, люди, говорящие через беженцев о порядке, не затем ли?.. Валери вышел на дорогу, что проходила и через единственную «улицу» фермы, со стороны, что шла чуть в горку, заложив руки за спиной, замирая неподвижной статуей, издалека привлекая к себе внимание, стоя неподвижно на открытом пространстве, но не предпринимая ничего, дабы не спровоцировать явно вооружённых людей войны против себя. Пожалуй, им было о чём поговорить. Возможно, от того, как сложится разговор, то и не только поговорить. Гаю было что предложить и кроме своих слов. В конце концов, как бы ни был он хорош в словах – а он был – Валери оставался человеком действий.
  14. Галахад в одно движение отодвинул подозрительный шкаф, за которым, как и ожидалось, оказалась ведущая куда-то дверь, старая, потрёпанная, но явно регулярно используемая. Петли, по крайней мере, были идеально смазаны и даже не скрипнули, когда закованная в чужую перчатку рука воина решительно её распахнула. За дверью оказался узкий, полутёмный, резко уводящий куда-то вниз, под землю, проход. Простенькие деревянные ступени были такими же старыми и скрипучими, как и, похоже, всё это Создателем забытое место. Впрочем, в дальнем конце этого унылого коридора явно угадывались отблески факелов, и до чуткого эльфиского слуха Каллиан даже донеслись невнятные, приглушённые обрывки чужой речи. — Эй, пусти меня, тупой вислоухий ублюдок! — не медля, проорала Табрис, — Да ты вообще рубишь, каких людей я знаю? Да я в своё время под самим К ходила! Так что рамсы не путай, или… Эльфийка заткнулась, резко, словно ей сунули кулак под дых. Спустившись немного ниже, она начала ещё и “вырываться” из чужой хватки, безуспешно, но довольно убедительно. А свет факелов между тем приближался, и впереди показалась небольшая, откровенно тесноватая даже комната. На стенах горели факелы, выхватывая пару столов, разбросанный карты и даже шахматную доску. В углу торчала стойка с оружием… Кажется, помещение это выполняло функцию своеобразной сторожки. В центре комнаты, явно ожидая “гостей”, стоял высокий, тщательно выбритый молодой человек в неприметных серых одеждах и с приметным, резным и украшенным посохом в руках. Посох он держал на изготовку, навершие смотрело прямо на тащившего “связанную” эльфийку Галахада. По бокам от того, кто, с большой вероятностью, являлся магом, застыла парочка воинов в простеньких доспехах. На людей эрла они не походили, на городских стражников – тем более. Даже наёмничьих нашивок нигде видно не было. Дальше, по углам, стояли ещё двое, с луками в руках. Тетивы уже натянуты, стрелы нацелены на новоприбывших… Впрочем, завидев знакомые доспехи, лучники немного расслабились, позволив себе слегка ослабить натяжение да опустить стрелы вниз. Маг, однако, ослаблять бдительность пока не собирался. — Какого хера вы там устроили? Готов поклясться, что даже сквозь эту трижды клятую грозу я слышал чей-то крик! Вам же, блядь, ясно сказали, чтоб вели себя тихо, если вам хоть сколько-то дорога эта сделка! И кого, демоны тебя раздери, ты сюда притащил? Это место что, на проходной двор похоже, чтоб водить сюда кого попало? Колдун явно был раздражён не на шутку, и говорил на повышенных тонах. Впрочем, добавил он и пару слов потише, уже себе под нос: — Интересно, какой же это “гений” решил, что приглашать сюда солдатню, да и вообще посторонних – хорошая идея…
  15. Невезение - вещь паскудная. Особенно когда всё зависит не от тебя. Рывок - вперёд и вправо, к стене, удар - колющим, в ударе поднимая локти вверх, что бы защищить голову, а самим ударом распороть как следует тушку. Но... Вот, сознание улетает от рефлексов ещё дальше, вместе с тушкой уже Люция, плюхаясь спиной о стену и оседая на пол. Даром что не головой - группироваться Люций ещё не разучился, но приятного было мало. Впрочем, он и сам-то не сильно разделял события на такие критерии, относясь ко всему противоречиво и крайне относительно. Зачастую с наплевательской циничностью, как, вот и сейчас, подмечая что эшелонирование их построения сработало. Хоть и не так как надо. Вопль, рык, звон бьющихся доспехов... В этот скоротечный момент он словно снова был в глухом шлеме, ничего не слыша кроме себя самого и тех редких прорывающихся сквозь защиту сознания отрывков. Он даже позволил себе взглянуть влево, на сестру, чей ножичек торчал в мясце тварюги, вновь загордившись тем, как ему повезло с сестрой, что храбрее многих воинов, и за которую он готов хоть помереть. Но на этом, сознание его вновь отрубило от мира, не давая вникнуть в происходящее где-то там, позади, отдавая прерогативу лишь угрозе, на расстоянии клинка и уже мёртвого тела в её зубах от него. Не было ни криков, ни воплей, ни лишних мыслей, только ставшее ему родным дело, в котором он - лишь оружие. Подъём, шаг, меч на изготовку, и он уже готов рвануть к тварюге, что как раз метнула труп. В целом, что же делать - для него было простым и очевидным, как и проявившиеся возможности ёбапасюка. Дури в ней было не меньше чем в кабане, а значит и подход должен быть таким же, как и к нему, с рогатиной и упором. За тем лишь исключением, что рогатиной будет меч, а упором в землю - он сам. И хотя это сулило возможной смертью, другого выхода он не видел - или ляжет тварь, или полягут все. А жизнь... Так, разменная монета. И с кличем: - А ну, йоп твою налево блять! Намереваясь отвлечь на себя, он рванул на неё, вкладывая в колющий удар с двух рук столько энергии, сколько мог. Фактически с разбега, или скорее прыжка, опять выворачивая клинок кверху, уменьшая упор но закрывая руками голову, стараясь нанести этим ударом максимальный ущерб. А уж с пронзённым мясцом, даже такая паскудная херня особо не повоюет, и хоть кто ни будь да добьёт. Хоть и была высока вероятность, что упор этот и закончится на нём, когда тварюга повалит наземь.
  16. Эркюль не считал себя фанатом подобных вечеров. Возможно, дело в том, что он с самого детства готовился к тому, чтобы стать шевалье, и поступил на службу в самом раннем для этого возрасте. С другой стороны, для него быть шевалье – это являться носителем и блюстителем престижа. Младший ребенок графа де Сагазан не собирался уповать на что-либо ещё: он поднаторел в своем положении, и благодаря тому, что сделал карьеру не на полях ратных битв, а в пределах городской черты знал, как пользоваться властью шевалье для обеспечения себя хорошей жизнью. Его великолепный фрак превосходно сочетался с его пшеничными локонами, раскиданными по плечам. Кончики локонов были завиты, как всегда это делал Эркюль. Идеальный маникюр скрывался под перчатками, а макияж придавал живости его лицу. Впрочем, оценить его представлялось затруднительным, из-за родовой маски. Эркюль специально использовал такой её вариант, который позволял бы не скрывать красоту своих длинных волос. До сих пор новоиспеченный командор Шюрно не притронулся к вину: не до того. Он вежливо и коротко общался с каждым, кто поздравлял его с новым титулом. Это не владыка города, конечно, но фактически все силовые структуры города подчинялись ему сразу вслед за словом серебряной леди Шюрно. Короткий кивок, несколько фраз – вот оно, разведение связей. А как же иначе? Таких вечеров для человека, который увлекался Игрой, было много, и они были необходимы. Эркюль, наконец, смог вырваться из окружения. Шлейф эксклюзивного аромата из можжевеловых нот, оттенка ладана и чего-то острого, полученного из желез виверны, проследовал за ним. Пускай о нем продолжали говорить, но вечер уже давно как начался. Не быть же ему всегда в центре внимания, право. Но в покое его не оставили. Маленькая (с точки зрения Эркюля: ему каких-то трех сантиметров не хватало до двухметровой отметки) женщина стала поприветствовала его. Будучи светским львом, орлесианец не испытал какого-либо затруднения в идентификации женщины. - Рад видеть, мадам ля Помперуж, - произнес Эркюль, как могло показаться, холодно и безэмоционально, официозно. Но это была лишь видимость, ибо уже в следующее мгновение он взял одной рукой ей ладонь, накрывая другой и приближая практически в упор к себе. Эркюль промурлыкал своим хриплым голосом: – рад видеть тебя, Сисиль. Конечно, как он мог её забыть? Тогда они были молоды. Была ли между ними любовь? Сложно сказать. Но вот страсть, горячая, пылкая, сжигающая… подобная костру и ярко горящая, но сжигающая, если не задушить. Эркюль позволял себе слишком многое, можно было сказать, что не единожды его действия были бы в ином случае расценены как изнасилование, а дважды он едва не убил её в порыве страстью. Но её запах, каждую родинку на её теле, которых явно стало больше, вкус её кожи… все это Эркюль мог сейчас же вспомнить, едва закрыв глаза. - Мне очень нравиться твоя прическа, Сисиль. Тебе этот цвет [волос] идет явно больше, чем природный. Помню, я говорил тебе, дорогая, что только каштаны не позволяли тебя назвать истинно-цирианской красавицей. А сейчас, думаю, ты бы затмила даже Андрасте. - он говорит степенно, двигается безмятежно. Его стан были истинно офицерский, и рядом с ней он смотрелся, казалось, горделивие. Был в пору. Эркюль желал оказаться подальше от голосов, потому вел свою спутницу в сторону, где они могли бы говорить в куда более интимной атмосфере. – Как тебе без мужа живется? До меня доходили слухи, что он изводился от того, что не мог тебя взять под свой контроль, а ты его тиранила так, что в итоге в могилу свела. В его словах была толика веселости, которую могли распознать лишь те, кто знают его не первый день. Эркюль был не просто лишь рад видеть свою давнюю любовницу, если не наиярчайшую, то одну из самых ярких его сердечных подруг. Сисиль за более чем десятилетие стала крупной рыбкой в Игре, так как, слышалось, имела множество крепких связей. Орлесианец вел себя сдержано и, в целом, не атипично для себя, но лишь теплота его рук, держащих руку Сисиль, говорила: “ну что, дорогая, помнишь, что нас связывало?”
  17. Странно и необычно было все то, что происходило. Таинственность, что несла с собой кунари, её непохожесть на любую из женщин, которую он когда-либо знал. Он ещё до конца не понимал сам, как относиться к тому, что происходит. Но он вошел в игру. Стал играть так, как задавала тон кунари. Привкус выделений был необычным. Лориан не знал, как к нему относиться, ведь в иной ситуации он никогда о нем бы не узнал. Однако сейчас, здесь, он мог не опасаться, что это как-либо повлияет на его… имидж. И потому он спокойно отреагировал на вязкую прозрачность, что прыснула из могучего кунарийского пениса прямо на орлесианскую грудь. - У тебя очень много жидкости. Не испытываешь обезвоживания, м? - произнес с игривостью юноша. Он понимал, что может принимать участие в этом, и не преминул воспользоваться возможностью. Палец, вначале один, а через некоторое время и второй присоединились к игре кунарийки. Он мог почувствовать тугость мышц и мягкость плоти, что, на его памяти, ему обычно не доводилось делать. Может, все дело в том, что он ранее как таковыми не пользовался проститутками. - Женщины обычно не любят, когда к ним заходят… сюда, - отметил Лориан, исследуя предоставленную для исследования область. – Говорят, что это грязно, больно, неправильно. У мужчин же в этом случае нету альтернативы. Могу ли я сказать, что ты – безальтернативная женщина? Лориан осторожно покинул её тело, перемещаясь ниже. Свободная рука вновь вернулась к особенности рогатой, покрепче взяв её за плоть и медленно оттягивая, чтобы промежная область слегка натянулась. Возможно он действовал несколько грубо, не свое же хозяйство? Но точно не так, чтобы причинить боль и страдания. Пальцы легли на гладкую кожу. Движение к основанию – движение к кольцу мышц. Надавливая, он гладил ту область, которую недавно облизывал, уделяя внимание отчетливо выступающей жиле. В какой-то момент его будто бы осенило. Осторожно взяв за руки кунари, Лориан перевернул её на спину, не резко, позволяя отреагировать и действовать вместе, по наитию. Раскинув красивые ноги танцовщицы в стороны, он взял её за бедра и стал приподнимать, двигаясь, но в итоге не доходя до перпендикуляра её расположения на кровати. Орган кунарийки был несколько прижат одной рукой, чтобы смотреть именно ей в лицо. - Мне нравится то, насколько ты гибкая. Придерживая танцовщицу, орлесианец, помогая рукой, медленно начинает проникать в недавно ласкаемое, темное отверстие, преодолевая сопротивление мышц.
  18. Последняя неделя
  19. PR

    KINGSCROSS

    http://kingscross.f-rpg.ru/viewtopic.php?pid=359693#p359693 [align=center]CHICAGO P.D.[/align] [align=center] Elias Koteas[/align] [align=center]Alvin Olinsky ~ 54 человек, детектив отдела расследований полиции Чикаго[/align] [align=center]Отношения с вашим персонажем[/align] [align=justify]Ты легенда полицейского департамента Чикаго. Если бы кто-нибудь узнал то, что тебе известно о Войте, ему пришлось бы надолго вернуться в тюрьму, но сложно отыскать человека преданнее тебя. Вас связывает такое богатое прошлое, что вы с Хэнком способны понимать друг друга без слов. Войт считает тебя лучшим и, пожалуй, единственным настоящим другом, в котором не усомнится ни на секунду (да, к его стыду, исключения из этого правила случались) и за которого без раздумий отдаст жизнь. Ты не мыслишь себя без полиции и не собираешься сбегать на положенную тебе пенсию, чтобы остаток жизни греть кости где-нибудь на пляже во Флориде, но ты очень устал от того, как Хэнк решает дела, и, хотя по-прежнему готов кинуться с ним и в огонь, и в воду, предпочел бы, по возможности, держаться закона. С другой стороны, если что-то случится с твоими друзьями или близкими, никакие правила тебя не остановят. Ты не тиран и не страдаешь раздутым эго, но хоть и терпелив с новичками, без сомнения устроишь разнос тому, кто подвел команду, а уговорить тебя дать кому-то второй шанс – задача не из легких. [/align] [align=center]Послесловие [/align] [align=justify]Жду человека, которому будет интересно отыграть дружбу, длящуюся 30 лет. За скоростью не гонимся. На проекте уже есть Надя, Эрин, Хейли, Джей и Антонио. Связь в ЛС или гостевой.[/align] [spoiler="[font=Georgia][align=center]мой пост[/align][/font]"]- Да проезжай же ты, - Хэнк выругался на стоявший перед ним красный Форд, не спешивший трогаться с места, несмотря на зеленый сигнал. Ничем другим, кроме своей нерасторопности, водитель не провинился, сержанта вывело из себя то, что ему пришлось потратить почти час на встречу с информатором, толку от которой не оказалось никакого. Наводка на продавца, которого уже месяц как прибрал наркоотдел – свежайшие новости. Тем временем, у его отдела уже четвертая смерть от передоза новой смесью, а они блуждают впотьмах без единой зацепки, а капитан, само собой, такому раскладу не рад и с похвалами не торопится. Хэнк, конечно, давно привык, что начальство требует результатов еще позавчера, но сейчас его и самого нервировала неэффективная работа. И дело нельзя отложить, и время на него тратить нецелесообразно. - Войт! – он только обошел машину кругом и не успел даже ступить на лестницу, как раздраженный голос Эда Гибсона, главы наркоотдела, заставил сержанта обернуться. Очевидно, день не задался не у него одного. И руки ему не предложили. Ничего, с этим он как-нибудь сможет смириться. – Какого черта твой парень суется в наши дела? - Мой парень? – переспросил Хэнк, и настроение у него не улучшилось. Кого на этот раз понесло совать нос в чужую работу? Худшим было то, что Войт даже не мог представить. Если исключить Эла, который не стал бы действовать у него за спиной, поиграть в частного детектива приходило на ум то одному, то другому. Разве что Эрин и Берджесс отпадали по половому признаку. Сержант даже не стал пытаться угадывать. - Холстед. Он допрашивает моих свидетелей. Что за фокусы, Хэнк? Или вы уже разобрались со своим делом? Войт пропустил шпильку мимо ушей, но несколько секунд помолчал, чтобы не высказать коллеге то, что он думает о ситуации в целом, и о нем в частности, а после холодно произнес: - Я с ним поговорю. Что-то еще? - Ты уж поговори, - отозвался собеседник и скрылся за дверями участка. Постояв еще секунд десять, Хэнк последовал за ним. Кивнув на ходу стоявшей за стойкой Платт, Хэнк поднялся на второй этаж и, справившись у Антонио о новостях (которых так и не было), прошел в свой кабинет, бросив, не глядя на Джея: - Холстед, в мой кабинет. И закрой дверь. Дойдя до стола, мужчина развернулся и, скрестив руки, в упор посмотрел на парня. - Какого черта ты лезешь в дела наркоотдела? И, что еще хуже, почему я узнаю об этом не от тебя? Ничто так не выводило из себя Войта, как импровизации его подчиненных у него за спиной. И нет же, раз за разом приходилось напоминать, что с любой проблемой надо идти сразу к нему, а не доводить до того момента, как информация доберется до самых верхов – а Хэнк бы не удивился, узнав, что Гибсон не только пришел высказать ему свои претензии лично (ждал он его что ли все это время на улице?), но и рапорт успел на стол капитану положить. Зато у них появится новое развлечение.[/spoiler]
  20. Крепость Винтерхолд находится в юго-западной части Ферелдена. Хребтовая пустошь к окружении лесов и озёр с юго-востока, и гор с северо-запада, земля МакГрегоров зажата между эрлингами Рэдклиф и Южным Пределом, Дикими Дебрями Коркари и Морозными горами. Малоприятное место, где суровые зимние ветра крайне неприветливы к чужакам. Крепость стоит на высоком холме, а сразу под ней располагаются небольшие фермерские угодья с ветряными мельницами, укреплённые со времён оккупации и впоследствии переоборудованные под военно-тактические нужды. Ещё до начала оккупации, крепость служила крупным форпостом, преграждающим путь горцам и дикарям во внутренние земли Ферелдена. С тех пор небольшое строение не раз расширялось, пока не превратилось в полноценный таун-крепость. В собственном гарнизоне Винтерхолда насчитывается около двух сотен воинов, посменно несущих дозоры на выстроенных вдоль горной и лесной линии пяти форпостов: Винтерфорт, Стронгфорт, Штормфорт, Хантерфорт и Бриджфорт. В 9:42 ВД помимо собственного небольшого земельного надела, под защиту Винтерхолда вошли три близлежащие деревни: Баренторн (в дне пути на север), Блэкторн (в пяти часах пути на юго-восток) и Уайторн (два дня в пути в сторону внутренних земель). К концу года Уайторн была полностью разрушена красными храмовниками. На западе Морозных гор располагается союзный авварский клан-побратим Фростхолд, с которым официально был заключён союз в начале 9:41 ВД. Д Е Р Е В Н Я Б А Р Е Н Т О Р Н Деревня на границе Винтерхолдских земель, ранее принадлежала к эрлингу Редклиф, баннорну Рейнсфир. Крупное поселение на холме с несколькими мельницами. В основном существует за счёт ремесленной торговли. Д Е Р Е В Н Я Б Л Э К Т О Р Н Деревня рыболовов на границе Винтерхолда и Диких Земель Коркари. От крепости до деревни около пяти часов неспешной конной прогулки. Д Е Р Е В Н Я У А Й Т О Р Н Уайторн за всё время своего существования не единожды подвергалась почти полному разрушению. В основном деревня страдала от хасиндских набегов, затем стала захвачена порождениями тьмы при Пятом море, восстановилась, а спустя почти двенадцать лет — полностью разрушена красными храмовниками. Те, кто успел выжить, обратились за помощью к Леди Винтерхолда. Х А Н Т Е Р Ф О Р Т Самый маленький форпост, расположенный на пути в Дебри Коркари в часе езды от Винтерхолда и трёх часах от деревни Блэкторн. Обычно используется в качестве места старта соколиной охоты дворян и гостей Винтерхолда. Дополнительно служит местом ведения наблюдений за хасиндскими передвижениями, а также местной стражей, к которой при необходимости может обратиться любой житель деревни. Б Р И Д Ж Ф О Р Т Форпост с мостом через ущелье между Ферелденом и Морозными горами. Самый крупный форпост Винтерхолдских владений и один из самых важных, т.к. через него осуществляется связь между авварским кланом Фростхолд и их низинным союзником. Через этот форт также часто проходят небольшие торговые караваны. В целом здесь присутствует мягкий зимний климат с потрясающим горным видом. В осеннее время года продувается сильными ветрами, в остальное время это излюбленное место любых дозорных. С Т Р О Н Г Ф О Р Т Расположенный в предместьях Морозных гор, форт служит постоянным местом наблюдения за враждебными авварскими кланами. Форт не раз штурмовался и захватывался. Был отбит у клана Рэдхолд. Крайне суровое место, которое скорее считается наказанием по службе. Очень холодные зимние ночи и не менее прохладные летом, в этот форт отправляются только самые закалённые стражники гарнизона. В И Н Т Е Р Ф О Р Т Северный пограничный форт Винтерхолдских земель, наиболее близок к деревне Баренторн. Один из самых старинных форпостов Ферелдена. Получил своё название от одноимённой крепости, когда Винтерхолд перешёл в статус дворянских владений. Ш Т О Р М Ф О Р Т Самый восточный форт, находящийся ближе всего к Внутренним землям и деревне Уайторн. Был захвачен порождениями тьмы в 9:30 ВД и отбит за несколько месяцев до битвы за Денерим. Местный климат известен своими капризными ветрами, сильными ливнями и градом. Дежурная стража из числа гарнизона Винтерхолда согласна терпеть эти невзгоды, т.к. в летнее время форпост буквально обрастает причудливой зеленью и цветами. Ещё одним плюсом является близость к обильно растущему здесь эльфийскому корню. Хлопок Хлопковые поля, которые выращиваются за пределами Винтерхолда в Зимней деревне Зерно Небольшое зерновое поле с ветряными мельницами, находящиеся чуть дальше Зимней деревни Животноводство На территории Винтерхолда есть небольшое пастбище, где содержаться свиньи, овцы, коровы и козы Травы Лечебные травы, овощи и яблоневые деревья, растущие в строго выделенных для этого местах. Несмотря на отсутствие эльфинажа в крепости, на пастбище растёт Венадаль Кузница Единственная кузница на всю крепость. В ней работает мастер Олаф и двое его подмастерьев Ремесленники Среди ремесленников Винтерхолда можно наблюдать резчиков по дереву, швей и даже тех, кто умеет ковать или вязать украшения, проводить мелкий ремонт одежды Лечебница В основном обычные лекари без каких-либо магических способностей. Знахари и травники Таверна Уютный трактир, расположенный на первом этаже длинного дома перед ристалищем. Верхний этаж предназначен для ночлега путников. Отдельный дом выделен под кухню для Леди Винтерхолда и её высокопоставленных гостей. Зал для пиршеств и прочих собраний находится в Гостевом доме Торговцы Для своих и приезжих торговцев выделен небольшое одноэтажное здание у Восточных ворот крепости рядом с кузней. Как правило на таком пространстве умещается от трёх до пяти торговцев за раз Воронятня и Сокольня Воронятня и Сокольня занимаются две башни, соединённые одним переходом. Воронятня содержит почтовых птиц, а Сокольня охотничьих. Башня Северных врат использует как ястребов, так и воронов в зависимости от ситуации Конюшня Лошадиные стойла, в которым помещается до двадцати коней единовременно. Снаружи также имеются специальные стойла, за которые можно привязать лошадей или другой габаритный транспорт. Здесь же проживает конюх крепости Альберт Стражники Винтерхолда Военный гарнизон крепости, изначально включающий в себя двести солдат личного состава. Часть из них постоянно находится на форпостах. С недавних пор к стражникам присоединились бывшие бандиты и стражники соседних деревень. Общее количество боевых единиц насчитывает около четырёхсот душ. Сокровищница Самые ценные сокровища хранятся под зорким наблюдением стражи рядом с Оружейной, напротив трактира и ристалища Знать Жилые помещения для высоких гостей, высокопоставленных служащих крепости и Леди Винтерхолда Жилые помещения Жилая территория для прислуги, беженцев и других гостей Винтерхолда, в том числе эльфов (в крепости отсутствует эльфинаж) Маги Маги занимают подвальное помещение лечебного корпуса и часть первого этажа. В реалиях 9:42 ВД это пристанище даже для оступников-лоялистов Церковь Андрасте Маленькая часовня для андрастиан с преподобной матерью Ингрид и двумя сестрами церкви Храмовники Десяток храмовников, которым удалось спастись из Редклифа. Командует ими рыцарь-капитан Бэверик Библиотека Кладезь и сосредоточение знаний. Одноэтажное пятиярусное здание с винтовой внешней лестницей. Примечательно, что вход и выход находится под крышей. Тайное хранилище Хранилище в Старой Башне, о котором знают только жители крепости Винтерхолда. Здесь хранятся особо ценные материалы, имеется склад для провизии, также здесь присутствуют несколько помещений сокровищниц, которые хранят особо опасные и ценные артефакты Казна Вся денежная казна находится в Жилой Башне, возвышающейся над всей крепостью. Здесь же происходит подсчёт денежных средств, совершаются ценные сделки и происходит расчёт с командиром гарнизона
  21. Это не было похоже на пробуждение. Это – хаос. Пламя взмыло в воздух с каким-то неестественным потусторонним ревом. Эйра смотрела на деяния собственных ладоней как завороженная, будто бы подобное случилось с ней впервые. Время на несколько мгновений замедлилось, потекло, как густая вязкая карамель. Обычно оно ощущалось, как бурный поток реки. Чародейка почувствовала, как завеса в этом мире колыхнулась и заискрилась, стала тоньше на несколько пронзительно-долгих секунд, а потом снова схлопнулась в единую точку. Невидимая рябь прошла по этому и тому мирами, привлекая чье-то незримое внимание. Испуг сошел дождевой водой – у Фарро разве что подрагивали пальцы от страха и плетения магии, когда она, поняв, что не сможет бежать, решила противостоять своему врагу. А здесь было с кем столкнуться лбами; крик зажаренного в собственных доспехах храмовника привлек внимание других. Тех, что прятались за валунами, согревая свои прогнившие кости у костра. Да, они были чудовищами, но когда-то, они, наверное, все же, были людьми. Эта мысль скреблась где-то в подсознании Эйры своими длинными когтями, такими тонкими, похожими на паучьи лапки. Она чувствовала что-то неправильное в существовании обезумевших, наполненных красным лириумом, некогда живых воинов Церкви. Не все из храмовников были ужасными людьми: Эйра встречала на своем веку много достойных мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь защите магов; тех, кто сочувствовал нелегкому положению Фарро и ей подобных. Может ли быть такое, что среди этих монстров был кто-то такой же? Чародейка сжала ладонь в кулак, а потом, когда несколько единовременно выпущенных стрел почти достигли цели, создала вокруг себя округлый плотный барьер из чистой магии. Полупрозрачная кристальная сфера поглотила кинетическую энергию попавших в защиту стрел, отдаваясь приятным жужжанием на периферии сознания. Не дожидаясь, пока лучники снова не спустят тетиву, Эйра сконцентрировалась. Несколько пасов кистями, плавных и при этом четких, заученных, как мантра и серебристая вязь отдает голубизной и сиренью. В ладонях Фарро расцветают сверкающие яркие молнии. Несколько храмовников бросают свои луки и хватаются за мечи, чтобы сорваться вперед и прекратить концентрацию мага. Одному из оппонентов это почти удается. Его меч едва касается плеча Фарро: он собирался разрубить ее от плеча до пояса, одним единственным ударом расправиться с непредвиденной угрозой. Поздно. Энергетический всплеск. Крик. В воздухе начинает пахнуть озоном, как после дождя. И плотью. Горелой и красной. Пропитанной Скверной. Цепная молния слетает с ладоней Фарро, ловкой змеей прокатываясь от одного врага к другому, завершая свой ход на последнем лучнике. Красный храмовник валится перед ней; ярость на его лице искренна и неподдельна. Рука, поросшая красными наростами, дергается в конвульсиях, отпуская рукоять меча. А потом Эйра слышит крик. И до боли знакомые ощущения окатывают ее с головой, подобно титанической волне холодной воды. Эманации Тени становятся такими отчетливыми, что женщине кажется, будто бы завеса порвалась в лоскуты. Пространство вновь стало тонким, как шелковый платок. Она не сразу понимает, в чем дело, но черная тень с огромным двуручным мечом несется в сторону отряда красных храмовников, влетая в них как горячий нож сквозь масло. Его движения стремительны, Эйра почти не успевает разглядеть то, сколько быстрых – при такой махине в руках – было совершенно действий. Впрочем, против лириумного нагромождения, похожего на настоящего голема, вряд ли можно устоять одному человеку. Огромная красная кувалда-нарост описывает дугу, врезаясь в мечника. И Эйра бежит к этому человеку, потому что понимает, что после таких ударов обычно сложно подняться… Но мечник встает и что-то в нем изменяется, трансформируется… Что-то похожее по ощущениям на… Да, это похоже на Одержимость. Кровь бешено стучит в жилах, отдаваясь диким набатом в ушах. Уже и не холодно совсем; капюшон слетает с головы, плащ распахнут под пронизывающим ветром и мокрым снегом; он колется и заползает под одежду, налипает на лицо крупными хлопьями. Снова пасы руками. Эйра перестала пользоваться посохами, как перебралась в Скайхолд. Инструмент оказался слишком громоздким, чтобы можно было его зачаровать для обращения в животное, а Фарро была полезна, как разведчик и штатный лекарь. Фокусировка страдала, но за последние месяцы чародейка научилась контролировать нестабильность Тени, рассекая и приручая магические потоки. Вот, приятная теплая вспышка окутывает тело незнакомого мечника. Нежное мерцание светлячков с приятным потрескивающим звуком проводит по телу магические эманации, позволяя недавно полученным ранам и ушибам затянуться. Когда все закончится, она узнает, зачем он здесь. Ведь он был не один. Второй человек, в более легких доспехах и с мечом меньшим, так же расправился с красным храмовником, не издав при этом ни звука. Он был подозрительно тих и не отбрасывал бликов в Тень… «Не ранен? Нет… Кажется, нет». Голова Эйры наполнялась ощущениями и от этого контроль слабел. Нельзя было способствовать тому, чтобы Завеса в этом месте порвалась тоже.
  22. — Прекрати орать, — процедила, словно змея, чьи железы полны яда, Лелиана, не разворачиваясь. Вороны в клетках заметно заволновались, захлопали крыльями, громко каркая и звеня металлическими прутьями. Она не разворачивалась, сверлила взглядом тонкую решётку на узких окнах и надеялась, что Айдану хватит ума уйти отсюда и не мучить её. Потому что сейчас она — на грани, балансирует, словно на лезвии ножа, и понятия не имеет, когда её накроет в следующий раз. Она уже дважды словила себя на ассоциациях, дважды она эти мысли придушила и нуждалась в передышке. Лелиана старалась прийти в себя: голова раскалывалась, гудела и пульсировала в висках кровь, а сама сенешаль никак не могла собраться. И хуже всего было то, что шпионка понятия не имела, из-за чего следовала такая реакция организма: то ли это Скверна, то ли какой-то очередной наёмник подлил ей что-то в чай? Едва ли, Лелианина паранойя своё дело сделала, столько, сколько она на свободе, она каждый проклятый день по капле принимает эту отраву, лишь бы обезопасить себя от нападения. Это не может быть яд — еду пробуют. Неужели действительно Скверна? Она молчит, потому что ей больше нечего высказать на железные аргументы, которые приводит Айдан, медленно, но верно перевешивают чашу весов на его сторону. Ей сейчас нужно совсем немного: личное пространство и, желательно, свежий воздух, чтобы проветрить голову, потому что ещё чуть-чуть и из ушей повалит сизый дым. Айдан обнимал осторожно, словно гладил по щербатой морде дикое неприрученное животное. И в следующем моменте не было его вины. Был только ужас. Ледяной, сцепивший на загривке челюсти, встряхнувший Лелиану так, что всякие мысли отошли на второй план. Он будто бы снова напомнил, что страх обуздать нельзя. — Доверься мне, — вот только в голове у Лелианы уже звенела потусторонняя, хтоническая тревога, которую она в этот раз была абсолютно не в состоянии взять под узды, словно строптивого жеребца. Это был на Айдан, это был он, очередной венатори, и руки сейчас, вокруг неё, рывком подтянувшие на себя — не Айдана Кусланда, а того, чьё лицо скрыто под капюшоном. И он не обнимает, он тащит худое тело, обтянутое бледной, покрытой венозной сеткой тело, чтобы в очередной раз повесить его на крюк. Не в Скайхолде. В Редклифе. Насквозь пронизанном красным лириумом. — Доверься мне, всё пройдёт гладко, — они все всегда говорили с издевкой. В момент всё приняло абсолютно другой ход: голубые глаза широко открылись, а пальцы, облачённые в плотные кожаные перчатки, вцепились в руку, обнимающую (удерживающую в хватке хищника?) руку. Ещё один день, полный боли. Нужно сломать колесо, прекратить это, сбежать, скрыться от всего того, что её снова ждёт. И Лелиана выворачивается из рук под звуки своего заходящегося от паники сердца, что норовило из груди просто выскочить. Всё происходит моментально: локоть вписывается в крепкую мужскую челюсть, венатори в её голове оказывается безоружен. Спасительный нож в её руке возникает как-то сам собой, будто бы уже... был там. Ещё одно движение — внезапное, словно гром в ясном небе, и лезвие уже вжато в шершавую шею. "Убей", — шептал мерзкий внутренний голос, — "Убей, убей, убей". Где-то под её ногами взвизгнул наг. Откуда в Редклифе... наги? Пелена с голубых глаз спадает так же быстро, как возникла, но сейчас Лелиана очень чётко понимает, что происходит. Она держала нож не у горла своего мучителя: на неё смотрели знакомые... мало того, очень любимые глаза. Сенешаль держала остро наточенное лезвие у горла мужчины, которого она любила больше всего на свете, с которым прошла Пятый Мор и которого ждала три года с безнадёжной экспедиции на Глубинные тропы. Она отшатнулась, а скрытый в рукаве кинжал беспомощно упал на деревянный пол со звоном. Дыша часто, словно загнанная охотничья собака, она смотрела на Айдана во все голубые глаза, силясь унять ту ненормальную дрожь в ладонях и в плечах, возникшую из-за всей этой ситуации. Её колотило, словно от приступа лихорадки. "Какая же ты дура". Лелиана резала глотки, не задумываясь, она легко заканчивала чужие жизни и потом этими же, вымазанными в крови руками, молилась Создателю, складывая ладони в замок у собственного лба. Не было таких смертей, которых Лелиана не смогла бы себе простить. Но если бы здесь, сейчас — своими руками она убила этого Стража, то, вероятно, в минуту осознания вскрылась бы следом за ним. Однажды она уже смирилась с его смертью — не для того, чтобы сейчас, в ходе своей ошибки, из-за своей проклятой паранойи лишить себя всего того, что только что смогла обрести. Это было нечестно. Почему, демон раздери, она? Соловей сглотнула ком из слёз в горле, уверенно отдалившись от стража на несколько широких шагов, предупредительно закачав ему головой. Не нужно. Пожалуйста. Она едва-едва наскребла кончиками пальцев сил на то, чтобы подать голос. Осипший, как ей показалось, и севший. — Если я соглашусь, — Лелиана замерла, наткнувшись поясницей на преграду в виде перил, — то ты уйдёшь отсюда?
  23. Amariel Mirs

    Per te

    Как хорошо, что, вероятно, демон в шёлковых объятиях эльфийки никогда не познает, какая жестокость могла бы быть сокрыта в ласковом, светлом облике той девочки, что он помнил ещё с детства. Точнее, образ этот до сих пор хранила в себе память погибшего мужчины, которому ранее принадлежало сердце Амариэль. К коему припаяны были цели, мечты, мысли, желания. Прошли долгие годы с тех пор, как отгорело погребальное пламя, снедающее душу девушки, и из пепла чувства переплавились, переродились в нечто новое, вероятно, даже запретное, но теперь - принадлежащее иному существу, кое видеть и ощущать могла лишь медиум благодаря её уникальному дару. Если для иных визуальной разницы между Авеланом и Дариусом не было, для белой эльфийки она очевидна, и оттого спутать их между собой не представляется возможным. О том, сколько женщин (а может, и не только, но представить магистра Моранте мужеложцем для Эли было выше её сил) прошло через его постель, Амариэль не задумывалась и никогда не касалась этой темы, ранее считая её почти кощунственной. Да и какая разница, сколько их было, до того, как древнее эльфийское наречение коснулось ушей Мирс? Теперь этот опыт позволял творить с её телом некие невероятные для самой Амариэль вещи. Там, где пальцы Дариуса касались обнажённой бархатной кожи девушки, та покрывалась крохотными, но ощутимыми мурашками – смесь удовольствия и тепла, кажется, передававшегося от любимого ею мужчины к Амариэль. Происходящее отчасти казалось ей неким странным, дивным сном, порождением воспалённого разума – грезила ли она раньше об этом, представляла ли себя в подобных обстоятельствах, в руках человека, коего чем дальше – тем чаще видела издалека, как главнокомандующего, как человека, порождавшего суеверный ужас во врагах и воодушевление – в соратниках? Не только его тело, но и душа отзывались на её касания, казавшиеся самой Мирс неловкими, неуместными, неумелыми – лишь собственные инстинкты и реакции Авелана могли подсказать ей верный путь. Голос мужчины ласкал звук специфической вибрацией. Дариус мог ощутить, как замирает дыхание в её груди, когда демон говорит с ней, когда часть его сущности требует освобождения. Амариэль погрузила длинные, музыкальные пальцы во всклокоченные, белоснежные волосы мужчины, спустилась к линии роста на стыке с шеей, на чувствительный в обыкновении затылок, чтобы сомкнуть ладони и слегка, дразняще, потянуть его. Разве есть в этом мире мужчина совершеннее того, кому ты даришь себя без остатка, доверяешь, раскрываешься вопреки всему? Эли едва заметно сморгнула, уловив знакомую ухмылку на лице Авелана – незримую тень, точно присутствие Дариуса, вонзившуюся тонкой иглой ей в сердце. Разве не поздно теперь отступать, метаться перед образом прошлого и посулами будущего? Мог ли демон ощущать истинные чувства? Разве любил её тот Дариус Моранте, которого она знала? Если не любил – а Мирс знала это, остро чувствовала его отношение – как Авелан познал то, что испытывала к нему Амариэль, не молчаливо ли принимал жертву на пьедестал эгоистического самовознесения? Как известно, эгоцентрики любят не человека, но своё отражение в их глазах, их восхищение, упоение, преклонение. Вполне возможно, что это самообман, сплав животной страсти и самодурства демона. Но не здесь, не сейчас. Только не сейчас. Амариэль закрыла глаза, откинула голову назад, и платиновые волны волос заструились по усилившемуся, чётко очертившемуся изгибу спины девушки – она выгнулась навстречу губам Дариуса, извлёкшим из груди Амариэль тихий, мелодичный стон, полный томления. Розовые лепестки губ разомкнулись, её голос пролился, расцвечивая тишину музыкой отклика. Грудь девушки оказалась очень чувствительной, реагирующей на каждое движение языка Моранте. - Авелан, - не слово, а шёпот ветра, коснувшийся ушей мужчины. - Ma sa'lath. Чуть позже, когда он взял инициативу в свои руки, Амариэль вздрогнула, распахнула глаза, и он мог увидеть страх, расплескавшийся на дне чёрных жемчужин зрачков в золотом море радужек. Вместо ответа на заверение Авелана - шелест вздоха, немедленная реакция тела на движение губ и поцелуй, который, кажется, Амариэль ранее и вообразить себе не могла. Дыхание замерло меж её раскрытых губ, затрепетали светлые ресницы, пальцы конвульсивно сжались на покрывале, напряглись бёдра. Девушка боялась делать резкие движения, дабы не стеснить Авелана в его действиях, с силой прикусила нижнюю губу, но так и не смогла сдержать уже более явного, пусть и приглушённого стона. Позже, осознав, что более не сможешь сдерживать накатывающие, захлёстывающие с головой волны плавкого наслаждения, девушка одним рывком перехватила Моранте за запястья и потянула к себе, выше. Так, чтобы не глядя дотянуться наконец до единственной преградой между нею и великолепным, слепленным самосовершенствованием и безупречными генами телом Моранте, достойным кисти художников. Кистями, что очертят его рельеф, будут ладони Амариэль. И её губы, горячие и чуть припухшие, сейчас нашедшие рот Авелана. Их дыхание слилось, зазвучало в унисон, пот перемешался – сейчас они были практически на равной позиции, за одним лишь исключением. Девушка освободила его от остатков одежды и сейчас, по движениям Эли, Авелан мог осознать, что её колотит – не то от страха, не то от нетерпения, не то от накатившего, расплавляющего сознание адреналина. А быть может, от всего сразу – золотистые брови изломились, когда она наконец накрыла его бёдра своими, подалась вперёд, дабы почти бесконечно-тягучими мгновениями позже ощутить вспышку боли, пронзившую всё её существо, всё тело, исходящую от паха, где до этого сосредоточился жар. Преддверие сводящей с ума, ошеломительной волны экстаза, что захлестнёт обоих. Вскрик Амариэль прозвучал как гром после ослепительной вспышки в небе, и в нём были пронзительная боль и оплавляющее наслаждение. На плече и шее Моранте остались борозды, под ногтями девушки и по внутренней стороне одного бедра запеклась кровь.
  24. Действительно ли эта неугодная Создателю тварь защищала свою территорию или же просто решила выйти на охоту — тут сказать сложно и, скорее всего, узнать это и вовсе невозможно. Как минимум потому, что пасюк-переросток не спешил показывать свою разумность, если таковая вообще была. Однако для того, чтобы понять настрой твари, говорить с ней даже не надо было. С нечеловеческой скоростью созданиюе скакнуло сначала на скользкую стену, а уже оттуда — к Люциусу. Ни удар мечом, который как минимум должен был заставить обычное животное подумать дважды, прежде чем нападать снова, ни метательный нож, вонзившийся в плечо гуманоидному созданию, не остановили чудовище — оно с невообразимой лёгкостью отшвырнуло Люциуса в сторону ударом лапы в живот, выбив из лёгких воина воздух. Избавившись от этого препятствия на своём пути, крыса-переросток переключил своё внимание на второго воина… и ему уже повезло меньше. Чудовищная пасть сомкнулась на его горле, в два счёта прогрызая броню и превращая полный ужаса и боли крик в невнятное бульканье, сопровождаемое омерзительным хрустящим чавканьем. Монстр держал свою добычу крепко, да ещё и так, что делал из несчастного стражника своеобразный живой щит, закрывавший приличную часть тела крыса. Учитывая узкие и скользкие коридоры катакомб, попытаться достать чудовище мечом за таким прикрытием становилось уже несколько проблематично, в особенности памятуя о том, с какой скоростью эта махина передвигалась. Второй стражник, впрочем, как минимум попытался что-то сделать, но тем самым заслонил своим телом ещё часть туши противника — в этой части катакомб пройти рука об руку могло двое, не больше, да и то пришлось бы кому-то идти чуть позади. Впрочем, дальше — хуже. Вопль со стороны служанки-то утих, если не считать гулявшего по стенам эха и достаточно громкого шлепка падающего на склизкий каменный пол тела, но ровно в тот момент, когда крыс начал трапезничать стражником, истошный перепуганный вопль издала уже благородная леди. И мало того, что тем, кто пытался защищаться, очередной крик резанул по ушам, так крик и не думал прекращаться… только чуточку издалека. Со стороны лорда-канцлера, что буквально на мгновение отвлёкся в попытке угомонить супругу, послышалась отменная ругань. Воистину, такие выражение не пристало произносить человеку как статуса лорда Оррика, так и его набожности, но… Если выражаться не столь красочно, то лорд Джоффри был крайне огорчён тем, что его возлюбленная супруга изволила со всех ног побежать прочь от места расправы. А крыс, тем временем, решил поиграться с едой, первым делом с силой швырнув ещё тёплый труп с перегрызенным горлом ещё живому товарищу и тем самым сбивая очередного бойца с ног. Учитывая вес кучи уже неживого и недрыгающегося мяса вкупе с бронёй, в бой его живой товарищ вступит не скоро, когда счёт между жизнью и смертью идёт на секунды. Скорее всего, с оставшимися охранниками тварь расправится так же быстро… а потом примется за лорда-канцлера и его дочь, если только внезапно не решит броситься за более лёгкой добычей в виде кричащей от паники леди Оррик.
  25. Galakhad

    The demon in your eyes

    Стоило Мечнику услышать свое имя, как он моментально поднялся и отряхнулся, убрав за спину покоящийся рядом двуручник – даже засыпая в на первый взгляд безопасной обстановке, он предпочитал всегда иметь неподалеку оружие, которым он сможет защититься в случае нападения. Паранойя – неудобный союзник. Но иногда и удивительно-ценный. К образу эльфийки добавился и прекрасного вида посох, который отчетливо давал понять о роде деятельности его владельца. Как и о том, что связываться с ним может оказаться себе дороже. Хорошо, умелый маг в этом деле будет очень кстати – не раз Галахад, охотясь на малефикаров, испытывал трудности, которые при наличии мага рядом можно было бы избежать. В этот раз ему больше повезло. Он поднял взгляд на небо – уже стемнело. Это хорошо – местность за воротами частью города уже вряд ли принято считать, ее даже не освещают – а посему тьма сможет скрыть их продвижение. Если, конечно, никто не будет смотреть на них оттуда. А вот новость о том, что некие вооруженные люди будут ходить за ними по пятам и присматриваться к происходящему, радости у Мечника не вызвала. С обществом Амариэль он был готов мириться, даже уже в какой-то степени привык – она уж точно все правильно поймет, если Возмездие вырвется на волю. Ей-то вреда он не причинит и после появления Надежды он был в этом уверен. А вот солдаты… Кто знает, что взбредет им в голову. К тому же их происхождение… Даже у нейтральности Галахада по отношению к политике были пределы. Он всегда думал, что Тевинтерцев намеренно демонизируют из-за их прошлого и контакта с церковью, однако рабство и магократию в их стране никто не отменял и такие вещи не находили у него позитивного отклика. - Ты точно уверен, что это хорошая идея? Солдаты Тевинтера, причем в чужой и столь фанатично веной этой “Церкви” стране… Опасные союзники. Галахад промолчал, так как выбора особо не было. В любом случае – что они могут ему сделать, если что-то пойдет не так? Максимум – попытаться убить. Но у него был целый арсенал приемов, способных отчетливо дать понять, что лучше просто оставить его в покое да пойти своей дорогой – свою жизнь он точно дешево не продаст. Да и Амариэль пока не делала ничего, что могло подорвать его доверие. Стало быть, решено. - Хорошо, пусть делают что хотят. Но если они решат напасть на меня – я убью их. Имей это в виду. С этими словами он развернулся и проследовал по направлению к воротам. Местность за городом встретила их тишиной, нарушаемой лишь шумом колышущейся на ветру листвы и стрекотом насекомых в полях вокруг. Луна медленно поднималась, знаменуя наступление ночи, в то время как солнце, будто побежденное своей сестрой, бежало за линию горизонта, окрашивая близкие к нему облака оранжевым цветом. Все как-то непривычно, мирно до нелепости, особенно учитывая обстоятельства, что привели их сюда. Дух наблюдал за происходящим его глазами и молчал – он постоянно изучал мир смертных, ибо не знал даже ребенку понятных его законов. В связи с этим свет Луны всегда казался ему странной игрой противоположностей – да, под ним все видно. Только вот видно едва и он не понимал, почему. Галахад пытался объяснить ему, что луна отражает свет солнца, но не преуспел, ибо, видимо, им не дано полностью понять друг друга. Да и, говоря на чистоту, в астрономии Черный Мечник был так же хорошо осведомлен, как в магии. То есть почти никак. Дорога была все еще в хорошем состоянии – только-только начинала зарастать на некоторых участках. Это говорило о том, что данная часть города была заброшена сравнительно недавно. И действительно – Галахад на рынке лишь краем уха слышал слухи о том пожаре, произошел он где-то полтора месяца назад. С тех пор люди стали более осмотрительно относиться к огню. В Денериме, помнится, с этим было все очень строго – вплоть до крайне серьезных мер наказания, ибо огромные части города состояли из деревянных строений и даже незначительное на первый пламя могло повлечь за собой настоящее бедствие. Собственно, этот выгоревший район был ярким примером того, как цепная реакция лишила многих людей жилья. Вокруг обгоревших зданий находиться было почти что физически неприятно. Запаха гари хоть уже и не было, однако подобные разрушения выглядели удручающе. Вокруг не было ни души и лишь оставленные повозки, проржавевшие и брошенные инструменты, линии заборов, да редкие участки строений, помилованные огнем, напоминали, что это место было обитаемо не так давно. Однако… Было кое-что еще. Такое едва заметное, почти неуловимое чувство, исходящее непонятно откуда. Ему уже приходилось с ним сталкиваться ранее, во время охоты на малефикаров. Магические потоки. Будучи Воином Духа, Галахад чувствовал их, ровно как и проявления демонов и духов в их мире. Эта способность очень часто помогала в именно такого рода поисков, когда перед тобой большая, открытая местность, но ты не знаешь, с чего начать. Галахад стал по очереди приближаться к различным зданиям – ощущение делалось то сильнее, то слабее. До тех пор, пока минут через десять ему не удалось напасть на верный след. Чутье вело его веред, вглубь выжженных остовов домов до того момента, как не стало уже практически осязаемым у одного из них. Не нужно было стучаться, чтобы войти внутрь – не было даже двери. Как и крыши. Как и больше части стен. Недолго обследуя комнаты, он вышел к одной из них, в которой не было ничего примечательного… Кроме прожженной ткани, которая валялась на полу как бы невзначай. По мере приближения к ней ощущение магии усиливалось и Галахад отодвинул ее, обнаружив спрятанный люк, ведущий в подвал. - Вот оно что… Видимо, это – и есть наша цель. Там что-то происходить. Будь начеку. Как только он, усилив себя с помощью энергии Тени, сорвал простенький замок, который находился в на удивление хорошем состоянии для сгоревшего дома – и открыл люк. И уже сразу можно было понять, что здесь что-то не так. По запаху. Да, они все еще были на поверхности, но уже сейчас в воздухе Галахад ощущал нечто очень знакомое. Так пахло разложение. Черный Мечник моментально спрыгнул вниз, не теряя времени на то, чтобы спуститься по лестнице – и уже по приземлению заметил странное свечение. Причем подвал был не сказать чтобы заброшенным – вдали даже горели факелы, если судить по игре света. Остальное пространство подвала было абсолютно-пусто. Но то, что было в конце пути... У магии, как и у всего на свете, есть своя темная сторона, и в этом зрелище она проявлялась в полной мере. Галахад не мог сказать, что он видит перед собой, но это отчетливо и ясно вызывало в нем ненависть. Ибо лишь одним путем могло свершиться такое, а значит, их поиски отчасти завершены. На полу и стенах были начертаны какие-то символы и узоры, которые, казалось, мерцали в свете факелов неестественными цветами. И начертаны они были, судя по всему, кровью. Магические потоки оказались столь сильны, что были видны отчетливо, причудливыми змеями вились вокруг определенных символов и иероглифов, а в центре всего этого безумия находилось изувеченное тело убитого, что парило в воздухе, удерживаемое какой-то противоестественной силой. Судя по тому, что убийца сделал с несчастным, ритуал не нес в себе ничего хорошего. - Это… Это омерзительно. Судя по всему, какой-то ритуал, но… Галахад, я чувствую, что завеса в этом месте слабеет. – сказал Возмездие с нескрываемым отвращением в голосе. – Ты понимаешь, зачем это может быть сделано? Галахад не нашел ничего лучше, чем обратиться к своей спутнице – сам он вряд ли поймет, что с этим делать и стоит ли к этому вообще прикасаться, дабы не усугубить положение. - Амариэль, это… безумие, способно вызвать в наш мир демонов?
  26. Narrator

    X. Рубиновый рассвет

    — А можно ли вообще быть готовым к отражению нападения этой махины?! Ибо отражение нападения дракона — это весьма оптимистичная мысль, которая далеко не всегда становится реальностью. Эти чешуйчатые твари не так давно вернулись в Тедас, чтобы все поголовно знали, как с летучей ящерицей вообще расправляться нужно. Высшая драконица, оставляющая после своего гона полыхающие разорённые деревни — явно не повсеместное явление, чтобы к нему регулярно готовиться. Ведь подготовка — это сотни и больше золотых, которые можно потратить на другие нужды государства или поселения. А на города драконы и вовсе не нападали: единственным реальным нападением вернувшихся из небытия хищников была атака на Вал Руайо, и то это были проделки магов крови, а не желание поживиться собравшимися верующими. Драконы не прилетали в города… и поэтому города обычно не были готовы. Старкхэвен, конечно, подготовился по мере возможности, но те воины, что видели дракона над Минантером понимали — этого недостаточно. Потому что при всём желании баллисты на стенах не повернуть достаточно быстро, чтобы сравниться со скоростью летящего в воздухе зверя, а луки и арбалеты скорее всего попросту не пробьют покрытую блестящим красным лириумом чешую. Но никто не мешал попытаться, верно? Чёрная тень крыльев заслонила бы солнце над городом, не будь оно сейчас сокрыто дождевыми тучами. Зверь резко спикировал из облаков и звенящий грохот его пагубного дыхания обрушился прямиком на один из жилых кварталов города, после чего дракон с совершенно издевательской маневренностью взял вверх, увиливая от плевков баллист. Совсем немного не попал, сказал бы любой из стрелков, раздосадовано… но цель была куда дальше, чем кажется. Тут речи не было даже о вероятности полноценного попадания. Поблескивая краснолириумной шкурой, драконица подлетела к одной из башен внутреннего круга городских стен, с которого весом своей туши смела и всех находившихся на ней солдат, обрекая их на не самую приятную встречу с гравитацией, и стоявшее на ней орудие. Но опасно были не столько те разрушения, что тварь причиняла, сколько тот факт, что сейчас морда твари была обращена прямиком на жилые кварталы. Существо пока что медлило, не спеша в очередной раз изрыгать стеклянное алое пламя, но от этого лишь больше складывалось впечатление, что тварь не вела себя серьёзно. Она словно бы играла, наблюдая за паникой, наполняющей улицы и слушая вопли, от которых воздух звенел. Наконец, грудь драконицы раздулась, она чуть отвела голову назад… И не выдохнула, повернув голову в сторону того, что её в этот момент отвлекло. Ровно в этот момент в её бок вонзился выстрел из баллисты — промедление дало одному из стрелков достаточно времени, чтобы поспешно развернуть орудие в сторону нападающей твари. Вот только проблема была в том, что здоровенный болт, вроде бы вонзившийся в бок, торчал из покрова красного лириума, что вместе с чешуёй защищал тушу драконицы. Ящерица, судя по всему, не особо была впечатлена и дёрнула лапой, сбивая болт баллисты с себя словно назойливого комара. Затем, издав звук, который можно было бы сравнить с недовольным ворчанием, драконица вновь поднялась в воздух, в очередной раз увиливая от нескольких снарядов.
  27. Darius Morante

    Per te

    Когда-то давно после сотворения Завесы он был потерян и дезориентирован, не знал куда ему идти и что делать без того, кто мог бы указать путь. Потом он осознал, что сам способен выбирать этот путь, принимать решения и смотреть, что из этого получилось. Впервые за тысячи лет он почувствовал себя свободным и понял, что больше никогда не позволит возникнуть чувству чужой власти над собой. Но та власть, которой обладала над ним малышка эльфийка, была ему в радость, теплом растекаясь по человеческому телу, что стало ему родным. Смешно, что именно хрупкая Амариэль стала той, кому он готов был вручить то, что было у него вместо сердца. Отдать любые ключи от своей сущности, позволить ей вести себя и властвовать над ним. Он был королем Тени, но она — его реальной королевой. Той, за кем он пойдет куда угодно, встанет на ее защиту и постарается уберечь ее теплый свет от всего земного мрака и зла. Если ему суждено жить среди смертных, то с ней. Если смертные возвысят его сами — он поднимет на пьедестал и ее, вопреки всем. Потому что она — его, а он — ее. И он доверял ей, всецело и безоговорочно. Зверь в нем рыкнул, стоило нежным, но сильным бедрам сомкнуться на его талии. Мышцы пресса напряглись, электрические покалывания под кожей следовали за прикосновением девчачьих пальцев, выражаясь едва заметной вибрацией от прерывистого дыхания и звуков, что человеческое горло было не способно попросту воспроизвести. Все изменилось, было другим. Он чувствовал четче и острее, чем прежде, сильнее, чем когда-либо. Дариус не был сторонником целибата, а Авелан не отказывал тем, кто просил и предлагал. Но Эли была другой. С ней или из-за нее, а может и все вместе, но было другим. Ему казалось, что он забывал дышать и голова кружилась от того, как чувства — яркие, мощные, сбивающие с толку и одновременно дарующие ему невероятную силу, какой он не знал прежде — могли сочетаться с физическими прикосновениями. Одно переплеталось со вторым, превращая давно изученное и понятное в нечто совершенно новое, неизведанное, интригующее. Он прикасался к разным девушкам и чувствовал нежность их кожи, зверь запоминал их запахи и вкус. Прикасаясь к Эли он чувствовал горячий бархат на кончиках огрубевших пальцев, упивался непередаваемым ароматом ее кожи, столь изысканным, неповторимым и запоминающимся. Все казалось блеклым и безвкусным на ее фоне, она занимала его мысли и наполняла пустоту его существования собой. Ничто не имело больше значения, кроме его Амариэль. Авелан кривовато улыбнулся — такой до боли знакомой улыбкой, совсем как настоящий Дариус — Эли наверняка помнила этот изгиб губ, который бросал вызов. Совсем как много лет назад, когда они проказничали и наследник Амадеуса провоцировал девчушку на разного рода глупости. Так и тут, стоило ее пальчикам зацепиться за край брюк — улыбка эта хоть и была провокационной, но взгляд голубых глаз, радужка которых окрашивалась огненным кольцом, свидетельствовавшим о том, кто здесь на самом деле, обдавал жаром совсем не невинных шалостей. Его забавляла и умиляла реакция, тот легкий испуг, когда рука поспешно отдернулась. Стоило признать, ему и самому было чуточку страшно. Не за себя, за нее — как и всегда. Запах ее невинности кружил голову и одновременно предупреждал его: «будь осторожен». Возможно, окажись он в другой ситуации, то уже спасовал бы. Сама вероятность того, что он причинит ей боль — он знал, так бывало в первый раз у девушек — пугала его и вызывала отвращение к самому себе. А с другой стороны он бы никому и никогда не позволил бы взять то, что считал своим, взять ее. Чтобы у нее был кто-то другой, кто-то, с кем она познала бы то, что считалось в некотором роде у смертных особым таинством и чуть ли не священным ритуалом. Сама эта мысль поднимала в нем волну ярости, сменяющуюся горячим жаром по всему телу. Он не был лучшим партнером для нее сейчас, но он был единственным ее возможным партнером. Потому что остальных он бы просто убил. Мог ли он сдержаться? Смягчить неизбежное? Сама его суть растворялась в свете эльфийки, отметая непривычную и чужеродную неуверенность. Он обуздал требовательного зверя, став для нее кем-то лучшим. Кем-то способным быть человечным и терпеливым, кто позволял Эли исследовать его так близко, как никогда она еще не подбиралась. Авелан прерывисто вдохнул, ощутив ее губы на шее — волна невыносимого жара пронеслась сверху вниз, концентрируясь в одной пульсирующей от напряжения точке. Он чуть крепче обхватил тонкую девичью талию, тело следовало за желанием, прогибаясь под лаской. Взгляд его был затуманенным в пылу горящего огня, который он не скрывал от нее. Она сделала это с ним и имела полное право знать о своей победе и его сокрушительном поражении. Ее власти над ним. Стоило шелку ткани исчезнуть, как обрушились последние стены и упали последние барьеры, сдерживающие его. Зверь требовал и бесновался, сходя с ума от того, что видел и чувствовал, но Авелан был сильнее первобытного инстинкта, хотя сдержаться ему было чрезвычайно сложно. Он дал сам себе слово, он сможет быть для нее человеком. Хотя бы на грани между демоном и человеком, не пугая жестокостью и силой и не подавляя. Но как прекрасна она была! Сколь нежна и бела ее кожа, как очаровательна россыпь маленьких родинок на обхватывающих его бедрах, к которым так и хотелось прикоснуться — кончиками пальцев, губами, языком, выводя узоры и слыша, как у нее перехватывает дыхание. Взгляд сам собой задержался на груди, на призывно торчащих сосках, жаждущих его внимания. Он сглотнул и моргнул, будто не верил тому, что видит. Будто видел впервые, будто был юнцом. Может быть существа Тени были бесполыми, может быть… но он был другим, он был мужчиной и как любой мужчина реагировал на любимую женщину. Усилие, чтобы оторваться от созерцания как отдельный вид пытки. Авелан коснулся ее щеки, ласково и любовно обводя точеные черты лица той, которую полюбил. Провел подушечкой большого пальца по нежным, чуть припухшим от поцелуев губ, очерчивая их контур. Столь манящие и соблазнительные, что перехватывало дыхание. Еще чуть ниже, пока не дошел до подбородка, приподнимая ее голову и ловя взгляд золотистых глаз. — Ты уже делаешь для меня все, vhenan. Ты не представляешь, как сильно я желаю тебя, но… — голос его был хриплым и грудным, отдавая заметным эхом и вибрацией присущих субгармонике демонов. — … но твое удовольствие для меня важнее всего прочего. Он сойдет с ума, определенно. Как только она будет задыхаться в его руках, не способная сдерживаться. Как только ее пальцы зароются в его волосы, а ноготки вопьются в кожу, оставляя следы свидетельства той страсти, которую они делили на двоих. Одна мысль об этом и он уже готов был содрогнуться в экстазе, но что ему теперь мысли, когда была возможность испробовать ее всю, без остатка, в действительности? Демоны ведь так стремились к чувствам и ярким эмоциям, к тому, что реально. Разве не в этом была суть? Она была реальна и она словно бы была повсюду. Авелан приподнялся, перехватывая Эли одной рукой и невозмутимо переворачивая практически невесомую для него эльфийку на кровать. Такая маленькая… И вся его. — Ты само совершенство. Он был искренен и открыт, говоря то, что чувствовал и как считал. Почти мурлыкал, упоенный. Взгляд скользил по телу Амариэль, совершенно бесстыже и обжигая неприкрытым желанием обладания и некоторой доли собственничества. Эти завораживающие изгибы тонкой талии, эти бедра, снова вверх к очаровательной полной груди. Идеальна. Восхитительна. Его. Он медленно наклонился, не обременяя ее своим весом, но давая знать, сколь он близко и как горит его кожа. Как жарко ему в ее присутствии, как никогда прежде не взирая на его огненную природу. То был другой жар, порожденный искренним и незамутненным желанием. Целовать ее — словно тонуть в раскаленном золоте и не желать спасения. Авелан вдумчиво исследовал ее губы, то касаясь их языком, то осторожно прикусывая, ловя ее дыхание и сам дышал ей, пока правая рука медленно скользила сверху вниз, очерчивая изящный силуэт, накрывая бедра, скользнув в какой-то момент вниз и ухватившись за не менее очаровательную попку, приподнимая и прижимая к себе. Отпустить ее губы казалось преступлением, но был его черед изучать Амариэль по-новой, с той стороны, с который Дариус даже не осмеливался в дерзких местах ее рассматривать. Острое ушко столь соблазнительна… дорожка по шее вниз, короткий хищный взгляд на грудь и его губы находят искомое, смыкаясь на нежном бутоне соска. Кончик языка обводит по контуру ореола, короткий и полный трепета легкий прикус. Авелан глухо взрыкивает, чувствуя ее податливое тело как никогда остро. Он может любить ее вечно, но это далеко не конец. Пальцы сжимаются на ягодице, притягивая еще ближе, чтобы она своим лоном почувствовала его возбуждение — так близко и одновременно далеко. О, как он был рад, что Эли оставила на нем штаны, которые хоть чуточку заставляли его теперь оттягивать момент и сдерживаться. Другая рука накрывает вторую грудь, грубоватые пальцы бывалого воина скользят по нежной тонкой коже, повторяя движения языка с другой стороны. Зверь беснуется и требует, но еще рано. Авелан полуприкрытым взглядом смотрит на грудь, оставленную на мгновение в покое. Дует на влажный после ласки сосок и получает особое удовольствие от реакции. Ловит жар в топленом золоте ее глаз и отвечает на него улыбкой жаркой и тягучей, предрекающей длинную ночь, где им не будет холодно. Спускается ниже, целуя животик, приподнимает ее бедра, наконец-то добравшись до этих соблазнительных бедер с россыпью родинок. Один поцелуй, второй — все медленно, растягивая удовольствие, прислушиваясь к реакциям и дыханию возлюбленной. Ее сводящий с ума запах, столь сладкий и желанный, совсем рядом и зверь требует пуще прежнего. «Не сейчас». Он не спешит, желая покрыть поцелуями каждую клеточку ее совершенного тела. Изучить каждую родинку, найти каждое место, где особая реакция, особые прерывистые вздохи. Он хочет узнать ее всю, целиком, без остатка. Упиваться ею. — Не бойся, vhenan, — шепот на грани едва слышимого, сопровождающийся глухим урчанием как у большого и крайне довольного кота. Один поцелуй чуть выше, еще выше. Пока он не добирается до самого сокровенного, медленно склоняясь и касаясь сначала губами нежных складок, а потом и языком, наконец-то пробуя ее на вкус и удерживая ее бедра мягко, но уверенно, чтобы не позволить ей вырваться. Что-то щелкает в его голове, раскаленным железом расчерчивая тысячелетия существования, всю его память на две части. Ее вкус сводит с ума и одновременно усмиряет зверя внутри него. Отпечатывается на рецепторах, заполняет сознание и является самым совершенным из всего, что он пробовал. Она его, только его, это бесспорно как вечность. Ему хочется стонать самому от того удовольствия, которое вечной памятью будет на кончике его языка, что исследует Амариэль настойчиво и упиваясь происходящим. Она принадлежала ему. Но куда больше удовольствия он получал от осознания, что в эти мгновения он принадлежал ей без остатка.
  1. Загрузить больше активности
×
×
  • Создать...