Перейти к публикации
Поиск в
  • Дополнительно...
Искать результаты, содержащие...
Искать результаты в...

God of the Jilted

Walter Erwin Kratz

137 просмотров

«Пропавший без вести на вечной войне
Лишённый гордости, сгнивший в тюрьме
Вместо возмездия жалкая месть
Моё поколение несёт тяжкий крест...»


img161.png.83a1f6a62d8dad6c2e3b015053023f20.png.c24cbc55d68152dae72e2875fd2d8986.png.603477573f45a58837c22441d64accda.png

- Я останусь.

 

Ульрих смотрит в оленьи — чрезмерно, по-детски наивные — глаза целителя без всякой опаски: он не тот, кого можно напугать — так, даже самыми тёмными ритуалами. Заставить злиться, возможно. Безусловно смотреть с отвращением. Даже сочувствовать. Но не бояться. Боялся бы, если не смог. Ушёл, трусливо опустив руки, внушил себе, что это не его дело, не его компетенция. А потом цедил кровь с собственных рук. Сказать «я сделал, что мог» куда проще, чем плюнуть. Невмешательство — не его принцип. Тексты говорят, когда-то не был и принципом Торниса.

 

- Я умею лечить. Немного. Грубо, но эффективно. Не травой, конечно. Зелья — не моя компетенция. Но магия… вся ваша.

 

Протягивает руки, со звоном оставляя на пороге металл перчаток: нет времени на обработку курительной смесью из лисьей лапы, ромашки и спирта, как и на смену доспеха на что-то хоть немного помягче. Нет времени даже всё обсудить. Ульрих стягивает растрепавшиеся длинные волосы грубой, видавшей виды и самые тёмные углы подземелий бечевкой, заправляет под обруч всё, что осталось, — лишь бы не лезло в глаза. После выливает на тонкие, крючковатые пальцы с поломанными ногтями склянку с лечебным зельем. Не хватало ещё что-нибудь занести. Каждому из.

 

- Командуйте.

 

С ватой в ушах Ха Лир не услышит ни еле заметной дрожи в единственном — на грубом, ломаном ашдааре, подслушанном из разговорника Луция — слове, ни богопротивных, кажется, даже здесь, средь духов и лис, молитв Времени. Хорошо. Чужая жизнь важнее навязанных правил. Ульрих мог бы звать Триединого, но… нет смысла. Дракон не давал ему этих сил. Ему пусть помолятся остальные. Это всё, что осталось. Сидеть, как на иголках, и ждать результата. Лучшая форма пытки. Он завопил бы через пару часов, ещё через пару — снёс крохотную землянку, лишь бы знать что и как и не нуждается ли кто в помощи. Эгоистично, но факт. Проще действовать.

 

Лиире, наверное, хуже всех. Она могла бы быть на месте Целесты. Или что пострашнее. Кто знает, не захочет ли Волк использовать её странную связь с ещё более странной сущностью. Ей бы помочь, утешить, поговорить. Но не сейчас точно. Жаль, нельзя быть в двух — трёх, всех? — местах одновременно.

 

Морщится, подавая очередную траву, — для него они все одинаковы, трава и трава — помогает чертить мелом, красным камнем и пылью из серебра ритуальный круг. Пока стучат в бубен, прячет меж пальцами крохотный бриллиант: вытаскивать нужно тотчас. Запределье затягивает. Вдруг кому-то с той стороны не захочется отпустить. Ещё один, куда больше, в одном из подсумков. Если матку порвёт на части и придётся сшивать обратно. Там же кишечник, почки… Мерзко. Но такова работа целителя. Что он не видел? После трупа Алонсо спустя восемь часов — тем более. 

 

Хорошо так, а не через дюжину дней. У него нет сил спасти всех. Но каждая смерть кажется результатом ошибок. И их может стать больше, если они в скором времени не найдут Волка и его пешек. Желательно, всех. Даже без «наставника» они будут угрозой. Неорганизованной, оттого — даже более опасной. Такие совершают ужасные вещи из желания продолжить дело и отомстить. 

 

Месть безумца на вкус как прогнившая венозная кровь. Вместо железа отдаёт падалью.

 

Помогать с поддерживающим плетением даже проще, чем плести самому. Пусть с рук Ха Лира исходит чуть приглушённый зелёный свет, из его же — ослепительное золотое сияние. Они колдуют по-разному, слишком. Явно, что травник не жрец. Может, что-нибудь друидическое? Или что-то запретное. Ульрих не знает, потому спустя пару часов подготовки без зазрения совести предлагает свою кровь для передачи в чужое тело. У него её много: не обращая внимания, льёт в каждом бою в авангарде. Она человеческая. К тому же — так говорят — любой тёмный ритуал лучше идёт с кровью девственницы.

 

Ха Лир отказывается весьма однозначным и жёстким жестом. Хорошо.

 

Ульрих хмыкает, удовлетворённо кивая, даже сквозь призму волнения: — особенно через неё — значит, у того есть принципы. С другой стороны, нужны ли они? Он знает, как это — отнять что-то, но дать ещё больше. Часть заклинаний построена именно так, на равновесии. Они же самые мощные. Бриллиантами отделаться не везде. Но лучше ими, чем чужими жертвами.

 

Значит, обойдётся чем-то попроще. Вопрос, выйдет ли?

 

- Я могу… Лечение. Её. Вылечить.
- Подожди.

 

Ха Лир хватает себя за руку и кивком указывает на Целесту. Этого достаточно. Ульрих знает, какого это чувствовать поле боя — даже такое — и двигаться по наитию. Хватает и держит, крепко, с нечеловеческой, точно не его, силой, видит, как та кричит, будто в припадке, в одержимости, выгибается, как змея, желая вырваться. Больно, очень. От воспалённого тела исходит жар и холодный пот лихорадки. Где-то в глубине души клинит, как тогда, в склепе и в лабиринте. И на самом деле много где. Он до крови закусывает губу и наклоняется. Смотрит в глаза. Слышит тонкий писк-крик на грани сознания. Только бы выжила.

 

- Послушай…

 

Глупо, ей явно не до того — вряд ли поймёт, вряд ли вспомнит, но он тоже не создан из стали. А когда говоришь становится легче. Неважно, кто сейчас слышит. Диалог с собой — ставшая вредной привычка. Кто-то скажет — это болезнь; кто-то — всегда есть Боги. Но сейчас Ульриху всё равно до Богов. Услышат — прекрасно, а нет — бриллиант всё ещё болезненно царапает гранью под пальцами. В этом сомнений нет. Такая сила — только его. И точно не зависит от случайности или прихоти.

 

- Харольд беспокоится о тебе. Пока мы шли из лесу, он так смотрел… Мы выкопали его из-под снега. Почти забыли, представляешь? Но он сейчас жив. В таверне. И, наверное, вместе с моими сидит где-то в тёмном углу и смотрит в окно. Я слышу их проклятья. Прямо к луне и звёздам. «Эй, ты не можешь плыть побыстрее» или «зараза, кто вообще придумал понятие ждать». Но больше всего я не завидую трактирщику. В такое время он уже разводит пьяниц и закрывает таверну. А сейчас — сиди рядом с этими. Ну точно наделают глупостей. Любые приезжие делают глупости. Особенно, такие как мы, да? Как их называют… авантюристы? Никогда не любил это слово. «Исследователи» мне нравится больше…

 

Выдыхает, поднимая глаза; перед ним Ха Лир рисует на животе рунами, а потом давит. Это не его ума дело. Его — держать. Её и себя в руках. Ведро всё ещё близко, но какой же позор — выблевать остаток раннего ужина и откинуться прямо во время операции. Так себе из него выйдет помощник. Потом даже не посмотришь Лиире в глаза. Она сильная, а он — слаб. Она бы точно справилась.

 

- … Мы видели огромную жёлтую дорогу. Множество животных идут на юг. Травоядные, хищники, птицы. Они… Забавно, да? Чтобы выжить, объединяются даже те, кто, казалось бы, должен друг друга ненавидеть. Всё, как у людей. В нашей и их природе. Только у нас нет таких лис. Которые и заметут следы, и поведут. Я ещё ни разу не встречал кого-то, способного на подобное...

 

Из чрева вырывается слизь из чёрного марева, крови и клубка иномировых змей, и Ульриха всё же ведёт: к горлу подступает ком желчи, а комната начинает медленно вращаться перед глазами, стягиваясь в одну точку, давить и так чрезмерно низкими потолками и узкими стенами. Он чувствует, как стучит у самой шеи подскочившее сердце, но заставляет себя дышать. Сначала отрывисто, резко, потом — дольше, медленно. Это помогает успокоиться. Смотрит с прищуром, чувствуя отторжение, но не отводит взгляд. Не разжимает рук.

 

Он запомнит это. Так хорошо, как сможет. Каждую каплю склизкой чёрно-бордовой дряни, каждую новорождённую чешую, каждую голову. Каждый неуслышанный крик. Каждую минуту чужого страдания. А скольким ещё не повезло? Сделавший это поплатится. Сколь бы не имел права. Сколь бы не хотел сделать лучше. Сколь бы не просил выслушать, вызывая жалость очевидно слезливой историей. Таких мало просто убить. Будет на то Воля Торниса, Ульрих узнает всё. Разрежет и сошьёт наоборот. А потом тело заберёт Лес Иллюзий. Пожалуй, ему эта тварь принесла куда больше вреда, чем людям. 

 

Пусть платит за каждый счёт. А платить есть за что.

 

- Я обещал Тайпану, что помогу с лекарством. Не знаю, можно ли это считать помощью, но…

 

Целитель уходит куда-то на задний двор, после чего Ульрих всё же позволяет себе разжать руки и сползти по стене, осев рядом, на грязный, окровавленный пол. Спустя мгновение — или целую вечность? — закрывает глаза, касаясь куда нежнее, с хрипом выпускает с пальцев накопившуюся энергию. Срастить кости и мышцы, за болью облегчить боль. Таким, как он, это проще, чем кажется. Нечто естественное, как дыхание. В конце концов, он может лечить. Для того и остался. 

 

Губы растягиваются в еле заметной уставшей улыбке. Чувствует, как медленно бьётся в тонких запястьях пульс, а грудь вздымается от тяжёлого, надсадного, но всё же дыхания.

 

- Будет должен, - знает, Целеста уже точно не слышит, отключилась от шока, но не досказать не позволяют манеры, и религия. - Я помолюсь за тебя Торнису.

 

- Мы закончили, Вам…
- Да. Я знаю.

 

Ха Лир возвращается незаметно, очевидно, желая всё же выпроводить помощника. Ульрих кивает, даже не поднимая на него глаз, встаёт, всё так же по стенке, шипит на резкую боль натруженных мышц, подбирает перчатки. Уходит, не прощаясь, даже не оборачиваясь — они ещё встретятся. Им всем нужен отдых. Тем, кто ждёт, — тоже. Даже больше, чем ему. Он чувствует себя смертельно уставшим, но удовлетворённым. Остальные же всё ещё сгорают в неведении...

 

***

 

… Свежий, морозный воздух рассвета щиплет лицо, а первые лучи бьют в глаза и слепят так, будто он — дроу и никогда не видел поверхности. Больно и хорошо. Ульрих останавливается на мгновение, подставляя лицо всему. Нужно перевести дух прежде, чем его примет тёплое одеяло таверны, а спутники накинутся с расспросами. Хотя бы немного побыть одному. Хочется сытно поесть, выпить горячего чая с клюквой и мятой, а потом заснуть на три года, но больше всего — лечь прямо здесь, на мёрзлую землю, и разрыдаться, как тупому маленькому ребёнку, свернувшись калачиком.

 

Ульрих стискивает кулаки, выдыхая, трясёт головой, лишь бы избавиться от подобного низменного желания: осознание, вместе с большинством чувств, как всегда приходит куда позже свершённого. Он не сделает этого. Чего ещё. Гордость и доброе имя дороже. Только касается тонкого камня серьги-передачи, как обещал, будит Вэла единственной фразой:

 

- Мы справились.

 

Забытый уже бриллиант идёт к остальным, обратно в подсумок. Голос даже почти не трясётся, пока он дойдёт — перестанет совсем. Останется только радость того, что всё хорошо.

 

Останется только уверенность.

 

img16.png.14a2a34bce4ea4a3bf1bb79677e4da8a.png.7fe48077385496321ce3db468f835d50.png.ef4762abac3d93e94a53a6dad7fa2a05.png

  • Like 1


0 комментариев


Рекомендованные комментарии

Нет комментариев для отображения

×
×
  • Создать...